Заготовка дров

Недостаток инструментов на лесозаготовках Поволжья также усугублялся их низким качеством. Заведующий 2-м лесозаготовительным районом Казанского райлескома сообщал в докладе: «...до настоящего времени на мой район получено

3

лишь 100 штук пил, почти совершенно негодных.» . Низкое качество пил и напильников отмечалось в военно-трудовых дружинах Запасной армии^[290].

Снабжение инструментами благодаря поступлениям от Главлескома постепенно налаживалось. Так, например, в Самарской губернии в апреле 1919 г. губ- лескомом из Москвы была получена крупная партия пил, топоров и колунов^[291]. Несмотря на поступление в гублеском Саратовской губернии 1423 топоров и 883 пил, в течение 1919 г. на отдельных участках наблюдался недостаток инструментов¹. Дефицит лесозаготовительных инструментов был, в основном, ликвидирован к концу 1919 - началу 1920 гг., когда Саратовский гублеском получил по наряду центра крупную партию пил, топоров и колунов; одновременно удалось организовать изготовление пил в Саратове на заводе «Жесть»^{[292] [293]. Также крупная партия инструментов поступила в Симбирскую губернию в период с октября 1919 по май 1920 г.[294] [295]}

Ещё одним тормозящим производственный процесс фактором в 1918-1921 гг. стало значительное количество многочисленных лесозаготовительных организаций. Первоначально в законодательстве предполагалось, что органы Главного лесного комитета будут главными заготовителями лесных материалов. Но усиливающийся топливный кризис вынудил Совнарком и ВСНХ разрешить самостоятельные дровозаготовки железным дорогам, воинским частям, промыш-

4

ленным предприятиям и различным организациям .

В Самарской губернии с мая по октябрь 1919 г. гублеском выделил лесные участки для заготовок желескому, военкомату, коммунальному отделу горисполкома, управлению водного транспорта, трубочному заводу, автомобильным и автотракторным мастерским, Самарскому университету, больницам, отделу народного образования, коллективам рабочих и служащих^[296].

Л

ский завод взрывчатых веществ и Царицынский губпродком . В отчёте Симбирского ГЛК подчёркивалось, что значительное количество заготовителей «создало на местах взаимную конкуренцию, как в пользовании рабочей силой, так и при получении лесосек и снабжения, что губительно отразилось на работе гублеско-

3

ма» .

Одним из последствий неумения организовать работу многочисленных лесозаготовителей стал недостаток рабочих рук из-за частого превышения установленных норм выдачи продовольствия и промтоваров, что вызывало постоянные переходы лесорубов и возчиков с одних участков на другие^{[297] [298] [299] [300]. В ряде случаев местные органы власти были вынуждены сами разрешать отдельным организациям повышать расценки. На губернском съезде лесозаготовителей в августе 1919 г. руководящий работник Пензенского гублескома Э. К. Гюбнер отметил по поводу деятельности Экспедиции заготовления государственных бумаг[301]: «...Экспедиция всё время... платила за рубку и возку больше предельных цен и продукты выдавала больше следуемых норм».}

На лесозаготовках в 1918-1921 гг. так называемая «конкуренция» лесозаготовителей отрицательно влияла на производственный процесс. Во-первых, в условиях ограниченного лесного фонда Поволжья удобно расположенных по отношению к городам, линиям железных дорог и сплавным рекам лесных массивов на всех лесозаготовителей не хватало. При этом некоторые промышленные предприятия и организации из-за недостатка средств, получив лесосеки, к заготовкам дров не приступали или, столкнувшись с многочисленными трудностями, прекращали работы сразу после их начала. Во-вторых, имеющиеся в каждой губернии ограниченные запасы продовольствия и инструментов распылялись по многочисленным мелким лесозаготовительным организациям. Кроме того, повышение отдельными лесозаготовителями единых расценок оплаты труда приводило к тому, что пришедшие на заработки местные жители в массовом количестве переходили с одного участка на другой или отказывались от работы, ожидая повышения расценок. В итоге из-за участия в лесозаготовках значительного количества организаций в проигрыше оказалось государство, неэффективно использовавшее ограниченные в условиях экономического кризиса ресурсы. Также пострадали из-за недостатка топлива, которое из-за «конкуренции» не удалось заготовить, население и промышленность городов.

Основным способом доставки дров из мест заготовки к населённым пунктам и станциям железных дорог был гужевой. При всей простоте и универсальности данный вариант имел существенные недостатки: он не мог применяться для транспортировки на дальние расстояния и требовал для переброски топлива в заметных объёмах значительного количества лошадей в сжатые сроки, что в условиях войны и экономического кризиса не всегда удавалось обеспечить. Поэтому в 1920-1921 гг. по всей стране развернулось строительство специальных железнодорожных веток для перевозок топлива¹. Так, в Пензенской губернии велось строительство лесовозной ветки Вазерки-Шкафт; в Самарской губернии - Карма- линской железнодорожной ветки для Волго-Бугульминской железной дороги и Аверкинской топветки для Самаро-Златоустовской железной дороги, в Симбирской - топливной ветки Симбирск-Ташла к крупному лесному массиву. В Татарской АССР в 1921 г. обсуждался проект постройки топливной ветки Казань-река

2

Илеть-Краснококшайск протяжённостью 120 вёрст .

Узкоколейную железнодорожную ветку Вазерки-Шкафт в Пензенской губернии не смогли достроить из-за недостатка средств и рабочих рук. Самарский губтоп постройку Аверкинской топливной ветки из-за отсутствия средств прекратил в начале 1922 г.; сооружение Кармалинской ветки продолжалось с перерыва-

^5

ми ещё несколько месяцев . В Симбирской губернии железная дорога Симбирск- Ташла должна была связать губернский центр и находящийся в 45-50 верстах крупный Арбуженский лесной массив. К сентябрю 1921 г. было проложено три версты железнодорожной ветки, в 1920-1921 гг. было построено 17 вёрст^{[303] [304] [305] [306]. Уже в 1922 г. острая необходимость в усиленном подвозе дров в города из-за окончания топливного кризиса повсеместно отпала, поэтому строительство топливных железнодорожных путей в Поволжье в большинстве случаев в начале 1920-х гг. не было завершено.}

С учётом имеющейся информации по строительству железнодорожных топливных ветвей в Поволжье, связывающих населённые пункты с крупными лесными массивами, следует признать данное мероприятие ошибочным, поскольку заметной роли в преодолении топливного кризиса эти транспортные объекты не сыграли. Вместе с тем на их сооружение были затрачены существенные в условиях экономического кризиса людские и материальные ресурсы, которые можно было более рационально использовать в рамках решения топливной проблемы, например, для соединения узкоколейными железнодорожными путями наиболее крупных торфоразработок Пензенской и Симбирской губерний с ближайшими населёнными пунктами и промышленными предприятиями. Данное мероприятие потребовало бы в силу незначительности расстояний от потребителя до разрабатываемого торфяного болота меньше средств и позволило бы обеспечить стабильное снабжение дешёвым местным топливом значительной части пензенских и симбирских суконных фабрик и винокуренных заводов как в 1920-е, так и в 1930-е гг.

Кроме железнодорожного транспорта доставка дров и лесоматериалов в 1918-1921 гг. по многовековой традиции производилась сплавом по рекам. В составе Главного лесного комитета существовал специальный отдел сплава и водных перевозок. Территория страны была разделена на сплавные районы. Казанский лесосплавной район включал в себя реку Каму с притоками от места её впадения в Волгу до Астрахани¹. Особое значение сплав имел для Казанской и Саратовской губерний. Данное обстоятельство объяснялось значительными лесными массивами в северной части Казанской губернии, которые в 1920 г. оказались на территории Марийской автономной области. Для малолесной Саратовской губернии сплав дров и лесных материалов по Волге являлся традицией ещё с дореволюционных времён.

В феврале 1919 г. в Казанской губернии был образован специальный комитет по сплаву, куда вошли представители губсовнархоза, гублескома, лесного отдела и Козьмодемьянского уездлескома. Были назначены специальные заведующие сплавом на реках Илеть, Большая Кокшага, Малая Кокшага, Рутка. Весной

Л

1920 г. была создана аналогичная структура - комиссия по сплаву . ^{[307] [308]}

В 1918/19 г. заготовка дров велась Саратовским гублескомом на территории Симбирской губернии; к маю 1919 г. было заготовлено 10 тысяч куб. саж. дров, из которых в Саратов удалось отправить 851 куб. саж.¹ В 1920 г. результаты сплава в Саратов были более заметны: фактически прибыло около 21 тысячи куб. саж.

Λ

дров и брёвен . Помимо гублескома сплав дровяной древесины в Саратов осуще-

3

ствляла и Рязано-Уральская железная дорога .

В условиях Гражданской войны и экономического кризиса предотвратить надвигающуюся катастрофу, связанную с остановкой транспорта и промышленности из-за недостатка топлива, можно было только применением чрезвычайных мер. Одним из подобных мероприятий стала трудовая повинность. В наиболее полном виде топливная трудовая повинность по всей стране была введена декретом от 19 ноября 1919 г., в котором указывались следующие виды принудительных работ: « а) натуральная дровяная повинность; б) трудовая повинность по заготовке, погрузке и выгрузке всех видов топлива; в) гужевая повинность для подвоза топливных ... и иных грузов...»^{[309] [310] [311] [312]. Следует отметить, что инициатива по введению принудительного труда на местах в Поволжье опередила распоряжения центральной власти[313]. В Самарской и Симбирской губерниях впервые применение мер принуждения к местному населению для выхода на лесозаготовки началось в январе 1919 г. В Казанской губернии топливная трудповинность вводилась в Чистопольском и Ядринском уездах в первой половине 1919 г.1 Как крупномасштабное и системное мероприятие топливная трудповинность стала осуществляться в Поволжье с конца 1919 г. Топливная трудповинность в отдельных случаях позволяла быстро решать возникающие проблемы. Так, в начале апреля 1920 г. весь гужевой транспорт Самары был мобилизован на перевозку дров для городских электростанции, водопровода и бань[314] [315] [316]. В отдельных районах, где местное население идти на лесозаготовки отказывалось, осуществлять заготовку и вывозку дров}

3

можно было только в рамках трудповинности .

Повсеместно результаты топливной трудповинности в губерниях Поволжья часто были значительно ниже планируемых показателей. В Приволжском лесозаготовительном районе Самарской губернии в январе-феврале 1920 г. на первом участке должно было ежедневно являться на работу 1080 подвод и 800 человек, фактически работало 20-50 подвод и не более 70 человек; на втором участке процент явки составлял 10-15%. В Казанской губернии по данным доклада председателя гублескома с января 1920 г. была мобилизована для выполнения топливной трудповинности 31 тысяча пеших рабочих и 25,4 тысячи конных подвод, из них реально работали только 10⁰%^[317].

Выполнение заданий по трудповинности в значительной степени обеспечивалось за счёт использования силовых структур - армии и милиции. С самого начала проведения всеобщей трудповинности в Казанской губернии из красноармейцев размещавшейся в Поволжье Запасной армии были сформированы «особые по проведению трудовой гужевой повинности (дровяные) воинские отряды» и направлены в Краснококшайский, Чебоксарский и Казанский уезды. В результате применения этих отрядов, «несмотря на отсутствие фуража и продуктов, вывозка и заготовка в этих уездах значительно повысилась»¹. Представитель желескома Московско-Казанской железной дороги в апреле 1920 г. сообщал, что дровозаготовка на территории Пензенской и Симбирской губерний «почти везде проводит-

Л

ся одинаково выгонкой на работы при помощи воинской силы» . В начале 1921 г. на территории Пензенской губернии военные части для проведения топливной трудповинности использовались в Керенском, Мокшанском, Нижнеломовском,

3

Рузаевском уездах; милиция для тех же целей - в Городищенском уезде .

Проведение трудповинности осложнялось проблемами создания органов по трудповинности и отсутствием чётко и подробно разработанной нормативной базы для проведения принудительных работ. В отчёте Главкомтруда указывалось, что губернские комитеты по труду условно делились на две группы: «более или менее работающие» и «существующие на бумаге»^{[318] [319] [320] [321]. В опубликованном отчёте губкомтруда Самарской губернии отмечалось: «Комтруды на местах, не встречая поддержки от губкомтруда... и не имея от него руководящих данных, вели работу без всякого плана и системы. в большинстве же совершенно бездействовали»[322]. Частая смена руководителей губернских и уездных комтрудов в сочетании с их профессиональной непригодностью отмечались по Пензенской, Самарской и Симбирской губерниям[323].}

Изначально при введении трудповинности планировалось осуществлять жёсткие репрессивные меры за отказ от выполнения заданий. В. И. Ленин в циркулярном письме «На борьбу с топливным кризисом» требовал: «Устанавливать трудовые нормы и во что бы то ни стало добиваться их выполнения. Карать с беспощадной суровостью тех, кто вопреки повторным приказам оказывается уклоняющимся от работ. Всякая поблажка, всякая слабость будут преступлением перед революцией»¹. В Казанской губернии при невыполнении задания по трудповинности человек считался «дезертиром трудового фронта, подлежал снятию с учёта и отправлению в концентрационный лагерь». Чрезвычайная топливная комиссия Сердобского уезда Саратовской губернии в своём приказе сообщала: «Лица, уклоняющиеся от исполнения своего наряда, подлежат суду по законам военного времени как злостные дезертиры и будут передаваться на тяжкие работы в

Λ

ближайшие районы к фронту» . В Пензенской и других губерниях Поволжья зимой 1920-1921 гг. применялись аресты с последующим преданием суду, конфикс 3

скацией домашнего скота и имущества .

Введение топливной трудповинности вызывало протест со стороны крестьянства, проявлявшийся чаще всего в форме пассивного сопротивления - уклонение или отказ от выполнения заданий. Привлечение силовых структур не всегда могло обеспечить выход населения на лесозаготовки. В Бузулукском уезде Самарской губернии зимой 1920-1921 гг. крестьяне нескольких волостей «категорически отказались» от выполнения повинности по вывозке дров «несмотря на высылку воинского отряда уездной милиции», аргументируя свою позицию отсутствием фуража^{[324] [325] [326] [327]. Подобные случаи имели место и в Саратовской губернии[328].}

В отдельных случаях протест выражался в форме восстаний. Сама по себе топливная повинность на фоне других принудительных мероприятий политики «военного коммунизма» не была для основной массы крестьян столь тяжёлой и обременительной, как, например, продразвёрстка. Поэтому, если работы по заготовке и вывозке дров и становились причиной восстаний, то они происходили в общем русле протеста против целого комплекса принудительных мероприятий. Так, одной из причин крестьянского восстания в Самарской губернии в марте 1919 г. в докладе председателя губисполкома наряду с изъятием лошадей для армии, подводной повинностью и реквизициями называлась «поставка дров для Самары и железной дороги», которая «сильно отягощала крестьянство»¹. В Керенском уезде Пензенской губернии в феврале 1920 г. жители сёла Большая Ижмора подняли восстание. По данным отчёта Пензенской губчека, недовольство крестьян в данном случае было вызвано трудповинностью по вывозке дров и продраз- вёрсткой^{[329] [330] [331].}

Очередные кризисы снабжения древесным топливом железных дорог в 1921 г. вызвали новое явление в ходе лесозаготовок - июньский и октябрьский топливные трёхнедельники, которые проводились как периоды чрезвычайных мобилизаций всех сил и средств. Июнь был выбран как время между посевной и уборочной, октябрь - как время окончания сельхозработ и последний месяц перед распу-

-3

тицей .

В целом по стране июньский трёхнедельник прошёл успешно: органы Глав- лескома выполнили по заготовке 131%, по вывозке - 171% задания^[332]. В Поволжье июньский трёхнедельник проходил в условиях начинающегося голода. Сводки ВЧК по Татарии и Чувашии, Самарской, Саратовской, Симбирской губерниям начала лета 1921 г. сообщали о питании населения суррогатами, сокращении поголовья скота и подавленном настроении крестьянства¹. Руководитель Главлескома К. Х. Данишевский назвал гублескомы Пензенской и Саратовской губерний в числе «энергично работавших» в июньский трёхнедельник^{[333] [334]. В ряде случаев центр не сумел обеспечить поступление продовольствия на лесозаготовки Поволжья в достаточном количестве[335]. Так, в Татарии на участках ЖЛК выполнение задания составило 31%, у райлескома показатели были ещё ниже; причиной назывался недостаток продовольствия и фуража. По Чувашии в районе 4-го и 5-го районов ЖЛК Московско-Казанской железной дороги дров было заготовлено 4,9 тысячи куб. саж. (33% задания) и вывезено 8,2 тысячи (91% задания)[336].}

В октябре и ноябре в целом по стране органы ЦУЛПа (бывший Г лавлеском) выполнили, соответственно, по заготовке 101% и 145%, по вывозке - 140% и 112% задания^[337]. В более благополучной Пензенской губернии, где голодающими были признаны только три уезда, губуправтоп выполнил 150% задания, желеском - 181% по заготовке и 100% по вывозке^[338]. В Саратовской губернии топливный трёхнедельник проводился с 10 октября по 1 ноября 1921 г. В Симбирской губернии октябрьский трёхнедельник проходил с 1 по 25 ноября^[339]. В отчёте ГУТа указывалось: «Оба трёхнедельника, хотя и не вполне оправдали возлагавшиеся на них надежды, ввиду крайней недостаточности продовольственных ресурсов, но всё же временно форсировали и заготовку, и в особенности вывозку дров, облегчив положение железных дорог в самое тяжёлое для них время»¹. На наш взгляд, топливные трёхнедельники являлись компенсацией срывов работ по заготовке дров, обусловленных неэффективным функционированием ряда топливных главков ВСНХ, в первую очередь, Г лавтопа и Г лавлескома, непрерывными реорганизациями ведущих лесозаготовки центральных и местных структур, сложностями организации повинности по заготовке и вывозке дров.

Несмотря на все трудности, задачу организации крупномасштабных дровозаготовок в годы топливного кризиса в целом удалось решить. Так, только в Самарской губернии, по данным гублескома, в 1918/19, 1919/20, 1920/21 гг. было заЛ

готовлено, соответственно, 100 тысяч, 160 тысяч и 150 тысяч куб. саж. дров . В Симбирской губернии в 1919/20 г. данный показатель составил 342 тысячи куб.

3

саж.

В 1922-1929 гг. были отменены трудповинность, чрезвычайные и особые комиссии, трёхнедельники ударной заготовки и вывозки; исчез дефицит инструментов. Следует подчеркнуть, что сложившийся в исторической науке стереотип о значительной роли дров в экономике страны только в годы топливного кризиса 1918-1921 гг. и последующей благополучной ситуации с топливом не соответствует действительности. Древесное топливо в 1920-е гг. продолжало играть значительную роль в экономике страны, представляя существенную альтернативу углю и нефти. Доля дров в топливном балансе СССР без учёта сельского населения в 1920-е гг. составляла заметную величину: 58% в 1922/23 г., 54% в 1923/24 г., 43,5% в 1924/25 г. В топливном балансе промышленности, которая традиционно ориентировалась преимущественно на потребление угля и нефти, в 1925/26 г. на древесное топливо пришлось 22,1 %^{[340] [341] [342] [343]}.

В Поволжье роль древесного топлива была ещё более значительной, чем в целом по стране. Этому способствовал ряд факторов. Во-первых, по сравнению с 1918-1921 гг. почти не изменился круг основных потребителей дров. Главным видом топлива для сельского и значительной части городского населения, как и в дореволюционный период, оставались дрова. Например, в 1924/25 г. из общего количества 3,5 млн кубометров дров, израсходованных в Татарской АССР, промышленность потребила 309,4 тысячи, население Казани - 200,8 тысячи, сельское население - 2,7 млн кубометров; остальное пришлось на коммунальное хозяйство и учреждения¹. В 1925/26 г. в Ульяновской губернии из 3,6 млн кубометров древесины, отпущенной различным категориям потребителей, сельскому населению

Л

было выделено 1,1 млн кубометров, в том числе дровяной - 0,9 млн кубометров . Промышленность в Поволжье, традиционно являвшаяся крупным потребителем угля и нефти, вплоть до второй половины 1920-х гг. ещё не восстановила свой довоенный потенциал; значительное количество предприятий оставалось закрытыми или работало несколько месяцев в году. В начале 1920-х гг. многие предприятия и другие потребители по дореволюционной традиции и инерции топливного кризи-

3

са продолжали базировать свой топливный баланс на дровах .

Во-вторых, не следует забывать, что отмеченные А. Е. Пробстом неравномерность размещения основных топливных баз страны и сложность ежегодной перевозки на дальние расстояния сотен тысяч тонн угля и нефти продолжали сохраняться в СССР и в 1930-е гг. В Поволжье получение минерального топлива подразумевало его перевозку на тысячекилометровые расстояния.

В-третьих, переход промышленности на хозрасчёт заставлял руководство трестов и отдельных предприятий экономить денежные средства. По подсчётам экономиста Д. Арцыбашева, проанализировавшего топливный баланс промыш- ^{[344] [345] [346] ленности Татарии за 1922/23 и 1923/24 гг., дрова обходились в два раза дешевле угольного и нефтяного топлива1. Кроме того, в Поволжье традиционно преобладала текстильная и пищевая промышленность, представленная значительным количеством мелких предприятий. Для бумажных, суконных фабрик или винокуренных заводов, где работало от нескольких десятков до нескольких сотен человек, зачастую проще было закупить относительно дешёвые дрова у лесзага своей губернии (автономной республики) или организовать самостоятельные заготовки}

в ближайшем лесном массиве, чем приобретать дорогие уголь или мазут и зави-

2

сеть от их перевозок по железной дороге . Например, стеклозавод «Красный ги-

^5

гант» в Пензенской губернии в 1927/28 г. работал преимущественно на дровах . В докладной записке в ВСНХ от 26 января 1926 г. Пензенский губсовнархоз сообщал: «Предприятия... обеспечены топливом местного происхождения (дровами, торфом и древесными отходами) до конца операционного года. Остальные предприятия ГСНХ, употребляющие минеральное топливо, обеспечены на полмесяца. Нефть нужна предприятиям ГСНХ для двигателей внутреннего сгорания, а донецкий уголь употребляется только в тех случаях, где по местным условиям работа на дровах невозможна или невыгодна»^{[347] [348] [349] [350]. Таким образом, местная промышленность использовала дальнепривозное топливо только тогда, когда не могла без него обойтись; в остальных случаях хозяйственники предпочитали проверенные многовековым опытом дрова.}

Кроме того, для советских и хозяйственных руководителей губернии или автономной республики было проще обеспечивать школы, больницы, детские дома топливом за счёт дров, выделенных по низким ценам местным лесным трестом или лесзагом, чем дальнепривозными нефтью и углём^[351].

Ещё одним потребителем древесного топлива в период нэпа являлась кустарно-промысловая кооперация. В отдельных губерниях региона в промыслах, связанных с обработкой дерева, было занято от 30% до 50% кустарей и ремесленников¹. В докладе о топливном дефиците в Ульяновске в 1927 г. указывалось, что «заготовку дров райселькредсоюз ведёт через сельскохозяйственные товарищест-

Л

ва, по большей части, как отходы от разработки деловой древесины» . Например, за 1925/26 г. Улькредсоюзом было заготовлено 10,2 тысячи куб. саж., что соответствовало 99 тысячам кубометров. В Саратовской губернии в 1925/26 г. кооперативным организациям для заготовки было отпущено 16,4 тысячи кубометров де-

3

ловой и 24,5 тысячи дровяной древесины .

В силу указанных обстоятельств объёмы заготовок древесного топлива, особенно во второй половине 1920-х гг., составляли значительную величину^{[352] [353] [354] [355] [356].}

Следует отметить, что активное использование древесного топлива в Поволжье осуществлялось в явном противоречии с проводимой в 1923-1925 гг. политикой центра на внедрение угольного и нефтяного топлива. В наибольшей степени так называемая «минерализация топливного баланса» проявилась в Саратовской губернии, где в середине 1920-х гг. промышленность заметно сократила потребление древесного топлива: 1923/24 г. - 22,5 тысячи куб. саж. (15,4% топливного баланса), 1924/25 г. - 15,9 тысячи (9%), 1925/26 г. - 20,4 тысячи куб. саж.

(8,6%)¹. В остальных административно-территориальных образованиях Поволжья значительного спада потребления древесного топлива в середине 1920-х гг. не наблюдалось. В промышленном потреблении топлива Татарской АССР за 1922/23 г.

Л

дрова составляли более 70% . В 1923/24 г. доля дров уменьшилась до 65,8%; одновременно возросло потребление нефти, мазута и угля. Но при этом в абсолютных числах из-за увеличения количества предприятий потребление дров выросло

3

с 29,7 тысячи до 40,1 тысячи куб. саж. В данном случае сыграл свою роль обычный здравый смысл местных хозяйственников, базирующийся на распространённости дров в регионе.

Во второй половине 1920-х гг. государство скорректировало топливную политику и усилило внимание к местным видам топлива. Руководитель специальной топливной плановой комиссии при ВСНХ СССР В. М. Свердлов в декабре 1925 г. констатировал: «За последнее время мы сравнительно мало уделяли внимания дровам: шёл процесс минерализации топлива... Вопрос о дровозаготовках снова должен быть поставлен в центре внимания народнохозяйственной жизни». В разосланном на места приказе ВСНХ от 10 марта 1926 г. указывалось: «Принятые меры к выявлению надвигающегося топливного кризиса настоятельно диктуют необходимость немедленного максимального увеличения дровяного топлива в общем топливном балансе»^{[357] [358] [359] [360].}

Одним из показателей важности дровозаготовительной отрасли в системе топливной индустрии может служить численность рабочих лесозаготовок. На участках «Чувашлестреста» среднее количество рабочих за сезон составило: в 1925/26 г. - около трёх тысяч¹. Необходимо подчеркнуть, что для Чувашской АССР данное количество людей, занятых на лесозаготовках, представляло значительную величину^{[361] [362] [363].}

В тресте «Ульяновсклес» в 1926/27 г. сезонных рабочих насчитывалось

Л

2349 человек и служащих - 136, в тресте «Средлес» в 1927/28 г. - 6642 человека . На 1-е октября 1927 г. на заготовках Саратовского гублесзага находилось 1229 рубщиков и 2691 возчик^[364]. К приведённым числам для получения ориентировочных показателей количества рабочих лесозаготовок по губернии в целом необходимо прибавить ещё не менее двух - трёх тысяч человек, работающих на участках других организаций. На 1 июля 1927 г. на учёте в Самарском губотделе профсоюза сельскохозяйственных и лесных рабочих находилось 2600 лесорубов^[365]. Представляется, что в данном случае не были учтены возчики, кроме того, профсоюзный учёт в 1920-е гг. охватывал участки не всех лесозаготовительных организаций. Поэтому количество рабочих лесозаготовок Самарской губернии следует оценить в количестве не менее четырёх - пяти тысяч человек. Наши рассуждения подтверждаются сведениями по Татарской АССР, где масштаб лесозаготовок в 1920-е гг. был сопоставим с соседними губерниями Поволжья. По данным VIII конференции работников земли и леса Татарии, в середине 1920-х гг. в республике ежегодно работали до 10 тысяч лесорубов^[366].

Таким образом, ежегодная численность рабочих на лесозаготовках по отдельным административно-территориальным образованиям Поволжья в годы нэпа можно оценить в диапазоне 5-10 тысяч лесорубов и возчиков в зимний сезон. Данный показатель примерно соответствовал количеству рабочих в годы топливного кризиса, что свидетельствовало о проведении заготовок дров во второй половине 1920-х гг. в сопоставимых масштабах.

Наиболее распространёнными проблемами на лесозаготовках в 1920-е гг. являлись наличие многочисленных лесозаготовительных организаций, недостаток финансовых средств у основных лесозаготовителей - лесзагов и лесных трестов, задержки зарплаты рабочим¹, поздний отвод лесосек. В 1922-1929 гг. по- прежнему сохранялась проблема так называемой «конкуренции» значительного количества различных организаций, ведущих самостоятельные заготовки дров и деловой древесины^{[367] [368] [369].}

В Самарской губернии в 1926/27 г. заготовку дров вели: гублесзаг, тресты «Волго-Каспий-лес» и «Южураллес», Самаро-Златоустовская и Ташкентская железные дороги, Самарский и Ульяновский селькредсоюзы, Саратовский гублес- пром, мельничный трест, горкомхоз, хлебопродукт, винзаводы, суконные фабрики, больницы, школы, отдельные частные предприниматели и сельское население. Руководство Самарского гублесзага считало, что количество самозаготовителей можно было значительно сократить «без всякого ущерба для дела дровозаготовок», передав их лесзагу, так как объёмы их работ составляли незначительную величину. При этом подчёркивалось, что большинство организаций, «стараясь выполнить свои задания, взвинчивают цены на рубку и возку и вносят только дезор-

^5

ганизацию в заготовки» . Сходная ситуация с обилием многочисленных лесозаготовителей имела место и в Пензенской губернии^[370].

По результатам обследования РКИ в 1925/26 г. лесозаготовок Самарской губернии, отмечался случай «пятикратного перехода артели рубщиков от одних заготовителей к другим с систематическим повышением заработка»¹. Для предотвращения подобных явлений весь период нэпа проводилась политика по установлению максимальных расценок на лесозаготовительные работы, превышать которые запрещалось^{[371] [372] [373] [374]. Но на протяжении всего периода нэпа установленные расценки нарушались. Например, в феврале 1927 г. в Винновском лесничестве Самарской губернии горкомхоз и мельничный трест повысили цены на рубку дров, тогда же частный предприниматель И. С. Железнов переманил на свой участок артель лесорубов в количестве 40 человек из Морквашинского лесничества обещанием более высоких расценок. В результате на работах гублесзага на данном участке ос-}

3

талось только 10 человек . Негативные последствия повышения расценок и переманивания лесорубов и возчиков отмечались также по трестам «Татлесострест» и «Волго-Каспий-лес»^[375]. Проблему так называемой «конкуренции» на лесозаготовках так и не удалось полностью решить вплоть до конца 1920-х гг.^[376]

На наш взгляд, можно согласиться с неоднократно высказываемой работниками местных губернских лесных отделов мыслью, что в губернии должен был остаться один главный заготовитель лесных материалов, у которого потребители могли приобретать необходимые им лесные материалы. Так, в соответствии с приказом ВСНХ РСФСР от 20 августа 1928 г. в Средне-Волжской области были ликвидированы все самозаготовительные аппараты, не имеющие лесопромышленного значения. В результате, к октябрю 1928 г. прекратили функционирование участки по заготовке дров Средне-Волжского бумажного треста, жигулёвской группы известковых заводов, Пугачёвского промкомбината. По итогам проделанной работы областной совнархоз сообщал ВСНХ: «Вышеприведённым организациям предложено для обеспечения себя древесиной приступить к заключению соответствующих договоров с лесопромышленными трестами или лесзагами»¹.

В рамках проблемы взаимодействия многочисленных организаций на протяжении ряда лет на страницах центральных и региональных журналов велись дискуссии по вопросу, кто должен быть главным разработчиком древесины на губернском уровне: лесзаги лесных отделов или лесопромышленные тресты^{[377] [378] [379]. В ходе развернувшейся в конце 1920-х гг. индустриализации приоритет был отдан лесной промышленности, структуры которой в 1930-е гг. стали основными заготовителями дров и стройматериалов.}

Ещё одной проблемой лесозаготовительных организаций 1920-х гг. был недостаток финансовых средств для развёртывания работ. Недостаток оборотных средств не позволял вовремя начинать в зимний период заготовку леса, что приводило к срывам работ, так как к концу марта рубка и вывозка на лесосеках из-за разлива рек и распутицы обычно прекращались. Проблемы финансирования от-

^5

мечались в материалах о деятельности «Ульяновсклеса» за 1923/24 и 1924/25 гг. Перебои с поступлением денежных средств в разгар сезона приводили к созданию напряжённых ситуаций в ходе работ, как это имело место в Татарской АССР^[380]. Серьёзные финансовые проблемы возникли в 1926/27 г. у треста «Пензолес»^[381].

Постоянной проблемой организаций, ведущих лесозаготовки в период нэпа, были задержки с отводом лесосек¹. «Чувашлестрест» в сезоне 1925/26 г. получил лесосеки только к концу января 1926 г., поэтому местные рабочие оказались завербованы другими лесозаготовителями. В результате, примерно две недели зимнего времени пришлось потратить на вербовку новых лесорубов. В 1926/27 г. часть участков «Татлесотрестом» была получена в январе, работы начались в начале февраля. Позднее получение лесорубочных билетов в 1925/26 г. отмечалось по тресту «Пензолес», из-за чего задания первого квартала не были выполнены^{[382] [383] [384]. В годовом отчёте треста «Ульяновсклес» за 1926/27 г. указывалось, что получение лесосек затянулось с ноября по февраль. В частности, Средне-Волжскому району «Ульяновсклеса» лесосеки были отведены в конце февраля. Ульяновский гублес-}

^5

заг в том же 1926/27 г. получил лесосеки только в январе-феврале .

Значение древесного топлива характеризуют сведения о его месте в топливном балансе Поволжья. С началом Гражданской войны все виды топлива повсеместно заменялись древесным, доля которого в 1919 г. в целом по стране достигла 90%^[385]. В топливном балансе Саратовской губернии за первое полугодие 1921 г. нефтетопливо занимало 27,2%, дрова - 66,7%. По данным Самарского губэконом- совещания, фабрики и заводы губернии в 1921 г. 30% своей потребности покрывали нефтетопливом, остальную - дровами и древесным углём^[386].

В 1922/23 г. в топливном балансе Татарской АССР дрова составляли 73%, Самарской и Саратовской - соответственно 50% и 49%, Пензенской - 89,5⁰%^[387]. На основании приведённых данных можно констатировать, что дрова, игравшие первостепенную роль в топливном балансе Поволжья в период Гражданской войны, сохранили особое значение и в первые годы нэпа. Значительную долю дров в Татарской АССР и Пензенской губернии можно объяснить более высоким процентом лесистости данных территорий по сравнению с Самарской и Саратовской губерниями (см. приложение, таблица № 17); кроме того, потребители Татарии в заметных масштабах использовали дрова, сплавленные по Волге из Марийской автономной области и других расположенных выше по течению Волги и Камы территорий¹. Саратов и Самара были расположены ближе всех в Поволжье к Бакинскому месторождению, нефть которого транспортировалась в данный регион преимущественно по Волге, поэтому для саратовской и в меньшей степени для самарской промышленности в 1920-е гг. зачастую нефть оказывалась экономически более выгодным топливом, чем дрова.

В 1924/25 г., в топливном балансе Татарии древесное топливо занимало 77,2%^{[388] [389] [390]}. В топливном балансе промышленности и электростанций Средне-

^5

Волжской области в 1927/28 г. также лидировали дрова, составлявшие 59,3% . С учётом того, что основным потребителем топлива в данный период оставалось население, использовавшее преимущественно дрова, мы считаем, что доля древесного топлива в целом по Средне-Волжской области приближалась к татарскому варианту и достигала величины порядка 65-70%.

По Нижне-Волжскому краю, объединившему территории бывших Саратовской, Сталинградской, Астраханской губерний, топливный баланс 1927/28 г. существовал в виде: нефтетопливо - 67,5%, дрова и торф - 25%, уголь - 7,5%. Низкая доля дров в данном случае объясняется общей сводкой по трём губерниям, две из которых, Сталинградская и Астраханская, практически не располагали лесными массивами и ориентировались преимущественно на минеральное топливо¹. Поэтому для одной Саратовской губернии на 1927/28 г. долю дров в топливном балансе можно оценить в размере 30-35%.

С учётом приведённых данных следует уточнить тезис советской историографии: «Ведущая роль в решении топливной проблемы в восстановительный пе-

2

риод принадлежала каменному углю» . В Поволжье в 1920-е гг. основными видами топлива были дрова и нефть с явным преобладанием древесного топлива в большинстве автономных республик и губерний; нефтетопливо доминировало в Саратовской губернии. Данная региональная специфика объяснялась удалённостью основных угольных баз страны, доступностью и дешевизной местного топлива и недостаточным развитием тяжёлой промышленности.

Проведённый анализ хода заготовок древесного топлива в Поволжье в 1918-1921 гг. показал, что в условиях топливного кризиса развёрнувшиеся работы носили крупномасштабный характер: на заготовках древесного топлива в Поволжье было задействовано от четырёх - пяти до восьми - девяти тысяч человек по каждой губернии, что представляло для местной промышленности того времени значительную величину.

В 1920-1921 гг. в стране и Поволжье осуществлялись мероприятия по строительству специальных топливных железнодорожных путей, связывающих крупные лесные массивы с губернскими центрами или железнодорожными станциями. В Пензенской, Самарской и Симбирской губерниях строительство лесовозных веток на этапе топливного кризиса завершить не удалось. Для Казанской и Саратовской губерний часть дров сплавлялась по Волге.

Решался топливный вопрос с многочисленными трудностями. Серьёзной проблемой при развёртывании работ стал недостаток лесорубочных инструментов: пил, топоров, напильников для их заточки. К началу 1920 г. в губерниях Поволжья вопрос с обеспечением лесорубочными инструментами, в основном, был решён. Наличие многочисленных организаций на лесозаготовках, обусловленное ^{[391] [392] непродуманной политикой центра, стало серьёзной проблемой как в годы «военного коммунизма», так и на этапе нэпа. Лесозаготовители нерационально использовали ограниченные лесные ресурсы Поволжья, нарушали единые расценки и переманивали лесорубов и возчиков на свои участки, что зачастую приводило к срывам работ.}

Попыткой быстро и радикально решить все проблемы с заготовкой и вывозкой древесного топлива стало введение трудовой повинности. Но многочисленные недостатки при её проведении на местах не позволили достичь ожидаемого эффекта. Для предотвращения остановки железных дорог в 1921 г. проводились июньский и октябрьский топливные трёхнедельники, которые в Поволжье проходили в условиях начинающегося голода, что и отразилось на их результатах.

В 1922-1929 гг. перестали применяться трудповинность по заготовке и вывозке дров и чрезвычайные топливные трёхнедельники. Популярность дров в регионе после окончания топливного кризиса объяснялась ориентацией на данный вид топлива населения и значительного количества мелких и средних промышленных предприятий, дальностью перевозок и дороговизной угля и нефти, развитием деревообрабатывающих промыслов кооперации. Региональной спецификой Поволжья в 1920-е гг. являлась более высокая по сравнению с общесоюзными показателями доля дров в топливном балансе. Количество рабочих на лесозаготовках по сравнению с 1918-1921 гг. изменилось незначительно, достигая по отдельным административно-территориальным образованиям 8-10 тысяч человек. Наиболее крупными поставщиками древесного топлива для местных потребителей стали гублесзаги и лесные тресты. Также лесозаготовители отмечали в качестве тормозящих производственный процесс факторов поздний отвод лесосек и недостаток финансовых средств. Древесное топливо составляло от 30-35% до 70-80% топливного баланса отдельных административно-территориальных образований Поволжья.

2.3.