§ 2. ГЛАВНЫЙ КОМИТЕТ, МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ, ГУБЕРНСКИЕ ДВОРЯНСКИЕ КОМИТЕТЫ О ПРОГРАММЕ РЕФОРМЫ. МАЙ—ОКТЯБРЬ 1858 г.

Среди факторов, способствовавших изменению правительственной политики в крестьянском вопросе, после принятия апрельской программы, важнейшим являлось растущее недовольство крестьян в связи с затянувшимся ожиданием отмены крепостного права, усиление крестьянских волнений и — в этой обстановке — выступление крестьян в Эстляндии в мае — июле 1858 г.

земля столько же принадлежит им, сколько помещикам; еще же более убеждены, что им принадлежат дома и усадьбы». Волнения целых деревень, для усмирения которых требовалась помощь воинских команд, произошли в продолжении года в 25 губерниях [263].

Общественно-политическая обстановка в стране определялась также и настроениями в среде господствующего класса, выделением различных направлений и течений, размежеванием либеральных и консервативно-реакционных сил. Это проявилось в деятельности Губернских дворянских комитетов, развернувшейся во второй половине 1858 г.

Особенно примечательно отношение правительства к росту активности крестьянства и дворянства. Новым явлением в государственной практике была организация регулярной информации членов Главного комитета о волнениях крестьян и их настроении, а также о ходе работ в Губернских комитетах.

После первых рескриптов, как уже отмечалось, министр внутренних дел еженедельно представлял царю доклады «О влиянии на общественное спокойствие слухов и предпринимаемых мер к устройству крестьянского быта». 9 марта 1858 г. Ланской получил «отношение» за подписью Буткова, в котором от Министерства требовалось представлять в Главный комитет более конкретные, чем ранее, сведения о Губернских комитетах и обо всех «случаях нарушения порядка и спокойствия, происшедших от влияния крепостного вопроса»[264]. Эти сведения министр должен был подавать еженедельно накануне заседания Главного комитета, что он и исполнял неукоснительно с 9 марта 1858 г. по 17 февраля 1861 г. Сведения поступали от начальников губерний и губернских предводителей дворянства в Земский отдел, где они систематизировались и обрабатывались под руководством Я. А. Соловьева.

В своих докладах Ланской пытался убедить Александра II и Главный комитет, что крестьянство сохраняет спокойствие в ожидании реформы и полно доверия к монарху. Часто встречаются такие формулировки: «везде крестьяне остаются спокойными», кроме одного или двух случаев, или «из полученных от начальников губерний отзывов важно, что только в двух проявились признаки беспокойства». Однако эти доклады, независимо от желаний, интерпретации и тактики Ланского, неоспоримо свидетельствуют о том, что за время с 9 марта по 31 декабря 1858 г. была только одна неделя, с 3 по 10 декабря, когда в донесениях начальников губерний не отмечалось ни одного случая неповиновения крестьян. Все остальные еженедельные сводки с мест пестрят сообщениями о случаях неповиновения и беспорядков среди крестьян, в большем или меньшем количестве, но постоянных и повсеместных.

В середине июля 1858 г.

В докладе Ланского коротко излагалась история возникших в Эстляндии крестьянских «беспорядков». Министр подчеркивал изолированность этих событий от обстановки в стране в целом, возникновение их «независимо от общего дела по устройству быта помещичьих крестьян»[266]. 3 июня Ланской подал специальный доклад Александру II и копию его в Главный комитет Буткову «О бунтах крестьян в Эстляндской губернии против воинской команды» [267].

Волнения крестьян в Эстляндии, недалеко от границ Петербургской губернии, начались в конце апреля 1858 г.

ний, 1/5 часть крестьян[268]. Эти волнения и восстание в Махтре серьезно повлияли на общественное мнение, а также на правящую бюрократию. Сведения об этом просочились и за границу. 29 июня и 3 июля аугсбургская газета «Альгемайне Цайтунг» поместила корреспонденцию из Петербурга о всеобщем замешательстве в «верхах», о пошатнувшемся авторитете «остзейского образца» освобождения крестьян.

Исаков прислал рапорт шефу жандармов 8 июня 1858 г. и доклад Александру II 14 июня 1858 г. с кратким обзором событий и их анализом [269]. Более развернуто причины волнений крестьян в Эстляндии были изложены Исаковым в его втором докладе Александру II, поданном в конце сентября 1858 г.

2 июля 1858 г. Александр II имел беседу с предводителем эстляндского дворянства гр. А. Кейзерлингом о причинах «недоразумений». Царь смог еще раз убедиться, что «освобождение» остзейских крестьян в 1816 г. без земли не решило проблемы; тяжесть барщины и других повинностей (по закону 1856 г.), «материальные причины», вызвали взрыв недовольства. «Скажите дворянству,— заявил он А. Кейзерлингу — что когда оно ошибается, пусть оно открыто это признает и спешит внести поправки в свои предложения... Оно должно это делать в его же собственных интересах»[270]. Эти слова кажутся обращенными и к Губернским комитетам, обсуждавшим проекты реформы.

Значение эстляндских событий может быть оценено в полной мере только в связи с интересом и вниманием к остзейскому способу освобождения крестьян в среде дворянства и правящей бюрократии. В июне 1858 г. имп. публичная библиотека сообщила, что она имеет 108 книг по крестьянскому вопросу, из которых 17 рассматривают его в русских губерниях, 18 — частично в русских губерниях и частично в Польше и 73 (!) —в Прибалтийских губерниях. В первой половине 1858 г. в ряде журналов появились статьи об освобождении крестьян в Прибалтийских губерниях [271]. Склонность части бюрократии (в том числе и Орлова), вынужденной смириться с отменой крепостного права, к осуществлению реформы по примеру Прибалтийских губерний отмечает Ю. Ю. Кахк. Интересны свидетельства современников о восприятии «остзейского опыта» в среде бюрократии как образца для

всей России. Ментиков писал в дневнике 11 января 1858 г.: «Из слов деятелей вижу, что к нашим русским имениям хотят применить положение для эстляндских крестьян 1856 года»[272].

Среди факторов, повлиявших на изменение правительственной политики в крестьянском вопросе осенью 1858 г., необходимо отметить роль «Колокола». 15 июля 1858 г. вышел 19-й лист «Колокола» с большой статьей «Программа для занятий Губернских комитетов» (окончание ее в 20-м листе от 1 августа). В статье действия правительства расценивались как наступление реакции, которая «смело и явно принимает характер обратного шествия во всех сферах общественной жизни». Апрельская программа для Губернских комитетов характеризовалась как победа нового (после рескрипта) «неправительственного взгляда» на крестьянское дело, как «личное торжество» дворянства над «непростительною правительственною шалостью» — «правительство как бы вовсе устранило себя от принятия какого бы то ни было вещественного участия в разрешении крестьянского вопроса». В статье ставилась перед правительством задача «утвердить за крестьянами право собственности на мирские земли и вознаградить за них дворянство» [273].

Н. Я. Эйдельман доказывает близость автора этой статьи к Ю. Ф. Самарину, предполагая, что им был А. И. Кошелев [274]. По мнению Е. А. Дудзинской, автором был сам Самарин [275].

Вслед за разоблачением апрельской программы, в 21-м листе «Колокола», появилась большая статья Герцена и Огарева «Нет больше освобождения крестьян!» с критикой проектов образования сельских обществ и волостей во главе с помещиками[276]. Эта критика носила революционно-демократический характер. Статьи в сентябрьских и октябрьских номерах, последовавших за разбором апрельской программы для Губернских комитетов, были важным этапом на пути развития революционно-демократической программы «Колокола». В статье «In Re Ростовцева против России», хотя и выражаются еще либеральные надежды на Александра II, но в оценке автором позиции самой газеты слышатся критические потки: «Ваш «Колокол» звонит к молебну»[277]. Помещенный в следующем номере материал «Опоздавшие письма из Петербурга» (письмо второе), проникнут революционно-демократическим духом. «Мы хоть и цари, а боимся топора»[278], — пишет автор (есть предположение, что это Н. А. Добролюбов). В известном «Письме к редактору» в газете от 1 октября вместо

либеральных иллюзий и упований на Александра II упоминается «крестьянский топор», как вероятный путь народного освобождения [279]. Этот лист «Колокола» произвел сильное впечатление на правящие круги[280].

«Письмо к редактору» знаменательно еще и тем, что в нем впервые читателям «Колокола» сообщалось об эстляндских событиях. Продолжая тему об опыте решения крестьянского вопроса в Остзейском крае, «Колокол» отмечал «плачевный результат так называемой эмансипации, достигнутой в Остзейских губерниях приведением в исполнение неудовлетворительных положений 1816, 1818 и 1819 годов». В противоположность остзейскому образцу освобождения крестьян в статье приводится пример «честной и обдуманной реформы», начатой в Пруссии Штейном в 1807 г., продолженной Гарденбергом в 1811 г. и конченной «в наше время», т. е. в 50-е годы принятием необходимых финансовых мер. Как некогда в записке Н. А. Милютина о Карловке (октябрь

1856. г.), так и в этой статье «Колокола» (октябрь 1858 г.) пример Пруссии понадобился для утверждения идеи выкупа крестьянами земли в собственность. Противопоставление реформ в Прибалтийских губерниях и в Пруссии дано в непосредственной связи с подготовкой отмены крепостного права в России в 1858 г. Автор статьи в «Колоколе» осуждает «государственных людей», которые «очевидно клонятся все более и более к остзейской системе» [281]. И так как Главный комитет запретил «говорить гласно о самом трепещущем вопросе», т. е. о выкупе, то только «Колокол» может сказать правительству правду — эту цель ставит и выполняет автор статьи «Материалы по крестьянскому вопросу».

Статьи в октябрьских листах «Колокола» должны были оказать на правящие верхи тем большее впечатление, что именно в это время в Главный комитет поступили: доклад Исакова об эстляндских волнениях и несостоятельности проведенных здесь реформ; письма Ростовцева к Александру II, в которых фактически предлагались новые по сравнению с апрельской программой основания для решения крестьянского вопроса; постановления Тверского комитета о распространении выкупа на полевые земли.

Роль «Колокола» признавалась и врагами, и друзьями лондонских издателей. Об этом писал Позен в комментариях к своим «Бумагам по крестьянскому делу»: «По влиянию, которое тогда имела русская заграничная пресса, особенно на молодое поколение, критика на программу (апрельскую 1858 г. — Л. 3.) сделала много вреда, поселив ложные взгляды на все дело»[282]. Еще в

1857. г. Позен дал себе слово не читать «Колокол». Ланской и Ростовцев, напротив, будут его внимательно читать. И это не пройдет бесследно. Даже дореволюционная историография отме-

      чала влияние герценовских изданий на ход подготовки реформы, хотя выводы об их принадлежности к либеральному направлению и были ошибочны. Воздействие «Колокола» на общественно- политическую жизнь России было разносторонним, как прямым, так и опосредованным. Сплочение революционно-демократического лагеря, создание революционно-демократической программы, откровенная критика ограниченности правительственной политики в крестьянском вопросе и перехода ее к реакции — все, чему служил «Колокол», подталкивало вместе с тем либеральные силы в дворянстве и бюрократии к более четкому формулированию своих программных требований и к более решительным действиям. Этот опосредованный результат деятельности «Колокола» отразился в сознании и отзывах современников. Унковский в своих воспоминаниях отмечал влияние «Колокола» в первые годы его издания на дворянство и отчасти на правительство. Говоря о распространении среди тверского дворянства «новых веяний», требований отмены крепостного права и других преобразований, он писал: «Мне кажется, что всего больше имела влияние заграничная литература и именно литература «Колокола» Герцена... Могу засвидетельствовать, что в течение 2—3 лет у большинства дворян совершенно переменился весь образ мыслей под влиянием «Колокола». Думаю, что от этого влияния не ускользнуло и правительство. Что Александр II следил за Герценом, читал каждую его строчку, чутко прислушивался к голосу «Колокола», небезызвестно всем»[283]. Из записей в дневнике Меншикова за 31 декабря 1858 г. и 17 января 1859 г. узнаем, что шеф жандармов Долгоруков давал ему отдельные номера «Колокола» после прочтения их Александром II[284].

Начав подготовку отмены крепостного права, правительство бдительно следило не только за всеми проявлениями реакции крестьянства на правительственные меры. Не в меньшей степени внимание правительства было приковано к господствующему классу. В первые месяцы после рескриптов Назимову и Игнатьеву Ланской сообщал в своих еженедельных докладах Александру II о согласии дворянства открыть у себя в губерниях комитеты, или несогласии поддержать начатые правительством меры. Когда Губернские комитеты были созданы, в докладах Ланского появился материал о противоречиях между большинством и меньшинством членов. Это особенно заметно в докладах за лето и осень 1858 г.

Одно из первых серьезных столкновений в среде дворянства произошло в Нижегородском губернском комитете в июне 1858 г. Большинство Комитета под руководством Пятова потребовало установить выкуп за личное освобождение крестьян. Как доносил Ланскому начальник губернии А. Н. Муравьев, при этом были допущены «дерзкие и оскорбительные» выражения в адрес членов меньшинства Комитета, которые выступили против выкупа

крестьянами личной свободы. Несколько членов меньшинства и председатель Губернского комитета, предводитель дворянства Болтин покинули заседание. Четверо других «обиженных членов» представили губернатору докладную записку, в которой объяснили, что они не намерены удаляться от возложенной на них обязанности. Большинство Нижегородского комитета поручило председательство своему лидеру Пятову и продолжало заседание [285].

В связи с донесениями Муравьева (от 21 и 22 июля) Ланской представил Александру II записку от 26 июля. 1858 г. «О несогласии между членами Нижегородского комитета». Министр предлагал: подписанное большинством Нижегородского комитета мнение о выкупе крестьянами личной свободы отвергнуть; Пятову сделать по «высочайшему повелению» выговор; «председателю и тем членам, которые в мнениях своих руководствовались началами человеколюбия и государственной пользы, объявить благоволение вашего величества»; начальнику губернии лично открыть прерванные заседания комитета, объявив «высочайшую волю» строго держаться смысла рескрипта. На следующий день Александр II на представлении министра написал: «Исполнить и внести в Главный комитет»[286]. На это решение Главный комитет ссылался в дальнейшем при попытках других Губернских комитетов добиться прямого денежного вознаграждения за отмену крепостного права. Так, 24 декабря 1858 г. было отклонено ходатайство Воронежского комитета «о вознаграждении помещиков за отходящее от них крепостное право» [287]. Однако само решение по Нижегородскому комитету от 27 июля 1858 г. не было опубликовано. В изданных журналах Главного комитета оно отсутствует. Заслуживает внимания то, что Ланской представил Нижегородское дело Александру II, минуя Главный комитет, и царь, решив его, поставил Комитет перед свершившимся фактом. Я. А. Соловьев, который участвовал в составлении этой записки Ланского, отмечал, что такой исход Нижегородского дела снимал открытую постановку вопроса о выкупе личности и разрушил иллюзии реакционных членов Главного комитета о возможности безземельного освобождения крестьян с денежным вознаграждением помещиков. Соловьев обращал внимание, что в связи с «нижегородским делом» впервые явно обнаружилось разделение дворянства в Губернских комитетах на большинство и меньшинство, и власть открыто встала на сторону меньшинства. Общее заключение Соловьева: «Нижегородское дело было видимой гранью, с которой пассивное положение Министерства внутренних дел обращается в активное, оборонительное положение — в наступательное» [288].

Почти одновременно с разрешением инцидента в Нижегородском комитете Ланской поставил вопрос о направлении работы cetepo-западных Губернских комитетов, на этот раз уже перед Главным комитетом. Толчком к представлению министра послужили решения Виленского и Ковенского комитетов. В «отношении). к Ланскому от 9 июля 1858 г. Назимов сообщал, что эти комитеты находят неудобным по местным условиям отдельный выкуп усадьбы. Что касается полевой земли, то Виленский комитет склонялся к признанию постоянного пользования, а Ковен- ский предлагал выкуп ее крестьянами в собственность на основе добровольных сделок и замену барщины оброком, а после переходного периода — обязательный выкуп. Оба постановления не обеспечивали сохранение за крестьянами в их неотъемлемом пользовании существующих наделов на время переходного периода. Поэтому осуществление конечной цели проектов — постоянное пользование наделами в Виленском комитете и обязательный выкуп в собственность в Ковенском — реально могло происходить уже после процесса обезземеливания, который явился бы неизбежным следствием неопределенности переходного периода[289].

В своем «Соображении» по поводу этого дела, представленном в Главный комитет, Ланской дал следующее заключение: «Основную мысль западных комитетов о замене выкупа усадеб выкупом вообще крестьянских угодий нельзя не одобрить». При этом министр допускал явную натяжку: Виленский комитет не выносил постановления о выкупе полевых наделов. Поддерживая идею выкупа наделов в собственность, министр вместе с тем выражал беспокойство о неопределенном положении крестьян до осуществления этой меры, предупреждал об опасности обезземеливания. Он подчеркивал: «Согласно указаниям правительства, должно быть признано коренным началом, что раз отданная крестьянам земля у них не отбирается»[290]. Между тем такое указание вовсе не содержалось в рескриптах и тем более в апрельской программе, а только в «отношениях» министра к начальникам губерний и не было, обязательным для дворянства. Ланской допускал неточность, судя по контексту данного представления, совсем не случайную. Замена барщины оброком, предложенная Комитетами, признавалась министром целесообразной. Внося свое представление в Главный комитет, Ланской пытался, используя отдельные формулировки постановлений Комитетов (но вовсе не их общий смысл), придать своим «соображениям» силу официальных правительственных указаний дворянским Комитетам Виленского генерал-губернаторства. Главный комитет не принял «Соображения» министра[291]. Попытка Ланского провести в правительственном документе идею выкупа полевых наделов крестьянами в собственность окончилась неудачей. И все же она

интересна для характеристики расстановки сил в правительственном лагере.

Оба дела, и нижегородское, и северо-западных комитетов, выявляют инициативную позицию Министерства внутренних дел по отношению к Губернским комитетам и Главному комитету. В тот же период в Министерстве был составлен еще один документ, цель которого заключалась в том, чтобы доказать ненужность и даже опасность для крестьянского дела повсеместного введения генерал-губернаторств. Это — «Записка о последствиях предполагаемого учреждения временных генерал-губернаторов», представленная Ланским Александру II 1 августа 1858 г.

Среди составителей записки различные источники называют Н. А. Милютина, В. А. Арцимовича — тобольского губернатора, находящегося летом 1858 г. в Петербурге и вскоре назначенного калужским губернатором, и кн. Д. А. Оболенского[292]. Записка была направлена против введения чрезвычайных мер. Составители напоминали царю, что в правление Александра I и Николая I предложение о повсеместном учреждении генерал-губернаторов неоднократно отвергалось. Александр II против этих слов написал: «Это так, но не должно забывать, что мы теперь находимся не в нормальном положении»[293]. Это замечание интересно как субъективное восприятие назревавшего в стране кризиса самим царем. Авторы записки внушали Александру II мысль о доверии народа к монарху-освободителю, они видели политическую роль монархии в «равномерной» защите интересов дворянства и крестьянства [294]. Было ли это убеждением или тактическим приемом? Мы увидим далее, что Милютин, Ланской, Ростовцев, когда он станет председателем Редакционных комиссий, будут не раз прибегать к этому аргументу. И одновременно они признавали, что непосредственной опорой в проведении крестьянской реформы на основе выкупа крестьянами земли в собственность может быть только «просвещенное», т. е. либеральное, дворянство. Аргумент о роли монарха как защитника интересов дворянства и крестьянства можно истолковать и как тактический шаг и вместе с тем как своеобразное отражение просветительских иллюзий, свойственных либеральной бюрократии в этот период. Представление о государстве как надклассовом судье и регуляторе дисгармоничных интересов различных сословий и групп было иллюзией, характерной для многих направлений общественно-политической мысли того времени.

Либеральная бюрократия, в отличие от Позена и реакционно настроенных членов Главного комитета, видела задачу не в насаждении чрезвычайных мер военно-полицейского характера, а в расширении самих основ реформы. Милютин в это время занимался изучением кредитного вопроса для обоснования возможности выкупа крестьянами земли в собственность, а в последних записках Министерства по Нижегородскому делу, по проектам Виленского и Ковенского комитетов, а позднее и дворянства Епифанского уезда Тульской губернии ставилась задача осуществления выкупа полевой земли крестьянами.

Общая резолюция Александра II не оставляла сомнения в его позиции: «Все сии соображения не изменят моего убеждения в необходимости и пользе учреждения временных генерал-губерна- торов». Записка была возвращена министру внутренних дел 8 августа с пометой Александра II: «Я прочел все с большим вниманием, и должно сказать Вам откровенно, что эта записка сделала на меня весьма грустное впечатление. Она верно составлена не вами, а кем-нибудь из ваших директоров департаментов или канцелярий»[295]. При этом царь, несомненно, имел в виду «только Милютина» [296]. Ланской расценил позицию царя как неизбежность своей отставки в ближайшем будущем от работ по подготовке реформы. Вместе с Оболенским, при участии Кавелина, Арцимовича и Милютина[297], он подготовил письмо об отставке, которое хотел подать в конце следующего доклада. С ним вместе вышел бы в отставку и Милютин.

Интересно, что имя Левшина совсем не встречается в материалах как по этому делу, так и по другим важным делам Министерства. Как свидетельствует П. П. Семенов, осенью 1858 г. Лев- шин ходатайствовал о своем увольнении, убедившись, что все влияние на Ланского перешло с начала 1858 г. к Милютину[298].

Через день после возвращения Ланскому его «Записки о последствиях предполагаемого учреждения временных генерал-губернаторов» со своей отрицательной резолюцией, Александр II отправился в путешествие по России, которое продолжалось с 10 августа по 20 сентября. Он посетил 10 губерний: Тверскую, Московскую, Костромскую, Ярославскую, Нижегородскую, Владимирскую, затем на пути в Варшаву западные — Смоленскую, Минскую, Виленскую, Ковенскую. Хотя Александр II везде смотрел войска, главной целью путешествия было ознакомление с подготовкой реформы на местах. Маршрут путешествия не был случайным. 6 губерний представляют центральную Россию; дворянские Комитеты большей части перечисленных губерний успели определенно и в значительной степени самостоятельно заявить о своем отношении к крестьянскому вопросу. В Тверском комитете сложилось либеральное большинство, которое выступало с ини-

циативой расширения правительственной программы реформы. В Московском комитете предпринимались попытки сузить понятие усадебной оседлости до ограничения его одними строениями, исключая землю, вызвавшие неодобрение и беспокойство Александра II. В его памяти еще не изгладилось впечатление о нежелании московского дворянства подавать адрес об открытии Губернского комитета и принять «главные начала» рескрипта. В Нижегородском комитете в июне произошел конфликт в связи со стремлением реакционного большинства настоять на открытом выкупе личности крестьян. Во Владимирском комитете «крепостная партия» также пыталась отклониться от «начал» рескрипта. Дворянство Виленской, Гродненской и Ковенской губерний первым выступило с инициативой отмены крепостного права.

Александр II произнес речи в каждой из 10 губерний[299]. В них он настаивал на соблюдении «главных оснований» рескрипта. В речи московскому дворянству Александр II разъяснял, что под усадебной оседлостью надо понимать не одни строения, но и землю. Это заявление произвело сильное впечатление на крепостников, сторонников безземельного освобождения крестьян. Царь призывал дворянство содействовать правительству, а не препятствовать ему («в действиях нам разойтись нельзя»), согласовать «частные выгоды свои с общей пользой». Он поощрял губернское дворянство за инициативное отношение к реформе и порицал, в частности московское, за попытки противодействовать правительству.

Эти встречи с представителями дворянства центральных губерний убеждали, что оппозиция на местах хотя и многочисленна, но не так сильна и упорна, как ее стремились представить противники преобразований в самом правительстве во главе с Орловым, что среди дворянства есть убежденные и энергичные сторонники отмены крепостного права. Другой важный фактор, который не мог остаться не замеченным — это уверенность крестьянства в скором освобождении, которое даст царь и его правительство.

Первым результатом поездки было изменение отношения царя к Ланскому. По свидетельству Соловьева, он выразил одобрение программы Министерства внутренних дел, готовившейся Ланским. Прошение об отставке подано не было[300].

Инициативная позиция Министерства вновь проявилась в связи с проектом дворян Епифанского уезда Тульской губернии: Ланской раскрыл в очередной записке новое принципиальное положение программы Министерства — необходимость сохранения «существующего» надела крестьян.

Дворяне Епифанского уезда в адресе Александру II от 16 августа 1858 г. выдвинули проект, отличный от указаний рескрипта. Они предлагали дать крестьянам личную свободу, усадебные строения и по одной десятине земли на ревизскую душу в собст-

вснность. Вознаграждение назначалось в размере 25 руб. с каждого крестьянина за личное освобождение и за усадебное строение и 55 руб. за десятину земли. Предусматривалось также, что со временем дворы крестьян с прежних усадебных мест будут перенесены на собственные участки и таким образом образуются хутора, что положит основу фермерской системе хозяйства. Александр II 29 августа распорядился, чтобы министр представил это прошение епифанских дворян в Главный комитет со своим мнением [301].

В записке Ланского от 24 сентября излагалась суть дела и собственные соображения министра. Личный выкуп крестьян отвергался. Наделение крестьян одной десятиной земли на душу признавалось «слишком недостаточным». И в связи с этим министр сформулировал общее, программное, положение о величине надела: «...есть уже готовый надел — ныне существующий... Изменить его, вследствие нового устройства крестьянского быта, нет основания; это значит не улучшить, а ухудшить настоящее положение крестьян». Вопрос о величине крестьянского надела (при условии пользования, а затем выкупа его) составлял саму суть будущей реформы — возможность или невозможность для крестьянства ведения самостоятельного хозяйства, возможность или невозможность существования крестьянского хозяйства, наряду с сохранением крупного помещичьего, как основы сельскохозяйственного производства. Изменение надела Ланской допускал «только в случае слишком большого его размера или в имениях оброчных, где доселе вся земля находилась в пользовании крестьян». Ланской доказывал необоснованность назначенной епифан- скими дворянами цены на землю, ее несоответствие «обыкновенной покупной цене» в Тульской губернии. Министр высказывал свое отношение и к созданию хуторов и развитию фермерского хозяйства. Не отрицая пользы фермерства, он отмечал, что в России еще нет условий для этой системы. Вместе с тем Ланской раскрыл суть фразеологии епифанского~ проекта. Он показал, что за современной терминологией — «фермерская система», «хутора» — скрывается крепостническая позиция дворянства. «Предполагаемые в проекте семейные крестьянские участки слишком малы для образования из них отдельных ферм», — писал он. И далее формулировал позицию Министерства: «Поэтому проект епифанских дворян в таком случае может получить значение, когда надел крестьян землей будет равняться настоящему размеру, или по крайней мере близко подходить к нему, а цена за землю будет понижена» [302].

Ланской еще раз пытался провести через Главный комитет те же программные принципы реформы, что и в представлении по северо-западным губерниям, но, как и тогда, потерпел неудачу. Рассмотрев представление министра на заседании 6 октября,

Главный комитет постановил: предоставить епифанскому дворянству, на точном основании апрельской «Программы занятий Губернских комитетов», подать свое мнение в Тульский губернский комитет[303]. Мнение министра внутренних дел игнорировалось. Журнал Главного комитета был подписан Александром II 22 октября 1858 г. Для характеристики этого журнала как источника интересно, что мнение министра изложено в нем с купюрами; критические замечания на проект епифанских дворян в основных чертах переданы, а позитивная программа Министерства полностью опущена.

Эта неудача не остановила попыток Ланского осуществить программу Министерства. В конце августа 1858 г. он ведет конфиденциальные переговоры с тверским губернским предводителем дворянства и председателем Тверского губернского комитета А. М. Унковским, дает ему негласные рекомендации о проведении в губернском проекте положения о выкупе полевой земли. Ланской пытался организовать «давление» Губернских комитетов на правительство. Ориентация его определенна — на либеральную часть дворянства. Со своей стороны, Унковский «агитирует» за аналогичные действия Кошелева [304].

Унковский был связан с членом меньшинства Тульского комитета кн. В. А. Черкасским. В письме от 10 октября 1858 г. он рассказывал о важных событиях в Тверском комитете. При баллотировке вопроса об усадьбе Комитет разделился на две части. 14 членов во главе с Унковским большинством в один голос постановили понимать под усадебной оседлостью «не одни усадебные земли, но и все количество угодий, необходимое для обеспечения быта крестьян». Большинство предполагало присоединить к усадебной оседлости и полевые угодья, о чем еще в конце августа была достигнута договоренность Унковского с Ланским. Меньшинство, 13 членов, утверждало, ссылаясь на правительственные распоряжения, что «оседлость крестьян составляют крестьянские строения, земля под ними и огороды». В «отношении» к начальнику Тверской губернии от 29 сентября 1858 г. Ланской писал по поводу формулировки 14 членов: «Я считаю себя не в праве допустить какое-либо другое толкование выражения усадебная оседлость, кроме того, которое сделано мною в отношении к С.-Петербургскому военному генерал-губернатору от 5 декабря 1857 г.» Официально Ланской не смог дать Тверскому комитету те рекомендации, которые он высказывал в конфиденциальной бе-

седе с Унковским. Однако Ланской фактически сохранял возможность для либерального большинства Тверского комитета провести в проекте свое понимание земельного вопроса. Заключение министра гласило: «Комитет обязан рассмотреть способы предоставления крестьянам усадебных земель и полевых угодий особо, а не смешивая их, по каждому сделать отдельные постановления» [305].

Унковский писал, что несколько дней назад «часть членов Комитета» послала министру внутренних дел жалобу на решение большинства об определении усадебной оседлости, «и сей последний официально предписал Комитету принять его определение усадебной оседлости к исполнению. Вместо этого большинство Комитета, уведомив министра, что оно в этом случае ничего полезного сделать не может, просило его представить этот вопрос на высочайшее воззрение и отправило депутацию к государю из трех членов просить освобождения от толкований министра. Поэтому я в качестве депутата завтра отправляюсь в С.-Петербург. В случае неблагоприятного отзыва мы в числе 14 членов собираемся подать в отставку»[306].

Узнав, что либеральные тверские дворяне во главе с Унковским действуют решительнее других в пользу освобождения крестьян, И. И. Пущин (два года назад вернувшийся из ссылки) именно в это время посылает в Тверь старую конституцию Северного общества. Возвращая рукопись и извиняясь за долгую задержку, Унковский писал Пущину 20 декабря 1858 г.: «Рассмотрев внимательно предположения, сделанные 35 лет тому назад, я чрезвычайно обрадовался сходству с нашими постоянными целями, и это еще более утвердило меня в мысли выкупа и в том убеждении, что деятели Вашего времени были далеким авангардом нашего века»[307]. Так, обходя вопросы, принципиально разделявшие революционную программу декабристов и требования либералов конца 50-х годов, Пущин и Унковский потянулись друг к другу.

Ланской представил в Главный комитет 16 октября 1858 г. записку «О недоумении, возникшем в Тверском комитете по толкованию выражения «усадебная оседлость». Записка Ланского не беспристрастна. Очевидна тенденция представить дело в интересах либерального большинства Тверского комитета. Министр отмечал, что новое понимание «усадебной оседлости» принято Тверским комитетом «только как средство к осуществлению прежней своей мысли о выкупе и полевой земли», что толкование Комитетом «усадебной оседлости» есть «только форма, в которую он облек эту мысль». Ланской писал: «Что же касается самой цели Тверского комитета заменить выкуп усадьбы выкупом вообще крестьянских угодий, то хотя в ней нет верности букве высочайшего

рескрипта, но есть согласие с его духом и целью — улучшить и обеспечить быт крестьян». Интересна метаморфоза самого выражения «улучшить и обеспечить быт крестьян». Сначала, когда принимались рескрипты, противники реформы прибегли к нему во избежание более точного термина — «освобождение крестьян». Теперь министр употреблял его с иной целью — оправдать выкуп полевой земли крестьянами в собственность, недавно еще категорически отвергавшийся правительством. Ланской поощряет стремление тверского дворянства распространить выкуп на полевые земли. Он ссылается на «подобные предположения» других Губернских комитетов: С.-Петербургского, Московского, Ковенского и Виленского, ничего не говоря об их существенных отличиях от решений Тверского комитета. Поощряя инициативу большинства Тверского комитета, Ланской вместе с тем подчеркивал решающую роль правительства в определении сущности реформы[308].

Записка Ланского обсуждалась в Главном комитете 27 октября. Но прежде, чем говорить о результатах этого обсуждения, необходимо рассмотреть ряд важных материалов, поступивших в Главный комитет в первой половине октября 1858 г.

Министерство внутренних дел интересовалось в это напряженное в истории подготовки реформы время не только решением земельного вопроса. Порядок рассмотрения Губернских проектов в правительственных учреждениях, а также степень участия членов Губернских комитетов в подготовке реформы имели принципиальное значение и серьезно занимали Министерство внутренних дел и дворянство.

В письме от 18 сентября 1858 г. Унковский убеждал Кошелева высказать свой взгляд на этот вопрос в записке на имя министра внутренних дел. Кошелев 22 сентября отправил на имя Ланского письмо, где подчеркивал, что обращается к министру как член Рязанского комитета, одновременно состоящий «в постоянных отношениях с десятью Комитетами других губерний», как издатель журнала «Сельское благоустройство», как человек, постоянно следящий «за настроением общественного мнения». Он доказывал, что губернские проекты порознь и постепенно рассматривать нельзя, так как необходимо «однообразие законодательства», что дело реформы должно быть «окончательно порешено при содействии опытности Комитетов всей России». Кошелев выражал недоверие к принятому правительством решению об избрании двух членов Губернскими комитетами и прибытии их в Петербург для рассмотрения проектов в Главном комитете. «При выборе этих членов самими Комитетами, — пишет он, — отправлены будут в С.-Петербург представители большинства... Следовательно, правительство получит экспертов и советников не беспристрастных, одушевленных одним желанием как бы делу помешать, как бы его позатянуть и позапутать». Кошелев предлагал предоставить Губернским комитетам избирать из своей среды одного члена и

поручить начальнику губернии избирать другого. «Этим способом, — объяснял он, — правительство получит в первом члене представителя большинства, а в последнем — представителя меньшинства». Он доказывал, что правительство не должно опасаться созвать их в Петербург «одновременно» (80—90 человек), что «гласность по этому делу не вредит, а существенно помогает»[309].

В делах Земского отдела Министерства внутренних дел сохранилось еще два письма с очень схожими предложениями. Одно принадлежит члену от правительства в Орловском губернском комитете Данилову (датировано 9 сентября 1858 г.), другое — члену Тульского комитета, тоже от правительства, Черкасскому (от 7 октября 1858 г.). Оба корреспондента встревожены преобладанием в дворянстве «ultra-консервативного духа», преимущественным (по численности) положением в Губернских комитетах большинства, «вовсе не сочувствующего намерениям правительства». Оба стремились отстоять представительство меньшинства во время созыва правительством членов Губернских комитетов в Петербурге[310]. Легко предположить, что между авторами трех писем была предварительная договоренность о содержании направленной министру корреспонденции. Министерство, в свою очередь, было заинтересовано в получении такой корреспонденции, что видно из письма Унковского Кошелеву.

В Министерстве была составлена записка «Порядок рассмотрения проектов Губернских крестьянских положений», подписанная Ланским 10 октября 1858 г. К этому времени Нижегородский комитет уже завершил составление проекта, а Петербургский и Московский заканчивали свои работы. В записке отвергалась целесообразность утверждения отдельных положений для каждой губернии: определение личных прав и административного устройства крестьян признавалось общим для всех губерний; при определении хозяйственного положения крестьян предлагалось учитывать особенности отдельных местностей, которых намечалось девять. Проектировалось создать при Министерстве внутренних дел особую комиссию для составления общего положения и девять комиссий для составления местных положений[311].

Как видно из содержания записки, предложения Кошелева и Черкасского о порядке рассмотрения губернских проектов частично были учтены министерством. Соловьев утверждает, что записка составлялась им. Это подтверждает и П. П. Семенов. Александр II, одобрив записку предварительно, распорядился передать се в Главный комитет[312].

Итак, к середине октября 1858 г. в записках Ланского была представлена позиция Министерства внутренних дел по программным вопросам реформы и по процедуре рассмотрения губерн-

ских проектов. Она принципиально отличалась от принятой Главным комитетом апрельской программы 1858 г.

2 октября Ланской передал в Главный комитет материал чрезвычайной важности: записку Н. В. Исакова о причинах «беспорядков между крестьянами Эстляндской губернии» с резолюцией Александра II: «Весьма замечательно и стоит, чтобы было представлено в Главный комитет»[313].

Давая оценку деятельности созданного в 1846 г. по просьбе помещиков Эстляндской губернии Комитета из представителей дворянства, Исаков писал: «Дворянство незаметно пришло к стремлению... уступить все или многое на словах, и сохранить все или почти все на деле... В течение 10 лет (с 1846 до 1856 гг.) Комитет занимался... составлением положения, имея главною целью не столько разрешить вопрос, сколько благовидно обойти его». В результате было составлено новое «Положение» из 1315 параграфов с множеством приложений (одно из них — список 300 сортов трав, растущих на лугах Эстляндской губернии, с латинскими названиями, из которых половина, как оказалось по справке, вовсе не росло в Эстляндии). Характеризуя положение крестьян, Исаков отмечал, что освобождение их от крепостного права в 1816 г. без земли «не умеряет зла, но, напротив, усиливает его, предоставляя землевладельцу de facto полную над крестьянами власть, слагая с него de jure всякую к ним обязанность... Понятно, что эстляндские крестьяне чаят из рода в род избавления их от гнета землевладельцев, и что как бы грубы и невежественны они ни были, им доступна осязательная истина, что спасение их зависит от правительства, ибо... без поземельной собственности положение их не улучшится, а дать им землю, значит отнять ее от помещиков». Исаков доказывал, что «всякое улучшение, не могущее быть переложено прямо на число дней барщинных или на рубли оброка, не могло, конечно, иметь для них никакого смысла». Реализация нового положения 1856 г., не удовлетворив этих потребностей и ожиданий крестьян (в отношении поземельной собственности и в действительном улучшении их быта), послужила причиной возникшего недовольства и волнений — такой вывод делал Исаков о событиях конца апреля — июля 1858 г. Характеризуя обстановку в сентябре, уже после подавления крестьянских волнений, он писал: «Крестьяне перестали насильственно выражать свои требования, и происшествия, подобные Махтерскому, не возобновлялись, но вместе с тем, во многих местностях они перестали также работать, упрекая пасторов за объявление им закона, не имеющего никакой силы. Отрицательный протест этот продолжается и до сих пор, несмотря на посылку войск и экзекуции» [314].

В заключение Исаков делал вывод о том, что события в Эстляндии в 1804 и 1858 гг. имели общую причину — они были «пря-

мыми следствиями затронутых поземельных интересов». Объявлением в 1816 г. личной свободы крестьян вопрос решен не был: «Новое положение... останется мертвою буквою и не вразумит крестьян», потому что не затрагивает по существу главного вопроса — поземельного[315].

Записка Исакова убедительно опровергала версию о бесконфликтных последствиях отмены крепостного права в Прибалтийских губерниях. По распоряжению Александра II она стала известна членам Главного комитета как раз накануне поступления губернских проектов и обсуждения в октябрьских и ноябрьских заседаниях Комитета основных положений правительственной программы реформы. Записка должна была произвести тем большее впечатление, что многие члены Главного комитета были сторонниками «остзейского образца» безземельного освобождения крестьян. Исаков доказал, что следовать этому образцу опасно.

Исаков был причислен к Министерству внутренних дел членом Земского отдела. Письмо об этом назначении он получил от министра 10 декабря 1858 г.[316] Соловьев в своих записках рассказывает, что Исакова рекомендовал для работы в Земском отделе Милютин. Соловьев пишет также, что в это время Исаков «сделался известным своим правдивым отчетом о положении крестьян в Эстляндской губернии»[317].

По воздействию на правительственную политику в крестьянском вопросе в этот период к записке Исакова примыкают «всеподданнейшие» письма члена Главного комитета Я-И. Ростовцева. Четыре письма Александру II были написаны Ростовцевым во время пребывания за границей в августе — сентябре 1858 г.[318] Эти письма свидетельствовали об изменении взглядов Ростовцева по основным вопросам подготовки реформы: земельному, о правовом положении крестьян и пределах вотчинной власти помещиков, о порядке рассмотрения проектов Губернских комитетов. По свидетельству ряда авторитетных источников, письма эти послужили причиной конфиденциальных совещаний между Ростовцевым и Александром II в начале октября в Гатчине, на них приглашался и Ланской. Соловьев рассказывает в своих «Записках»: «Из Гатчины, между прочим, были известия, что «всеподданнейшие письма» будут иметь влияние на ход крестьянского дела; а также, между прочим, что Муравьев принимается там с заметною холодностью, а С. С. Ланской, напротив, весьма милостиво и радушно». Соловьев подчеркивал, что на гатчинские совещания «не были приглашены не только Муравьев и Панин, но даже и князь Орлов, от которого до тех пор Ростовцев никогда не отделялся»[319].

По поручению Александра II Ростовцев составил «Извлечение из всеподданнейших писем». Они были переданы в Главный комитет «для соображений» и напечатаны в типографии Главного штаба по военно-учебным заведениям.

Ростовцев предупреждает правительство, что при решении крестьянского вопроса «неважная ошибка может разрастись в громадные последствия», поэтому следует «соблюсти непременно три условия: 1) чтобы крестьянин немедленно почувствовал, что быт его улучшился, 2) чтобы помещик немедленно успокоился, что интересы его ограждены, 3) чтобы сильная власть ни на минуту на месте не колебалась, отчего, ни на минуту же, и общественный порядок не нарушался»[320]. «Для предупреждения волнений и бунтов, — пишет он, — ...признаю необходимым ныне же, немедленно уведомить все Губернские комитеты, чтобы при представлении своих Положений, они объяснили подробно, чем состояние помещичьих крестьян улучшится»[321]. В осторожности и предусмотрительности Ростовцева нетрудно уловить связь с тем впечатлением, которое произвело на правящие верхи волнения эстляндских крестьян.              . ,

В программе реформы Ростовцев выделяет две задачи: «первая — собственно освобождение, вторая — наделение крестьян землею». Принятые уже правительством за истекший год главные начала реформы решают, по мнению Ростовцева, только первую задачу, предоставив «самому развитию вопроса разрешить вторую». Он считал, что «необходимо включить в законодательство об освобождении крестьян и такие элементы, которые постепенно, безостановочно, в историческом их развитии, усиливали бы возможность крестьянам делаться поземельными собственниками»[322], и выражал уверенность, что именно выкуп полевой земли и превращение крестьян в собственников может «оградить надежность» осуществления предстоящей реформы.

В вопросе о правовом положении крестьянства письма Ростовцева сочетали новые идеи о крестьянском самоуправлении с признанным в рескрипте и апрельской программе сохранением вотчинной власти помещиков. Сочетание новых принципов с принятыми ранее правительством реакционными положениями характерно для писем Ростовцева и в вопросе о реформе местного управления. Крестьяне, по его мнению, сами должны были избирать мировых судей (т. е. посредников) из местных дворян-помещиков — и это было совсем ново. Вместе с тем Ростовцев признавал необходимым учреждение должности начальника уезда и временных генерал-губернаторов.

Ростовцев выражал согласие с существующим уже решением

принимать Положения для каждой губернии в отдельности, но предлагал обнародовать их не одно за другим, а все вместе. Он предлагал также, чтобы кроме вызова двух избранных от каждого Губернского комитета депутатов были назначены в Комиссию Главного комитета постоянные члены из знающих сельское хозяйство помещиков от всех губерний. При рассмотрении губернских проектов Ростовцев отводил значительную роль Министерству внутренних дел. Он доказывал, что Комиссия Главного комитета не сможет справиться с этой большой задачей.

Несмотря на непоследовательность, противоречивость и некоторую наивность «всеподданнейшие письма» свидетельствовали об отходе Ростовцева от позеновской программы для Губернских комитетов. Интересно впечатление современников об эволюции взглядов Ростовцева. П. П. Семенов, один из самых близких его сотрудников писал об этом времени: «Я нашел Ростовцева уже совершенно убежденным сторонником земельного освобождения крестьян. Он называл освобождение крестьян без дарования им прав на вечное пользование земельными наделами и без возможности их выкупа «птичьей свободой»[323]. Соловьев, также хорошо знавший Ростовцева, свидетельствует: «Он из реакционера сделался ревностным прогрессистом и отчаянным эмансипатором»[324]. Соловьев ставит вопрос: «Что было причиной такого обращения?» Его ставили и другие современники, а затем и историки, и по-разному отвечали на него. Соловьев, например, склонялся к мысли, что противодействие Ростовцева сторонникам освобождения «происходило от совершенного незнакомства его с делом» (и это наблюдение верно). Соловьев справедливо отмечал, что общественные и родственные отношения Ростовцева не связывали его такими неразрывными узами с представителями помещичьих интересов, какими были связаны кн. Орлов, гр. Панин и даже Муравьев и Позен. Соловьев также считал уместным напомнить, что Ростовцев «изменил людям 14 декабря (1825 г.) — не за их прогрессивные идеи, а за их замыслы о ниспровержении монархической власти», что в 1858 г. он «считает своей обязанностью оправдываться в возводимых на него по крестьянскому делу обвинениях перед одним из оставшихся тогда в живых декабристов (кн. Евг. Оболенским)» ".

В период поворота к новой программе реформы Ростовцев интенсивно переписывался с Е. П. Оболенским, спрашивая совета и наставлений по крестьянскому вопросу («для моего назидания»), многие письма из этой переписки давал читать Александру II 10°.

В «Записках» А. М. Унковского и в книге Гр. Джаншиева об Унковском отмечаются обстоятельства личного характера — пред-

смертная просьба младшего сына Ростовцева летом 1858 г. «помогать делу освобождения крестьян» [325].

А. А. Корнилов отмечал, что Ростовцев пришел к мысли о необходимости «полного освобождения крестьян с землей при помощи выкупа» под непосредственным воздействием «Колокола» и «Голосов из России» [326]. Влияние герценовских изданий на Ростовцева отмечали и современники, например, Позен.

Советские историки показали связь эволюции взглядов Ростовцева с развитием общественно-политической обстановки в стране. Ю. Ю. Кахк на основании анализа писем Ростовцева выявил влияние на его взгляды известий о волнениях эстляндских крестьян [327]. Изучение материалов Главного комитета подтверждает эти наблюдения и вместе с тем показывает, что те же события отразились и на отношении Александра II к подготовке реформы.

Развитие общественно-политической ситуации в стране весной- летом 1858 г., растущее напряжение в крестьянстве, крах остзейского образца безземельного освобождения крестьян, образование либеральных меньшинств в Губернских дворянских комитетах, назревание кризиса «верхов» — все это вплотную подвело к перелому в ходе подготовки реформы.