§ 66. ЭТАПНЫЕ ТЮРЬМЫ

Так называемые этапные тюрьмы были разбросаны по всему громадному пути, по которому шли ссыльные в Сибирь. Так как ссылка в Сибирь до издания Уложения о наказаниях 1845 года даже вытесняла тюрьму, то эти этапы и полуэтапы были необходимой принадлежностью системы ссылки.

Официальное донесение по постройке этапных тюрем исходило в 1828 году от командированного в Сибирь полковника корпуса жандармов Маслова. Оно раскрывает картину самых безудержных хищений со стороны чиновной администрации. По донесению Маслова, подрядчик по устройству этапных тюрем был подставным лицам, за спиной которого скрывались губернские чиновники и сам губернатор. Местная администрация незаконно заставляла крестьян бесплатно свозить лесной материал и производить другие работы. Постройка всех этапных и полуэтапных тюрем была произведена только что перед осмотром Масловым этих новых зданий. Оказалось, что не было «ни одного этапа, выстроенного с надлежащей прочностью, и они уже начали приходить в разрушение». Он нашел потолки провисшими, и для их поддержания пришлось ставить подставки. Печи были сложены частью даже из необожженного кирпича и ко времени приезда Маслова уже разваливались.

Грандиозное воровство губернатора и его чиновников привело к тому, что измученные тяжелым пешеходным путешествием

ссыльные не находили отдыха ни на этапах, ни на полуэтапах, не укрывавших их ни от холода, ни от ветра, ни от дождя.

Прежде чем приводить описание этапных тюрем Колесниковым, скажем, что три декабриста из числа членов Южного об-* щества — Соловьев, Сухинов и Мозалевский, — прошедшие, как и Колесников, в том же 1827 году весь путь в Сибирь пешком, сравнивали этапные тюрьмы в Сибири с тюрьмами европейской России. Как ни были ужасны сибирские этапные тюрьмы в описаниях жандарма Маслова, эти декабристы находили тюрьмы в европейской России еще хуже. Им пришлось іпройти с партией арестантов из Василькова в московскую пересыльную тюрьму через города Козелец, Нежин, Глухов, Орел и Калугу. С их слов декабрист Горбачевский передает, что никакое перо не может изобразить тягостей этого пути и «самое пламенное и самое мрачное воображение не в состоянии представить себе страданий» арестантов. Остановки на ночь в этапных тюрьмах были для них настоящим «истязанием». Со слов тех же троих декабристов, Горбачевский описал тюрьму в городе Кромах Орловской губернии. Проведенная здесь ночь была для них настоящей пыткой. Две маленькие комнатки были битком набиты арестантами обоего пола. Здесь находились женщины, последовательницы скопчества, вырезавшие себе груди. Они были оставлены без всякой помощи. «Тела их были почти полусгнившие: смрад был такой, что к ним близко никто не подступал. Жар, дурной запах и теснота делали пребывание в этой тюрьме невыносимым. Соловьев провел всю ночь у маленького тюремного окошка. Его товарищи спали под нарами по очереди, так как места нехватало. Все трое декабристов заболели тифом [257].

В таких же красках описал этапные тюрьмы и Колесников.

сторону своего человечества. Они, так сказать, закаливаются здесь во всех пороках. Между ними всегда шум, крик, карты, кости, ссора или песни, пляска... Боже! Какая пляска!.. Одним словом, тут истинное подобие ада»

Колесников, характеризуя тюремную администрацию на этапах, рассказывает, что она выжимала из арестантов деньги за все. Она пыталась присвоить себе монополию торговли на этапах съестными продуктами. Была установлена такса в 2 копейки с человека за освобождение на время перехода между этапами от прикрепления к пруту или канату. За отсутствием денег у самих заключенный офицер — начальник этапа — удерживал эти деньги из кормовых сумм. За деньги же арестантам доставлялась водка, разрешалась азартная игра в карты, допускались мужчины в женские камеры. По словам Колесникова, на полуэтапах женщин помещали на ночь в одной комнате с конвойными солдатами.

Воспроизведем подробное описание устройства этапных тюрем по сибирскому тракту, сделанное Колесниковым.

«В каждом этапе выстроено по два отдельных корпуса, один для офицеров и команды, другой для арестантов или колодников. Первый фасадом на улицу. С крыльца вход в коридор или сени, которыми все здание разделяется на две половины; налево две комнаты для офицера, с прихожею и кухнею; а направо две казармы — ближайшая ко входу для инвалидных солдат, а другая для конвойных казаков.

обиты тесом и выкрашены желтой краскою. Вообще наружность содержится в чистоте и опрятности».

Автор оставил описание также и полуэтапов: «Полуэтапы устроены гораздо проще. Четырехугольный двор, огороженный сплошным и высоким тыном, в который входят одни ворота с калиткою. По правую сторону ворот, внутри, в самом углу караульня для солдат; по левую, также в углу конюшня; посредине двора — казарма с коридором или продолговатыми сенями, в которых четыре двери: две направо и налево в большие нумера, и третья прямо в меньший нумер, кои все три назначены для посельщиков; четвертая дверь направо в узенькие сенцы, из которых уже дверь в четвертый нумер, куда запирают кандальников, т. е. идущих в каторжную работу, так что они проводят ночь за двумя замками» *.

Приведенное описание этапных тюрем полностью подтверждается официальными документами, например, кратким их описанием в отчете министерства внутренних дел за 1837 год. Добавим, что число арестантов, принужденных совершать путешествия из одной тюрьмы в другую, было всегда очень велико.

Если припомнить приведенный нами выше доклад Маслова о преступной практике при постройке этапных тюрем в 1827 году, то легко себе представить, какими они стали через несколько лет. Из секретного донесения начальника штаба отдельного корпуса внутренней стражи от 1839 года видно, что все попытки этого начальника добиться исправления этапных помещений не приводили ни к каким результатам: «Неоднократно делали сношения с гражданскими губернаторами о приведении в надлежащую исправность всех неисправных этапов и ночлежных помещений, но при всем том не предвидится к этому никакого успеха» [259]. Хотя 1 декабря 1841 г. и были утверждены планы образцовых этапных помещений [260], но они продолжали оставаться лишь образцами полной непригодности. Такими их описал за 50-е годы писатель-этнограф С. В. Максимов и еще через несколько десятков лет — Мелыпин, сам прошедший через них. Максимов записал: «Этапы старые, холодные; их не починяют; солдаты на них—народ перемытый, перетертый, их не сменяют... Деревянные этапы и полуэтапы, за

долгое стояние со времени постройки своей, производившейся в Сибири между 1824—1830 годами, пришли в такую ветхость, что современный ремонт дает возможность исполняющим строительские обязанности, класть большие деньги в карман и большие, но дешевые заплаты на старые и гнилые прорехи» [261]. Автор находил только один выход из этого положения — «совсем уничтожить эти утлые, гнилые и холодные сараи». Через неделю после ремонта он находил в десяти этапах в углах камер снег, а в одной этапной тюрьме — даже груды снега вдоль всей стены под нарами. «Не помешали ветру и досчатые заплаты, не помешали злу и надзор комиссии и ревизии ее. Предатель ветер выдает дело в наготе». На состоянии тюремных этапов отразилось исконное взяточничество и казнокрадство российского чиновничества.

В таком же виде описал через десятки лет Мельшин этапные и полуэтапные тюрьмы, разбросанные через каждые 20—40 верст на пространстве трех тысяч верст от Томска до Сретенска.

§ 67. СОСТОЯНИЕ ТЮРЕМ В 30-40-х ГОДАХ XIX ВЕКА

Лишь с начала 30-х годов XIX века центральная власть начала знакомиться с состоянием общеуголовных тюрем. До того времени это ознакомление носило совершенно случайный характер или, правильнее сказать, совсем не имело места. Образование Попечительного о тюрьмах общества оказало свое влияние на такое ознакомление, но лишь преимущественно в столицах и более крупных городах. В 30-е же годы, повидимому, правительство ввело ревизию мест лишения свободы в систему управления ими. За названные годы я нашел в архиве министерства внутренних дел и III отделения одиннадцать дел с докладами об осмотре ревизорами мест лишения свободы в очень значительном количестве губерний и городов в различных частях России. Чаще всего обязанности ревизоров возлагались на специально для этого командированных флигель-адъютантов. Реже доклады о состоянии острогов присылались в результате осмотра их губернаторами и другими чиновниками. Наконец, из архивных дел видно, что

: A

g

„Z_h-

И

Г

ZL

izrzp

JF

\-JZ\

r

ж

n\

\

Чертеж полного этапа в 1827 году.

Из книги В. П. Колесникова «Путешествие в Сибирь по канату», СПБ, 1914.

Г

І

!

I

пш

Чертеж полуэтапа в 1827 году.

Из книги В. П. Колесникова «Путешествие в Сибирь по канату», СПБ, 1914.

Чертеж номюго этапа н 1827 году.

Чертеж исмуэтаил VI 1827 году

Конвоирование осужденных в Сибирь в первой половине XIX века. Гравюра на дереве. Собрание Дашкова в Государственном историческом музее в Москве.

тюрьмы осматривал и сам Николай I, например, в Тифлисе, Смоленске, Воронеже, Рязани и Полтаве. В 40-е годы обревизование тюрем (как можно думать на основании ознакомления с архивом министерства внутренних дел), стало производиться значительно реже. Между тем сведения о самом тяжелом' положении тюрем продолжали поступать из очень многих местностей. Обширнейшее донесение об этом командира отдельного корпуса внутренней стражи охватило почти всю Россию.

Ревизоры мчались по губерниям, писали доклады, получали крупнейшие суммы прогонных и суточных денег, а тюрьмы по- прежнему оставались рассадниками болезней, очагами физической и нравственной гибели заключенных. Получается такое впечатление, что ревизоры как будто вступили между собой в соревнование, кто из них обрисует в самом неприглядном свете российские остроги, кто из них найдет самый скверный во всех отношениях тюремный замок. Только в самых редких случаях они отмечали состояние той или другой тюрьмы как хорошее. Но и такую оценку надо принимать не в буквальном ее значении, а лишь относительно, сравнительно с состоянием мест заключения вообще. Например, ревизор дословно так донес о тюрьме в Костроме: «Тюрьма довольно хороша, но в камерах ощутительна сырость. Рамы весьма ветхи и форточки так малы, что воздух освежать в камерах весьма трудно. Отхожие места очень ветхи, и дурной запах от них распространяется по всем камерам» 7 Непонятно, что тут ревизор нашел хорошего; рамы сгнили, в тюрьме — сырость и зловоние! Добавим, что в этой же тюрьме не нашлось ни одной пары кандалов узаконенного веса, и все они оказались тяжелее шести фунтов. Зарисовки же «с натуры», сделанные Тарасом Шевченко, дали для истории царской тюрьмы наглядный документ пользования кандалами, кляпами и пр.

В 1832 году ревизор Апраксин доносил о тюрьме в Новгороде: «Убийцы, воры и самых гнусных пороков люди содержатся в одних палатах, спят на одних нарах вместе с бродягами и (заключенными) за неважные проступки, находящимися временно в остроге... Сии последние от праздности, дурных примеров и рассказов, освободившись впоследствие времени, могут легко развратиться и предаться всем порокам [263]. Если другие ревизоры

КонюироіійМ осужденных в Сибирь в первой половине XIX пека.

Гравюра м.л дереве. Собрание Дашкова в Государе тис ином историческом м у нее в Москве.

не писали этого, то такой же вывод вытекал сам собой из их описаний тюрем.

В 30-х и 40-х годах, как видно из найденных нами архивных дел, были осмотрены тюрьмы в 105 городах. Но возможно, что нам попались не все такие дела. Осмотр замков производился в губерниях Костромской, Ярославской, Рязанской, Нижегородской, Саратовской, Вятской, Уфимской, Оренбургской, Тамбовской, Орловской, Полтавской, Воронежской, Черниговской, Харьковской, Тульской, Курской, Одесской, Смоленской, Тверской, Киевской.

Из уездных городов этих губерний ревизоры посещали очень небольшие, в которых тюремные помещения содержали всего по два, по три десятка арестантов.

Не представляет труда обобщить сведения об этих более чем ста тюрьмах, до того в них мало разнообразия. Остроги и тюремные замки отличались друг от друга лишь размерами и отчасти внешним их устройством, но отнюдь не их состоянием. Были ли они каменные или деревянные, были ли они рассчитаны на небольшое число заключенных или на сотни их, — почти все они находились в состоянии разрушения, были сыры, холодны и ветхи. Очень немногие тюрьмы имели два этажа, но не один раз ревизоры отмечали, что второй этаж не может быть занят, так как он угрожает обрушиться на первый. Так было в городе Челябе (1837 г.), в городе Стерлитамаке (1834 и 1837 гг.). В первом из названных городов, по словам ревизора, тюрьма пришла в совершенную ветхость и грозит падением; стены до того худы, что в одиннадцати местах образовались трещины сверху донизу; своды покачнулись в разные стороны и едва держатся при помощи лесов, подпирающих их изнутри казематов; казематы тесны и до того переполнены арестантами, что на каждую квадратную сажень приходится почти по четыре человека, т. е. по одному квадратному метру на арестанта.

В таком же положении оказалась двухэтажная деревянная тюрьма и в Стерлитамаке: из-за опасения провала пвтолка второй этаж оставался необитаем. Из этой дырявой тюрьмы бежали арестанты. Ревизия 1837 года повторила данные ревизии 1834 года. После побега из тюрьмы восьми арестантов вместо заделки дыр этой развалины администрация прибегла к более дешевому способу борьбы с побегами. Она, по словам ревизора, заковывала каждого арестанта независимо от характера совершенного им преступления. В таком же положении оказались тюрьмы в других семи городах Оренбургской губернии, построенные одним и тем же купцом-подрядчиком. Был поднят вопрос о предании его суду- Из доклада жандарма Маслова о сибирских этапных тюрьмах, построенных за спиной подставного подрядчика самим губернатором и его чиновниками, мы уже знаем, что сибирская администрация воровски наживалась на тюрьмах для воров, морозила и гноила арестантов, обворовывая казну.

Не ради человеколюбия, а из-за опасения арестантских побегов командующий отдельным корпусом внутренней стражи в 1842 году писал министерству внутренних дел о ветхости и ненадежности острогов. Он составил ведомость о состоянии каждой тюрьмы по очень большому числу городов империи. Эта ведомость — повесть о сплошном разрушении тюремных зданий. Все виды разрухи тюремного строительства нашли в ней место. В перечне идут один за другим тюремные замки и остроги с провисшими потолками, с прогнившими полами, рамами, косяками, с развалившимися печами, с разбитыми стеклами, с исчезнувшими тюремными оградами, с успевшими перержаветь тюремными железными решетками, и пр. и пр. ].

Этот доклад имел лишь один несомненный результат, плачевный для арестантов. До этого во многих тюрьмах топки печей были устроены внутри камер; арестанты не только могли погреться у огня, но и приготовляли себе в этих топках пищу. По докладу командира отдельного корпуса внутренней стражи бьгл издан 23 июля 1842 г. циркуляр главного управления путей сообщения и публичных зданий об устройстве печей в арестантских камерах с топкой из коридоров.

В редком докладе ревизора в 30-е и 40-е годы не встречалось указаний на отсутствие больниц для арестантов. Часто больные не только не были выделены в особые камеры, но лежали на одних койках с еще не заболевшими. В городе Ливнах подсудимые помещались в нижнем этаже здания присутственных мест, и здесь — в тесноте, грязи и духоте — одиннадцать больных арестантов лежали не только на койках вместе со здоровыми, но и на полу (1834 г.). Неудивительно, что при таких условиях тиф и Другие эпидемические болезни находили в тюрьмах самую благоприятную почву для своего распространения. В 1834 году, например, в Каменец-Подольской тюрьме заболело «горячкой» (вероятно, тифом. — М. Г.) до 100 человек[264].

Распространению болезней способствовало и плохое питание. Там, где заключенные не получали совсем или получали мало «подаяний», их положение оказывалось особенно тяжелым. Один из отчетов отмечал это и указывал, что из 7 копеек, получаемых в сутки, арестанты затрачивали 6 копеек на покупку фунта черного хлеба, а горячей пищи иметь уже не могли.

Не нужно думать, что в губерниях совсем не делалось попыток испросить из центра соответствующие суммы на ремонт тюрем или на устройство новых острогов. Выше уже отмечались случаи, когда такие попытки увенчивались успехом, но отпущенные средства разворовывались. Чаще же такие ходатайства оставались без всякого удовлетворения, хотя и повторялись. Например, генерал- губернатор в Слободской Украинской губернии (в которую входили губернии Харьковская, Полтавская и Черниговская) в 1837 году просил средств. Он писал, что тюремные помещения в Черниговской губернии находятся большей частью в самом жалком положении: из 15 городов только в двух тюрьмы находятся в удовлетворительном состоянии. Та же картина была и в других названных губерниях. Через пять лет тот же генерал- губернатор доносил царю, что «неудобства в тюрьмах этих губерний дошли до крайности»: пришлось переводить арестантов в наемные дома, но и там оказалось крайне плохо. Во многих тюрьмах сыро и холодно, нет бань и кухонь. Он подчеркивал, что давно просит денежных средств на постройку новых тюрем [265].

Отказы и проволочки под разными предлогами в выдаче денег на тюремные надобности носили систематический характер. Даже при желании что-то исправить и построить без денег этого сделать было невозможно. Поэтому надо рассматривать как бумажную отписку циркуляр министерства внутренних дел от 7 апреля 1843 г., в котором сообщалось о состоянии различных учреждений и в том числе тюрем в Псковской губернии. Царь, оставшись недоволен таким состоянием, сделал губернатору «замечание», предложил привести все в должный вид не позднее шестимесячного срока и разослать это его повеление всем губернаторам [266]. Распоряжение царя не было выполнено не только по недостатку средств, но и по несвойственности для российской бюрократии таких темпов.

Не наступало улучшение даже и в тех случаях, когда Николай I видел состояние тюрем собственными глазами. В уездные города он не заглядывал, а губернские города заранее знали о предстоявших его приездах и готовились к ним. Тем не менее

он нашел тюрьмы в Рязани и Воронеже «весьма дурно устроенными и в самом запущенном виде», а в Смоленске и Полтаве юные арестанты не были выделены от прочих (1832 г.). Губернаторы этих губерний сваливали всю вину на своих предшественников. Если вспомнить, что во многих тюрьмах проваливались крыши, трескались стены, рассыпались печи, то совсем комично звучит оправдание одного из этих губернаторов, что замеченное царем разбитое стекло в окне тюремной рамы было разбито перед самым входом царя в тюрьму 7

Утвержденные в 1846 году нормальные проекты тюрем остались лишь на бумаге.

В 30-х, 40-х и 50-х годах в тюремных замках и острогах работы для арестантов вводились в самых редких случаях. В 1834 году поступило предложение покончить с праздностью арестантов. Это предложение было сделано царю принцем Голь- штейн-Ольденбурггким, осматривавшим тюрьмы в разных городах. Предложение интересно не только по положению того, от кого оно исходило, но и по своему содержанию. Принц под влиянием иностранных образцов предложил ввести в русских тюрьмах так называемые «ножные мельницы», с тем, чтобы заключенные приводили их в движение ногами. Расписывая выгодные стороны своего проекта, принц особенно подчеркивал, что эти ножные мельницы настолько утомительны, что ни один из арестантов «не может долго выдержать работы, и после нее требуется продолжительный отдых». Вместе с тем принц утверждал, что работа на ножных мельницах не вредна для здоровья [267]. Ужо* через два года, при учреждении работного дома в Москве в 1836 году, автор проекта мог торжествовать: он не напрасно ломал свою голову над прекращением безработицы їв русских тюрьмах, было решено ввести в названном московском доме «ступальную мельницу», приспособив ее для молотьбы крупы, муки и пр. [268]. Неизвестно, была ли такая мельница действительно устроена и мог ли автор проекта если не видеть сам, то слышать, что более уже нет в тюрьме арестантов, не измученных «^томительной работой». Во всяком случае, ручные мельницы для молотьбы зерна были кое-где введены. Их видел ревизор в 1835 году в одесском тюремном замке, на них же работали, как мы уже знаем, декабристы в Сибири.

В целях борьбы с переполнением тюрем царь придумал заменять тюремное заключение отдачей в солдаты. Это было совершенно незаконным и страшным отягощением участи осужденных, так как солдатчина была почти пожизненной. В архиве мне попалось такое дело за 1830 год. Из разных губерний царю посылались списки арестантов, осужденных за разные преступления, кроме убийства, поджога, грабежа и святотатства. Возраст осужденных должен был быть не старше 35 лет.( Царь назначал их в солдаты, и притом одних после предварительного телесного наказания, а других без такового. Малолетних преступников он отправлял в кантонисты, т. е. для подготовки в солдаты. В архивах мне попались упоминания на таких детей в возрасте от 9 и даже от 7 лет. Ребята же, достигшие 17 лет, назначались прямо в солдаты !. Эта николаевская мера находилась в полном соответствии с его казарменным направлением, с его стремлением военизировать борьбу с преступностью. Поскольку лишь осужденные за самые тяжкие преступления не подпадали под действие этого распоряжения Николая I, возможность превратиться из арестанта тюрьмы в узника солдатской казармы открывалась для очень значительного числа осужденных — к великому несчастью для них и для их семей.

Представляет интерес выяснение состава тюремного населения в этот период. Нам попался в Московском областном архиве поименной список заключенных в московской тюрьме за 1827 год, с указанием совершенных преступлений. Он дает сведения на 4 июня этого года относительно 312 арестованных мужчин и 61 женщины.

Хотя список содержит перечень заключенных только на одно определенное число месяца, но он удивительно отражает крепостнический строй России того периода. Особое внимание привлекают к себе несколько заключенных, около фамилии которых не указано никаких совершенных преступлений. Нам ни разу не приходилось встречать в криминологической литературе указаний, что в разнообразной и густой массе арестантов могли быть и такие заключенные, о которых мы сейчас говорим. Это были крепостные крестьяне и дворовые помещиков, взятые под стражу за долги их господ. Так, например, в списке стояло:              «Федор

Матвеев г-жи Гнетневой крестьянин за неплатеж в казну госпожою денег» или: «Василий Новиков г-жи Филипповой в продажу за неплатеж в казну денег». Надо полагать, что эти крепостные были описаны за долги их господ так же, как описывались лошадь, корова и разное имущество, но описанные люди забирались в тюрьму, чтобы они не обежали. Они попадали в общую массу арестантов.

Впрочем, в этой массе было несколько человек таких, присутствие которых в тюрьме оправдывало предосторожность крепостнического строя с его арестами крестьян за долги помещиков. Говоря это, я имею в виду несколько человек крепостных, вина которых была оригинально обозначена словами: «за отыскание свободы» или «отбывающие от рабства». Это были дворовые и крестьяне, бежавшие от своих помещиков.

Крепостное право находило свое отражение на составе арестантов и в других отношениях: здесь были заключенные по воле самих помещиков, был заключенный за намерение убить своего господина. Было очень большое число арестованных за неимение видов на жительство, т. е. тоже беглых. Вообще арестантская масса состояла почти исключительно из представителей именно того класса, который «отбывал от рабства» и «искал свободы». Здесь были заключены мать с тремя детьми за нищенство, много осужденных за воровство, всего один за взяточничество и т. д. [269]. Наличие в тюрьме этого единственного взяточника не находилось ни в каком соответствии с колоссальным развитием взяточничества в царской крепостной России и особенно с его процветанием в Москве, как центре хозяйственной жизни страны.