§ 68. БЫТ ТЮРЬМЫ В 50-х ГОДАХ XIX ВЕКА
- состоянии русских тюрем в 50-е годы мы имеем такие документы, как бессмертные «Записки из мертвого дома» Достоевского и малоизвестные широким кругам читателей воспоминания Ахшарумова. Оба названных автора были осуждены по процессу Петрашевского. Ахшарумов попал в арестантские роты в городе Херсоне, а Достоевский — в омский острог. От обоих этих авторов мы впервые получили возможность ознакомиться с бытом русской общеуголовной тюрьмы. Один из них описал тюрьму на юге России, другой — на севере. Много тысяч верст отделяло одну из этих тюрем от другой. Однако в их режиме и в быте заключенных было так много общих черт, что можно подумать об одной общей, прикрывавшей их крыше. Не приходится этому удивляться: такой общей крышей был политический режим николаевской России.
Ахшарумов пробыл в херсонском остроге время в четыре раза более короткое, чем Достоевский в омском остроге. Он не имел таланта Достоевского, но у него были чуткость и наблюдательность. Впрочем, та жизнь, которая раскрылась перед Ахша- румовым, когда он переступил острожный порог, была для него так необычна, что неизбежно бросалась в глаза и навсегда запечатлевалась в памяти. Он вспоминал, как, пораженный представившейся перед ним картиной, он остановился на пороге «мрачного жилища людей, и скольких людей, живущих, движущихся, говорящих и смеющихся в этой обители скорби и неволи» 7
Каменное здание острога, очень старое, стояло на крутом берегу Днепра. Его окружали высокие каменные стены. Острог, вмещавший около 200 арестантов, представлял собой казарму с небольшим числом маленьких окон в одной из его стен. Окна ограждались снаружи железной решеткой и пропускали мало света. Внутри здание было перегорожено пополам на две камеры, с выходами из них в общие сени, где стояли умывальники, ушаты, кадки для воды и пр. По словам автора, стены внутри здания были закоптелыми.
Внутренность камер загромождалась нарами в два яруса. Нары были устроены на толстых столбах с зарубками на них для влезания на верхний ярус. «Освещение было самое плохое. К столбам, которые были без зарубок, прибиты были полочки, и на них горели какие-то грязные, масляные, первобытного устройства лампы». Нары частью были голые, а некоторые с грязными тюфяками. По словам автора, вначале у каждого арестанта был тюфяк и постельное белье и в остроге было вообще лучше; но, как рассказывали, Николай I «посетил одну роту и, увидев такое тихое и мирное житие, нашел, что им лучше, чем в полках солдатам», и приказал ухудшить положение арестантов. На дворе находились кухня и «солидное для стольких жителей ретирадное место».Острожный двор скрашивался большим старым деревом акации. Арестанты любили это душистое дерево, и, вероятно, поэтому начальник острога приказал его срубить. Ахшарумов описал эту смерть, постигшую дерево, несмотря на попытки заключенных спасти его. В ответ на их просьбы пьяный начальник арестантской роты кричал: «Молчать! Я отвечаю за вас, мерзавцы! Нужна им еще акация!.. Руби!..».
В этом коротеньком эпизоде выявилась основная черта острожного режима: гнет и издевательство внутри тюремных стен, постоянное оскорбление личности заключенного и подчер-
amp;%фьх4?лamp;я*Ш' rfc.аят/н$ /ч/аялм^мг* гиыглю, amp; грм^маыьхamp; amp;
ffatamp;uhi *ugt;ausuU' amp;amp;¦
/Плн/мл 2t*v.
кивание всемогущества чинов тюремной администрации. Всемогущим сознавал себя и фельдфебель арестантской роты — настоящий держиморда; потирая руки, он говаривал: «Эх, прекрасная погода, да бить некого».
Заключенные арестантских рот занимались несложными работами, большей частью по строительству. В Херсоне не было спроса на арестантский труд. Некоторое разнообразие в работу вносило наступление весны: начинался ремонт крепости, производилась очистка улиц, переносился строительный материал, подвозился песок в тачках, красились крыши, налаживалось производство кирпича.
Требования санитарии и гигиены здесь совершенно игнорировались. Даже в баню арестантов водили редко. Отметим кстати, что Ахшарумову приходилось видеть в этой бане арестантские спины, навсегда сохранившие на себе следы ударов плетьми и шпицрутенами. Одну из таких спин он описал: «Она была вся изрыта, исполосована поперек идущими глубокими рубцами, которые в местах перекрещивания полос представляли узлы безобразно заживших ударов». Утопист-социалист, поклонник Фурье, попавший за свои мечты об общем равенстве в царский острог, предлагал уголовному арестанту тереть его исполосованную спину и, по собственному признанию, тер ее с чувством довольства, как бы воздавая тем самым дань перенесенным тяжелым страданиям.
Достоевский, описывая баню, также вспоминал исполосованные спины арестантов. На распаренной спине следы рубцов от ударов палками и плетьми выступали особенно ярко. «Страшные рубцы! — писал Достоевский. — У меня мороз прошел по коже, смотря на них».
Современному читателю трудно представить себе, какова была баня арестантов. При омском остроге не имелось собственной острожной бани, и заключенных водили в частную — грязную, ветхую и тесную. Арестант получал одну шайку горячей воды и маленький кусочек мыла размером в двухкопеечную медную монету. Достоевский вспоминал: «Когда мы растворили
дверь в самую баню, я думал, что мы вошли в ад.
Представьте себе комнату шагов в двенадцать длиною и такой же ширины, в которую набилось может быть до ста человек разом, и уж, по крайней мере, наверно, восемьдесят, потому что арестанты разделены были всего на две смены, а всех нас пришло в баню до двухсот человек. Пар, застилающий глаза, копоть, грязь, теснота до такой степени, что негде поставить ногу. Я испугался и хотел вернуться назад. Места и под лавками были все заняты; там тоже копошился народ. На всем полу не было местечка в ладонь, где бы ни сидели скорчившись арестанты, плескаясь из своих шаек. Другие стояли между них торчком и, держа в руках свои шайки, мылись, стоя; грязная вода стекала с них прямо на -бритые головы сидевших внизу... Все орало и гоготало, при звуке ста цепей, волочившихся по полу. Иные, желая пройти, запутывались в чужих цепях и сами задевали по головам сидевших, падали, ругались и увлекали за собой задетых. Грязь лилась со всех сторон» [270].Эти строки Достоевского надо иметь в виду, читая донесения тюремных ревизоров о наличии или чаще об отсутствии бани при остроге. Тем не менее и такая баня доставляла заключенным великую радость. Они в ней не только как будто смывали грязь, но и находили развлечение от скуки тюремного однообразия.
Из записок Ахшарумова и Достоевского мы узнаем и о других развлечениях заключенных середины XIX века. В донесениях тюремных ревизоров о них не попадается ни одной строчки. Флигель-адъютанты и чиновники министерства внутренних дел видели лишь тюремные стены, но для них оставалась совершенно скрытой арестантская жизнь внутри этих стен. Только тот, кто жил общей жизнью с тюремным миром, мог правдиво рассказать о внутреннем быте острога. Достоевский и Ахшарумов сделали это ранее всех других.
Лозунг всего тюремного управления того времени требовал делать острог местом одних только лишений, страданий, больших и малых ограничений. По мысли законодателя, тюрьма должна была быть мертвым домом, кладбищем живых. Если бы тюремной администрации удавалось проводить этот лозунг до конца, то кладбища живых стали бы кладбищами мертвецов.
Инстинкт самосохранения обитателей тюрьмы не мог с этим помириться. В тюремных замках, в острогах и арестантских ротах велась упорная борьба за жизнь. В одном отношении победителями всегда выходили арестанты: мертвой тишины в этих мертвых домах никогда не бывало. По всякому поводу и при всякой возможности тишина сменялась настоящей бурей звуков. Никакие кандалы и цепи не могли наглухо сковать жизнь арестантской массы. В этом отношении разительный пример описал Ахшарумов. Я имею в виду картину, по существу страшную и дикую, — пляску в кандалах.Ахшарумов удивительно красочно передал картину пляски в остроге под звуки балалаек, под песни зрителей и бряцание кандалов. Бурным вихрем носился' танцор, ловко выкидывая ноги с цепями на них. Кандалы не мешали ему плясать даже вприсядку. Толпа арестантов аккомпанировала плясуну, возбуждала его и еще более сама возбуждалась. Все это творилось в том самом остроге, по правилам которого в нем не допускались ни музыкальные инструменты, ни шум, ни смех, ни песни, ни «всякие резвости»...
Не будем здесь воспроизводить описание Достоевским тюремного спектакля, устроенного самими арестантами. Страницы эти — самые светлые в картине тяжелой жизни мертвого дома. Их не перескажешь, их надо самому перечесть. Но приведем заключительные слова писателя к этой прекрасной главе его книги. Описав совершенно преображенное после спектакля настроение каторжан, Достоевский добавлял: «Ссор не слышно. Все как-то непривычно довольны, даже как будто счастливы, и засыпают не по всегдашнему, а почти с спокойным духом,— а с чего бы кажется! А между тем, это не мечта моего воображения. Это правда, истина. Только немного позволили этим бедным людям пожить по-своему, повеселиться по-людски, пожить хоть час не по-острожному, и человек нравственно меняется, хотя бы то было -на несколько минут...» 7
Но постоянным правилом острога было именно не допускать арестантов «пожить по-своему, повеселиться по-людски». В результате острог вынужден был веселиться совсем не по-людски, создавать свои острожные развлечения такого характера, каких не знала жизнь на свободе.
Эти развлечения были грязны и противоестественны в такой же степени, как был грязен сам острог и как был противоестественен весь его режим. Таковы были игры со вшами, которых их обладатели использовали как рысаков для состязания в быстроте бега. Такова же была охота на других постоянных обитателей тюрьмы — клопов, которых тюремный жаргон называл «бекасами», а потому и охота на них была известна под заманчивым названием «охоты на бекасов». Уничтожение клопов выливалось в формы, напоминавшие настоящую охоту с облавой зверя, с расстановкой цепи охотников и пр. Многие из игр в тюрьме носили жестокий или отвратительно-грязный характер. Таковы были, например, «присяга», которую заставляли принимать вновь прибывшего заключенного, или свадьба, когда тюремный разврат облекался в форму театрального представления с пением, с пляской, с переодеванием и пр. Жестоки были игры в «ложки», когда заключенные били друг друга деревянными ложками по оголенному животу, сначала поплевав на него, или «жмурки», с беспощадным битьем жгутами, «банки», когда наносились удары по оттянутой с живота коже, и пр.Все это было неизбежным порождением тюремного режима. Здоровые развлечения не допускались в тюрьму, и никакие музыкальные инструменты, хотя бы в виде балалайки, не имели туда доступа. Но тюрьма не могла обойтись без песни и музыки. Она создала свой музыкальный инструментарий и свою песню. Знакомство с ними не входит в задачу настоящей работы (я подробно останавливался на этом в моей книге «В тюрьме». Очерки тюремной психологии) 7
Продолжая наше ознакомление с тюремным режимом по воспоминаниям самих узников общеуголовной тюрьмы, мы особенно подчеркнем отличительную черту этих мемуаров сравнительно с отчетами ревизоров. В этих отчетах за самые различные годы мне ни одного раза не попались какие-либо строки не только о быте арестантов, но и о тюремной администрации. Получается такое впечатление, что эта администрация отвечала всем требованиям и была на высоте положения. Между тем авторы воспоминаний описали ее с самой худшей стороны — как жестокую, постоянно пьяную, отличавшуюся своеволием и самодурством. По словам Достоевского, начальник острога «бросался на людей», «он только озлоблял уже озлобленных людей своими бешеными, злыми поступками». Он сек арестантов буквально за все, даже за то, что они спали на правом боку, бредили во сне. Этого не записал ни один ревизор. А сколько сотен, тысяч заключенных находилось под властью таких деспотов? Как много могли бы рассказать об этом сами узники, если бы они оставили свои воспоминания по примеру Достоевского и Ахшарумова!
Достоевский оставил описание военного госпиталя, куда направляли больных арестантов. После острога больница казалась чистой. Но в палате стоял чрезвычайно удушливый, больничный запах, воздух был заражен разными зловонными испарениями и запахом лекарств. В деревянной кровати водились клопы; постельное белье было сомнительной чистоты, больничный же халат был пропитан мазями, примочками, кровью и гноем. На ночь в палату ставили ушат для естественных надобностей, хотя уборная была в коридоре в нескольких шагах от палаты. Разделения больных по роду болезни здесь не практиковалось, и венерические больные содержались тут же, рядом с теми, кого приводили или приносили сюда после наказания шпицрутенами с окровавленными спинами. Справедливость требует сказать, что врачебный персонал пользовался любовью каторги за человеческое отношение к заключенным, которых иногда принимали сюда не для лечения, а просто для отдыха. Впрочем, по словам Достоевского, ни один из этих врачей никогда не подумал возбудить ходатайство о снятии кандалов даже с умиравших арестантов.
Так описывал тюремную больницу сам арестант. Этого не следует забывать, перечитывая строки докладов флигель-адъютантов царю о наличии больницы при той или иной тюрьме. Но пусть эти больницы изобиловали клопами и вшами, окровавленными халатами, вонючими ушатами, грязным бельем, смешением заразных болезней с незаразными, — в них все-таки стремились арестанты больные, а иногда и здоровые, искавшие возможности хоть немного отдохнуть от тяжелой острожной жизни. Больниц же было очень мало, и, как мы видели из отчетов ревизоров, часть больных оставалась лежать в самой тюрьме, на грязном холодном полу.
Записки Достоевского и Ахшарумова являются совершенно необходимым дополнением к официальным отчетам о состоянии тюрем, так как касаются важных сторон тюремного быта, обойденных молчанием в докладах ревизоров.