§ 22. ЖЕНЫ ДЕКАБРИСТОВ В СИБИРИ

Верным своей двуличной политике остался Николай I и в вопросе о поездке жен декабристов за их осужденными мужьями в Сибирь. Он тщательно скрывал свою истинную роль в этом деле, но архивные документы разоблачили его.

Но в деле жен декабристов такая роль царя производит еще более отвратительное впечатление, так как она вырисовывается на общем очень ярком фоне смелого и героического поведения женщин, имена которых вписаны в историю рядом с именами их мужей.

Вписаны имена этих женщин не как участников заговора и восстания 14 декабря 1825 г. Ни одна из них не была членом тайных обществ первой четверти XIX в.: в то время русские женщины стояли еще слишком далеко от всякого участия в политической жизни. Круг их интересов не выходил за пределы домашней, а также светской жизни, поскольку они принадлежали к дворянским и аристократическим слоям.

Совершенный ими подвиг следования за мужьями на каторгу был вызван не политическими мотивами, а объяснялся чувством долга, любви и самопожертвования русских женщин.

Но мы считаем неправильным общераспространенный взгляд,

Декабристы Якушкин, Бобрищев-Пушкин и Кюхельбекер на Петровском заводе. Из третьего сборника «Памяти декабристов», изд. Академии наук., Л., 1926.

что ни одна из этих женщин не знала о готовившемся восстании. Многолюдные и бурные собрания декабристов происходили также и в квартирах женатых членов общества. Мы знаем, что собрания происходили, например, в квартире Рылеева, в имении Давыдовых— Каменке, затягивались далеко за полночь и, надо думать, что хозяйки дома, жены декабристов, не могли не слышать бурных споров. Об этом находим прямое признание в воспоминаниях жены Анненкова. В ее записках, составленных уже после возвращения из Сибири, читаем: «К нему (т.

Из напечатанных А. И. Герценом за границей записок декабриста Николая Бестужева видно, что Рылеев сам осведомил навестившую его мать о своем участии в заговоре. Знала об этом и жена его. Решительное собрание перед 14 декабря происходило в квартире Рылеева. Жена умоляла его не итти на гибель и, прощаясь с ним перед его уходом на площадь, упала без чувств [116]. Не участвуя в заговоре активно, но зная о нем в той или иной степени, жены декабристов становились, говоря юридическим термином, «недоносительницами» и «укрывательницами» важнейшего государственного преступления. Не привлеченные к ответственности вместе с мужьями, жены разделили с ними тяжесть ссылки на каторгу и на поселение, шли рядом с ними на всем протяжении их тернистого пути.

Русская передовая общественность расценила эту добровольную каторгу как великий подвиг русской женщины. Но иначе расценивала свое добровольное следование за мужем в далекую Сибирь жена одного из декабристов — княгиня Волконская. Она не видела в этом ничего особенного и указывала, что 5 тысяч русских женщин идут ежегодно за осужденными мужьями в ссылку на рудники и поселение. Это были жены крепостных крестьян и рабочих. Нельзя не признать, что эти скромные слова в устах аристократки звучат в высшей степени подкупающе. Она говорила их, уже пройдя бесконечно долгую и тяжелую житейскую школу каторги и поселения не только с декабристами, но и с представителями общеарестантской простонародной массы.

Но подвиг жен декабристов, в противоположность распространенному мнению, состоял не только в акте их самопожертвования для облегчения участи дорогого, любимого человека, но и в широком общественном значении, во-первых, самого факта следования за политическими врагами царя и, во-вторых, в их работе в местах ссылки.

В. Н. Фигнер писала: «Духовная красота остается красотой и в отдаленности времен, и обаятельный образ женщины второй четверти прошлого столетия сияет и теперь в немеркнувшем блеске прежних дней. Их лишения, утраты и нравственные страдания роднят их с нами, женщинами позднейших революционных поколений» 7

Но нам кажется, что роднят не только эти страдания и утраты, а роднит и то политическое значение, которое, помимо желания и намерения самих жен декабристов, получил их подвиг следования за мужьями.

Царь прекрасно видел политическое значение такой добровольной ссылки жен в Сибирь вслед за «государственными преступниками». Повесив одних и сослав на каторгу, на поселение и в дальние сибирские гарнизоны других, царь совсем не'был заинтересован в возбуждении общественного внимания к личности осужденных. Их должны были забыть и чем скорее, тем лучше... Между тем каждый отъезд из столицы той или иной представительницы родовой аристократии к лишенному прав, состояния каторжнику вновь возбуждал внимание к делу, сданному в архив, и воскрешал в памяти кровавые события воцарения императора. Добровольная смена этими женщинами их роскошных особняков и дворцов на остроги и лачуги бесконечно далекой и страшной Сибири, отказ от всего, что дала культура, — все это превращало добровольное изгнание в высший подвиг, в общественное событие, своего рода демонстрацию. И к необычным новым обитателям каторги протягивались невидимые нити сочувствия и симпатии.

Каждый такой отъезд женщины говорил царю: «Ты сделал все, чтобы как можно сильнее унизить осужденных, ты лишил их прав состояния, ты на площади перед полками содрал с них их офицерские мундиры и одел в арестантские халаты, ты заковал их в кандалы и отправил умирать в Сибирь. Но они остаются для нас прежними. Ты не достиг своих целей».

Известно, что когда Волконская, добравшись в Нерчинский острог, была допущена на первое свидание с мужем, она, прежде чем обнять его, встала на колени и поцеловала кандалы на ногах мужа.

Отсюда идет начало создания царем всяких препятствий для получения разрешений на выезд жен к мужьям-декабристам.

Для осуществления своего совершенно законного права быть при сосланных мужьях жены декабристов были поставлены в несравненно худшее положение, чем те 5 тысяч женщин, жен уголовных, о которых говорила Волконская. Им приходилось хлопотать об этом разрешении от самого императора, а он ничем не брезговал, чтобы не дать такого разрешения. Все пускалось в ход, чтобы остановить от задуманной поездки в Сибирь. Больше всего и прежде всего сам царь и шеф жандармов старались охладить пыл сердца рвавшихся в Сибирь женщин указаниями на холод, на неимоверные трудности и опасности пути и жизни в самой ссылке. Царь проявлял большое упорство в таких попытках отклонить жен декабристов от использования их законного права следовать за мужьями и уступал не с первого раза, а под натиском неоднократных просьб и слез при личных обращениях к нему или через приближенных к нему.

До нас дошел текст собственноручного письма царя к Волконской в ответ на ее просьбу о разрешении ей поехать к мужу. Из этого письма видно, что Волконская уже лично обращалась с такой же просьбой к царю и что он отговаривал ее ст поездки. Предоставляя ей свободу действий, он еще раз зловеще напоминал о том, что ожидает ее в Иркутске и о чем он предупреждал ее. Письмо помечено 21 декабря 1826 г. К этому времени царь уже «высочайше утвердил» секретную инструкцию генерал-губернатора Восточной Сибири Лавинского об использовании всевозможных средств иркутским губернатором Цейдлером для возвращения из Иркутска тех жен декабристов, которым удастся добраться туда *. Ниже мы остановимся на этом чрезвычайно интересном документе, а пока запомним, что царь грозил Волконской тем, что ожидает ее за Иркутском.

Была разработана целая система затруднений и препятствий для выезда жен к мужьям. Все это бесстыдно прикрывается якобы «заботами» о женах и детях. Одним из самых тяжелых препятствий было запрещение матерям брать с собой детей. Только одна из матерей, Якушкина, получила разрешение взять с собой двоих детей, но и это разрешение было затем отобрано, прежде чем Якушкина успела его осуществить. Оставшись при детях, она умерла, не дождавшись возвращения мужа из Сибири.

В создании сети препятствий к поездке женщин в Сибирь царь нашел себе союзников и помощников в лице некоторых родных этих женщин. Отговоры, застращивания, угрозы проклятием — все пускалось в ход, и все преодолевалось женами декабристов.

Едва ли может возникать вопрос о том, что Николаю не было безразлично отношение общества к его мероприятиям вообще п относительно декабристов в частности. От тайного надзора не были избавлены даже и дамы высшего света. В одном из донесений секретных агентов, между прочим, названы фамилии двух дам, связанных с декабристами. Это были княгиня Волконская и графиня Коновницына, мать жены сосланного декабриста Нарышкина. Доносчик писал 9 августа 1826 г.: «Между дамами две самые непримиримые и всегда готовые разорвать на части правительство — княгиня Волконская и генеральша Коновницына. Их частные кружки служат сосредоточением для всех недовольных, и нет брани более той, какую они извергают на правительство и его слуг» *.

Этот донос поступил менее чем через месяц после казни декабристов, через три недели после отправки на каторгу первых 8 человек. Невольно возникает вопрос, не были ли эти «дамские частные кружки» порождением недовольства расправой с декабристами?

С этой точки зрения очень показательными являются те проводы, которые были устроены при проезде Марии Волконской через Москву на пути в Сибирь. Невестка Волконской устроила в честь ее прощальный вечер, на который собралась интеллигенция Москвы, лучшие артистические силы и такие представители литературного мира, как А.

Во глубине сибирских руд Храните гордое терпенье,

Не пропадет ваш скорбный труд И дум высокое стремленье.

Несчастью верная сестра,

Надежда в мрачном подземелье Разбудит бодрость и веселье,

Придет желанная пора.

Любовь и дружество до вас Дойдут сквозь мрачные затворы,

Как в ваши каторжные норы Доходит мой свободный глас.

Оковы тяжкие спадут,

Темницы рухнут—и свобода Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

Мы подчеркиваем, что Пушкин не останавливался перед секретной пересылкой этих революционных стихов через жен декабристов. Когда Пушкин пишет в этих стихах: «Любовь и дружество до вас дойдут сквозь мрачные затворы», он, думается, имел в виду и самих жен декабристов. Во всяком случае, Волконская, приводящая в своих записках целиком стихотворение Пушкина «Послание к узникам», отмечает «самое искреннее восхищение поэта перед поступком жен декабристов».

Та же Волконская помещает в своих воспоминаниях и ответ декабриста Одоевского Пушкину [117]. Этот ответ Одоевского, интересный сам по себе как показатель настроений декабристов в Сибири, приобретает для нас еще и другой интерес, поскольку его воспроизводит в своих воспоминаниях жена декабриста уже после 30 лет ссылки. Этот факт для нас — показатель настроений и чувств также и жен декабристов: несомненно, что для них политика стала не чуждым делом. Вот эти стихи Одоевского:

Струн вещих пламенные звуки До слуха нашего дошли,

К мечам рванулись наши руки,

Но лишь оковы обрели.

Но будь спокоен, бард, цепями,

Своей судьбой гордимся мы,

И за затворами тюрьмы Обет святой пребудет с нами.

Наш скорбный труд не пропадет:

Из искры возгорится пламя,

И просвещенный наш народ Сберется под святое знамя.

Получили разрешение поехать к сосланным декабристам всего 14 женщин. На каторгу уехали десять жен и одна невеста, а на поселение — одна мать и две сестры.

Интересен такой вопрос: какое количество из осужденных декабристов были к моменту ареста женатыми, и была ли поездка жен за ними на каторгу и на поселение явлением общим или редким, из ряда вон выходящим? Для ответа на этот вопрос мы просмотрели биографии всех осужденных декабристов и таким путем выяснили, что среди декабристов женатых было лишь 18 человек. Это неудивительно, так как возраст самих осужденных был, как мы знаем, очень молодым: у 36 он был даже менее 24 лет. Напоминаем, что у жены Якушкина данное ей разрешение было отнято, а жену Иосифа Поджио лишили возможности уехать в Сибирь, заточив мужа секретно в Шлиссельбургскую крепость.

Таким образом, поездка жен за мужьями была явлением общего порядка.

Свои отъезды в Сибирь эти женщины совершили в период 1826—1830 гг., за исключением сестры Бестужевых, которая поехала к ним уже на поселение в 1847 году.

Нам известны следующие имена этих женщин: Трубецкая Екатерина Ивановна, Волконская Мария Николаевна, Муравьева Александра Григорьевна, Нарышкина Елизавета Петровна, Фон- Визин Наталья Дмитриевна, Розен Анна Васильевна, Анненкова Прасковья Егоровна, Ивашева Камилла Петровна, Юшневская Мария Казимировна, Давыдова Александра Ивановна, Янталь- цева Александра Васильевна, Бестужева Елена Александровна.

Возраст отъезжавших в Сибирь женщин был большей частью совсем молодой: одна была всего 21 года (Волконская), одна — 22 лет (Ивашева), две имели по 23 года, четыре были в возрасте 25—27 лет и четыре в возрасте около 40 лет.

Среди этих женщин были две природные француженки, родившиеся во Франции (Анненкова, урожденная Полина Гебль, и Ивашева, урожденная Ле-Дантю), одна имела отца-француза (княгиня Трубецкая, урожденная графиня Лаваль — дочь французского эмигранта) и одна — полька (Юшневская Мария Казимировна).

Создавая всевозможные препятствия к отъезду жен декабристов к их мужьям, царь ставил условием такого отъезда оставление детей в России. Может быть из всех препятствий это было самое трудное и, конечно, самое жестокое. Шести женам пришлось, преодолевая это препятствие, пережить муки расставания с детьми. Эти 6 женщин оставляли в России 13 маленьких детей. Царь запрещал брать детей в Сибирь под предлогом заботы об их жизни и здоровье, но несколько из них в России очень скоро умерло, и все они должны были расти без ласки и забот отца и матери. Если пагубно отражался на их здоровье отъезд матерей в Сибирь, то еще пагубнее отражались на жизни детей, родившихся в Сибири, условия каторги и поселения. Здесь почти каждая мать переживала горе утраты своих детей, умиравших в очень раннем возрасте. Так, по нашим изысканиям, у 7 матерей умерло 22 ребенка. Что же касается «забот» царя о детях, то его нисколько не смущала возможность проживания жен и детей вместе с декабристами в совершенно темных камерах Петровского острога, устроенных совсем без окон и страшно сырых; а между тем план этой «темницы», как уже известно, был утвержден самим Николаем. Если дети не попали в этот острог, то не по вине царя, а благодаря коменданту острога.

Не представляется надобности останавливаться на описании безмерных тягостей переезда из России в Сибирь. Надо признать, что только героические усилия и неиссякаемая энергия этих женщин дали им силу преодолеть расстояние в 7 тысяч верст и притом в зимние вьюги, стужу, при ужасном состоянии перевозочных средств и путей сообщения. А они мчались туда почти без остановок, как на крыльях. Волконская описывает, что она ехала, не останавливаясь ни днем, ни ночью, не вылезая из кибитки. Эти женщины устанавливали рекорды невероятной по тем временам скорости передвижения. Но в Иркутске их ждала принудительная остановка. Это был тот самый Иркутск, о котором так многозначительно предупреждал Волконскую царь, отговаривая ее от поездки. Однако все тягости новых испытаний в Иркутске обрушились сильнее всего на первую из приехавших сюда женщин — княгиню Трубецкую.

В поэме Некрасова «Русские женщины» имеется много строк, в которых очень ярко обрисована гнусная роль иркутского губернатора, убеждающего Трубецкую вернуться обратно в Россию и не ехать к мужу. Он не останавливается ни перед чем: просит,

убеждает, прибегает ко всяким проволочкам, но Трубецкая остается непреклонной в своем решении и выходит победительницей в этой неравной борьбе, в которой на стороне губернатора сам царь. В настоящее время доказано, что иркутский губернатор (Цейдлер) действовал весьма гнусно, в точности исполняя «высочайшую волю». В данном случае, закон был не на стороне царя, но правительство не постеснялось изменить его в отношении жен декабристов особым секретным предписанием. Это предписание, одобренное царем, было отослано из Москвы 1 сентября 1826 г., оно не содержало указания на «высочайшее» утверждение и, в целях еще большей маскировки, шло от имени генерал-губернатора Восточной Сибири. Документ этот настолько циничен, что такая маскировка «высочайшей воли» вполне понятна 1.

Основное содержание предписания сводится к совершенно прозрачному приказу — не останавливаться ни перед какими мерами, добиваясь отказа жен декабристов от дальнейшего следования в Нерчинские рудники. Рекомендуется принимать меры, явно противозаконные, под видом забот об интересах самих женщин: «Местное начальство неукоснительно обязано вразумить их со всей тщательностью, с каким пожертвованием сопрягается таковое их преднамерение, и стараться сколько возможно от оного предотвратить».

В качестве мер «внушения» рекомендовалось указывать, что эти женщины, следуя за мужьями, потеряют прежнее звание и будут признаваться лишь «женами ссыльнокаторжных», а прижитые в Сибири дети будут зачислены в «казенные крестьяне», что «ни денежных сумм, ни драгоценных вещей не будет дозволено взять с собою». Рекомендовалось не останавливаться перед прямою ложью и указывать, «хотя бы мнимо, на недостаток транспортных судов» для переезда через Байкал; предписывалось принимать «и прочие тому подобные учтивые отклонения»... «но, если окажутся в числе жен непреклонные в своих намерениях... переменить совершенно ваше с ними отношение и принять в отношении к ним, как женам ссыльнокаторжных, тон начальника губернии, соблюдающего строго свои обязанности».

Все жены оказались «непреклонными». У них производили обыски, с них брали тягостные подписки, которые они подписывали не читая, и совершенно меняли «тон» обращения. Иркутский губернатор, например, ездил к Волконской сам й убеждал ее отказаться от поездки, а когда она осталась «непреклонной» и пришла к нему за подорожной, он не пустил ее далее своей прихожей. В силу «подписки», текст которой содержал совершенно незаконные требования, жена декабриста становилась бесправной поднадзорной, стесненной и в праве передвижения, и переписке, и в праве распоряжения своими деньгами и имуществом. Вот некоторые пункты «подписки»:

«...3. Не должна никому писать и отправлять моих писем и других бумаг иначе, как только через коменданта.

4. Из числа вещей, при мне находящихся, и коих регистр имеется у коменданта, я не вправе, без ведома его, продавать их, дарить кому или уничтожать. Деньгам же моим собственным обязуюсь вести приходо-расходную книгу. В случае востребования г. комендантом, оную немедленно ему представлять.

...8. Не должна я сама никуда отлучаться от места, где пребывание мое будет, а равно и посылать куда-нибудь слуг моих по произволу моему без ведома коменданта» *.

Эти требования, предъявленные к женам декабристов, ставили их в такое положение, как будто они сами были лишены всех прав состояния и приговорены к каторге. Для жен, последовавших за уголовными, таких органичений не существовало. Но для жен декабристов было уготовлено еще и другое, еще более тяжкое беззаконие. В силу ст. 231 Устава о ссыльных 1822 года жены ссыльных имели беспрепятственное право возвращения к своим родным: «Женщины, по собственной воле пришедшие, в случае смерти мужа, имеют свободу вступать в брак с кем пожелают, с ведома местного начальства, остановиться там, где признают за лучшее, или возвратиться к своим родственникам без всякого препятствия». Этот текст ясен и не делает никаких исключений. Но у жен декабристов право возврата на родину было отнято; сам царь создал им непреодолимые препятствия. Вдовы декабристов, несмотря на их просьбы, всегда получали решительный отпор при всякой их попытке возвращения в Россию и продолжали влачить одинокое сущестование в Сибири и после того, как похоронили там мужей.

«Записки княгини Марии Николаевны Волконской» (биографический очерк и примечания П. Е. Щеголева), 1914, стр. 69.

Щеголев2 приводит интересное сообщение о затребованном «по высочайшему повелению» мнении министерства юстиции относительно права жен декабристов брать с собой детей при переезде в Сибирь к ссыльным мужьям и о праве этих же жен навестить мужей, не оставаясь там навсегда. Министр юстиции полагал, что брать с собой детей могут лишь крестьяне. Что же касается дворянских детей, «то сие постановление не может быть на них распространено по тому уважению, что дети сии, принадлежа к высшему сословию в государстве, должны получить приличное роду их образование... отцы же, находясь в ссылке, не только лишены способов дать им воспитание, но еще могут подать им пример худой нравственности». Не говоря уже о том, что правительство брало на себя заботу оберегать только дворянских детей от «примеров худой нравственности», оно в данном случае ставило членов своего привилегированного сословия в худшее положение, чем крепостных крестьян. Здесь противозаконно, из политических соображений наступало поражение родительских прав неосужденной матери.

Министр юстиции (конечно, под диктовку Николая) ограничительно истолковывал возможности временных поездок в Сибирь жен декабристов и при разрешении второго указанного вопроса. Было разъяснено, что закон знает право жены следовать за мужем в ссылку навсегда, а не право временных пребываний при нем. Царь на этом разъяснении написал: «Согласен». Между тем, казалось бы, что если закон разрешает переезд навсегда, то тем более следует считать законным временные посещения женами их мужей.

В 1833 году царь, не считаясь с мнениями, высказанными министерством юстиции, Сенатом и комитетом министров, повелел разъяснить, что жены государственных преступников, не теряя прав наследования, не имеют права свободного распоряжения наследственным имуществом, пока находятся при мужьях. Вместе с тем было разъяснено (на этот раз уже не секретно, а совершенно официально), что жены декабристов и после смерти их мужей не имеют права возвращаться в Россию без «высочайшего» разрешения.

В стремлении создать для жен декабристов препятствия к их переезду в Сибирь царь, крепостник и «первый помещик», оказался «либералом» и «освободителем» для тех крепостных, которых брали с собой в дорогу жены декабристов. Со времени подписания в Иркутске женами декабристов их обязательств они теряли права на своих крепостных, которые получали свободу выбора — ехать или не ехать далее со своими госпожами.

В Иркутске женам декабристов наносились заранее подготовленные сокрушающие удары. Слабые женщины не поддавались, нисколько не сгибаясь под этими ударами. Но наступали моменты, когда силы им изменяли. Это были моменты их встречи с мужьями.

Когда Анненкова увидела мужа, бывшего блестящего кавалергардского офицера, в старом тулупе, с рваной подкладкой, под конвоем солдат, и бросилась к нему, а солдат схватил Анненкова за грудь и отбросил его назад, —¦ она не выдержала и лишилась чувств. Когда Трубецкая увидела впервые в расщелину острожного тына мужа в кандалах, в оборванном и грязном тулупчике, подпоясанном веревкой, с изменившимся лицом, обросшего волосами, она упала в обморок.

Когда всегда гордая в обращении с губернской и тюремной администрацией Волконская была введена в тесную и грязную конуру острога, и навстречу к ней бросился, гремя кандалами, ее муж, эта гордая женщина склонилась на колени и обняла закованные в цепи ноги мужа...

После минут слабости снова быстро приходили силы. А сил приходилось расходовать очень много. Трубецкая и Волконская на рудниках в Благодатском поселились в такой маленькой избушке, что, ложась на разостланном на полу матраце, они упирались головами в стену, а ногами в дверь. В окнах вместо стекол была вставлена слюда, а печь так дымила, что ее нельзя было топить. В первые месяцы связь с родными в Петербурге не была налажена и приходилось страдать не только от холода, но и от голода; ели сами квас и хлеб, стараясь подкормить мужей.

Тут же в Благодатском и началась общественная работа Волконской и Трубецкой. Эта работа началась с первого же дня прибытия в Благодатское и притом сразу же с нарушения запретов администрации и собственноручно подписанных всяческих обязательств. Нисколько не считаясь с запретами, Волконская смело проникла в подземелье рудника, где работали декабристы, и, несмотря на окрики офицера, добежала до работавших там осужденных, передала им привезенные с собой письма и известия из России. Декабрист Муравьев не без остроумия назвал этот спуск Волконской в рудник «сошествием в ад».

Так началась жизнь жен декабристов. Здесь в руднике их было всего две. Но как они здесь, так и жены, прибывшие прямо в Читу, несли облегчение участи не только своих мужей, но и всех остальных декабристов. Так как самим осужденным было запрещено писать к их родным, то приехавшие жены распределили между собой всех заключенных и стали писать о них к своим родным, а те передавали известия по назначению. Так установилась правильная связь всех с их родными. Приехавшие женщины взяли в свои руки и все дело материальной и культурной помощи декабристам.

В Читинском остроге, где в сентябре 1827 года были собраны все каторжане-декабристы, и с переводом их в 1830 году в Петровский острог на имя жен декабристов получались газеты и журналы, даже и иностранные.

Такие состоятельные жены декабристов, как Муравьева, пренебрегая взятыми с них «подписками», получали от своих родных из России не только съестные продукты, но иногда и очень большие денежные средства, далеко превышавшие указанный царем для декабристов прожиточный минимум.

Некоторые из жен декабристов были физически не настолько сильны и здоровы, чтобы вполне акклиматизироваться в суровой Сибири. Менее всего оказались для этого способными рождавшиеся дети (мы уже знаем, что 7 матерей потеряли здесь 22 детей). Рано умерла Муравьева, простудившаяся при беготне из тюрьмы мужа на квартиру к детям. Она умирала также мужественно, как мужественно прожила годы ссыльной жизни: в самые последние часы успокаивала и утешала мужа, продиктовала прощальное письмо родным, не захотела прощаться со своей маленькой дочерью, чтобы не разбудить ее. Она умерла в 1832 году, и к ней относятся строки Некрасова:

Пленителен образ отважной жены,

Явившей душевную силу,

И в снежных пустынях суровой страны Сокрывшейся рано в могилу.

Ни один декабрист не уезжал из Петрозского острога, не простившись с этой дорогой для них могилой. На поселении умерли еще две жены (в 1839 году — Ивашева, 31 году от роду, и в 1854 году — Трубецкая). Три жены овдовели в Сибири; им было разрешено вернуться в Россию лишь после общего помилования в 1856 году. Две жены последовали за мужьями из Сибири на Кавказ (Розен и Нарышкина) и три вернулись в Россию с мужьями после амнистии 1856 года (Волконская, Анненкова и Фон-Визин) !.

Они вернулись политически более сознательными. Указания на это находим, например, в записках Волконской, которые она заканчивает словами о том, что «нельзя поднимать знамя свободы, не имея за собой сочувствия ни солдат, ни народа». Она писала это в те годы, когда, говоря словами Ленина, дворянский период в истории революционного движения сменялся разночинским или буржуазно-демократическим. В этот период на арене революционной борьбы за свободу впервые выступает самостоятельно как равноправная и активная участница и женщина, рука об руку с товарищем мужчиной, идущая и в тюрьму, и на каторгу, и на эшафот.