§1. Установление Советской власти в Крыму и новороссийская трагедия Черноморского флота

3034

революционной законности, но не слишком контролировавший матросскую стихию, политические настроения которой были весьма разнообразны - от большевиков до анархистов.^[3024] Вместе с тем именно матросы, по признанию советских авторов, были главной политической силой в Севастополе, определявшей ход событий в городе.^[3025] Значительная часть матросов лозунгов большевиков просто не понимала,^[3026] или понимала в своем, уже привычном анархическом ключе.

После прихода к власти большевиков усилился национализм крымских татар, решившего в тот момент сделать ставку на самоопределение Украины и поддержку власти Центральной Рады. В воззвании Севастопольского военно-революционного комитета утверждалось, что «Севастополь - в опасности!»; что не только Севастополю, но и всему Крыму «грозит военная диктатура татар»; что повсюду «шныряют тайные агенты Рады и татарского штаба!»^{[3027] [3028] Немалую роль играли так называемые «эскадронцы», т. е. вернувшиеся с германского фронта кавалерийские части, набранные только из татар и устроившие в Евпатории и Феодосии настоящую охоту на}

3039

большевиков и их агитаторов. Севастопольский ВРК предлагал всем желающим записываться в Черноморский революционный отряд, «недавно смело разбивший реакционные банды Корнилова»,^[3029] и призывая бороться с «военной диктатурой татар».^{[3030] [3031] Во второй декаде января Советской властью было ликвидировано «татарское восстание» - попытка наступления местных националистов на Севастополь.}

В. Елагин, Советская власть «оставалась русской, говорила на чуждом для татар языке», а крымские большевики в 1918 году «не смогли разрешить

3042

национального вопроса».

Под предлогом борьбы с татарским национализмом, большевики, отряды которых, по сомнительному утверждению петербургского историка В. Е. Возгрина, состояли из «толпы вооруженных полупьяных пролетариев»,^[3032] смогли осуществить и устранение из флота наиболее ненавистных офицеров. При попустительстве большевистских властей в конце февраля 1918 г. вооруженная толпа пьяных подчас до озверения матросов устроила «Еремеевскую ночь» для офицеров Черноморского флота.^[3033] Другое название этой ночи - Варфоломеевская, как вспоминал Ю. Гавен, большевик и секретарь Севастопольского ВРК.^[3034] Слухи о том, что матросы собираются устроить истребление «всех проживающих в Севастополе офицеров, купцов и вообще «господ» прошли по городу еще в начале февраля, как вспоминал контр-адмирал Я. В. Шрамченко,^[3035] а 23 февраля 1918 г. стал одним из самых страшных дней в истории Севастополя.^[3036] Офицеров в массе своей расстреливали на Историческом бульваре Севастополя.^[3037] Напряжение среди матросов неуклонно нарастало, флот решительно выступил против А. М. Каледина, собирая добровольцев на борьбу с мятежным атаманом. Главный комиссар Черноморского флота В. В. Роменец, назначенный на этот пост Лениным 13 ноября 1917 г., запрашивал Ставку и Совнарком об их отношении к Каледину, и какую позицию следует занять флоту в данном случае.^[3038] Ситуация обострялась, видимо, кровопролития было не избежать.

Богдановым, который являлся секретарем этого секретного заседания, но был

3052

нашим человеком». Ужасы февральских расстрелов Роменец в своих воспоминаниях описал очень просто: «мы дали залпы из винтовок по тем, кто этого заслужил».^{[3041] [3042] [3043] Большинство убитых были похоронены в ту же «Варфоломеевскую ночь». По словам осведомленного начальника штаба Севастопольской крепости Ф. П. Рерберга, «В эту же ночь матросы мобилизовали все свои грузовики, которые ездили по городу и окрестностям, подбирали все трупы и свозили их на пристань, где тела убитых}

r 3054

накладывались в баржи как дрова и увозились для потопления в море...». Рерберг вспоминал: «Таким образом, в эту ужасную ночь матросы убивали людей на Историческом бульваре, прямо на улицах, даже на квартирах, много было убито на пристани, где были приготовлены баржи; убиты были и содержавшиеся в тюрьме. Точное число жертв мы не имели, но общее число жертв исчислялось от 250 до 300. Убивали только мужчин и главным образом - офицеров.».^[3044] По утверждению Рерберга, в офицерской среде говорили, что февральская резня была кем-то «заказана», при этом называлось имя Роменца, которого в своих воспоминаниях Рерберг именует и Романовым, и даже Романовским.^{[3045] [3046] В свою очередь, Ю. Гавен утверждал, что в ночь с 22 на 23 февраля 1918 г. в Севастополе было убито не менее 250 человек.}

3057

Авт.], других налево [на расстрел. - Авт.]». Советский историк (а кроме того - и активный участник событий) В. К. Жуков называл в качестве «главнейших причин» «массового террора над севастопольской буржуазией и офицерством» две причины. Первая - невнесение в указанный в декрете Ревкома срок десятимиллионной контрибуции. «К этому ее можно побудить только оружием, тем более, то в декрете угроза такая имелась».^[3047] Вторая же причина, по Жукову, - резкое обострение «военного и политического положения, в котором находилась Республика Советов».^[3048] Правда, Жуков оговаривает то, что местные советские власти потом приняли «экстренные меры», восстанавливая «порядок и авторитет власти» и объясняя «всю нелепость ночной расправы».^[3049] Вместе с тем, кровь уже была пролита, а градус напряжения в городе становился все более высоким.

Впечатление от «еремеевской ночи» в Севастополе было такое сильное, что дошло даже и до Петрограда. Троцкий прислал на имя Центрофлота телеграмму, в которой говорилось о том, что «Виновники кошмарного произвола и беззакония, учинившие самосуд и расправу в Севастопольском порту и крепости Революционным Комитетом будут расследованы и преданы суду».^[3050] В. В. Роменец был срочно вызван в Петроград для доклада. Ехать туда, по его собственным словам, он «очень трусил», и принял решение пойти прямо к Ленину, минуя Троцкого. Выслушав сообщение Роменца о «заговоре» и изучив список «заговорщиков», В. И. Ленин заявил, что как руководитель Роменец поступил правильно, прибавив, что «такие меры надо принимать только тогда, когда нет иного выхода».^[3051] Жестокость В. В. Роменца, конечно, не была забыта белогвардейцами, по словам А. С. Добровольского: «т. Роменец был на особом счету в Добровольческой армии и первым приказом Кутепова, по занятии Новороссийска, было объявлено о награде в 20.000 руб.

КПСС. Заслуженный «герой революции» скончался в 1957 г., старательно работая в последние годы жизни над своими воспоминаниями, ныне хранящимися в бывшем партийном архиве в Петербурге.^{[3053] [3054]}

Расстрелы и бессудные убийства «контрреволюционных элементов» в городе сопровождались грабежами. Убийствам предшествовали митинги, на которых звучали призывы к убийству офицеров, которые десятки лет «пили

3065 π T~\ τ')

народную кровь». По данным севастопольского историка В. В.

Крестьянникова, в дни февральских событий в Севастополе был убит 71 человек. Большинство из убитых - морские офицеры.^{[3055] [3056] Командный состав}

1 3067 о

флота понес серьезные потери. В свою очередь, в новейшем исследовании Д. Соколова говорится о том, что «Всего по городу [Севастополю. - Авт.] за две ночи (23 и 24 февраля) было расстреляно 600 человек...».^[3057] Безусловно, что можно согласиться с историком Н. К. Юрковским, писавшим, что «антиофицерский террор стимулировал белое движение, вносил дополнительное ожесточение в разворачивающуюся гражданскую войну.».^[3058] Ужас был в том, что, по справедливому определению крымских историков А. Г. и В. Г. Зарубиных, произошедшее в феврале 1918 г., было

3070 -η

только репетициеи последующего красного террора. Расправы с оставшимися в Крыму врангелевцами в конце 1920 г. затмит своей жестокостью многие кровавые эксцессы на территории полуострова, в том числе и «варфоломеевские ночи» в Севастополе...

С другой стороны, нужно признать, что сравнивая красный террор в Киеве и в Крыму, на полуострове размах жестокости большевиков еще не достиг той беспредельности, которой достигнет позже, а в Крыму - после ухода врангелевцев в ноябре 1920 г. Даже отнюдь не симпатизировавший большевикам генерал Н.

3071

впоследствии. ».

В начале 1918 года была образована Социалистическая республика Таврида - первый опыт Советской власти в Крыму. Во многом этот первый опыт напоминал краткосрочное владычество Муравьева в Киеве - те же террористические замашки, кураж вседозволенности и упоение сознанием собственной силы. Современный крымский историк А. А. Бобков даже утверждает в этой связи, что ни о каком «строительстве Советской власти в Крыму. зимой-весной 1918 г. говорить нельзя. Это был абсолютно деструктивный процесс. Не анархия, а именно направленное разрушение

3072

русского государства и общества». Аккуратнее выразились А. Г. и В. Г. Зарубины, авторы монографии «Без победителей. Из истории Гражданской войны в Крыму», утверждавшие в том, что на рубеже 1917-1918 гг. «моряки возомнили себя вершителями судеб полуострова, устраивая одну за другой

3073

массовые расправы и терроризируя население. ».

Нужно сказать, что само население Крыма по сути своей никакого сопротивления террору не оказало. Антибольшевистское движение на ^{[3059] [3060] [3061] [3062] полуострове в то время было пассивно. Общественные деятели себя никак не «проявляли, притихли и голоса их, хотя бы даже шепота, слышно не было совсем».[3063] Крупных деятелей, сродни Шульгину в Киеве, в Севастополе не было. Не было в городе и людей, способных возглавить антибольшевистское движение. Ключевой фигурой мог бы быть в таких условиях командующий Черноморским флотом М. П. Саблин. Однако Саблин, несомненно, порядочный человек и хороший офицер,[3064] в силу особенностей своего характера не был готов к открытому бунту против новой власти, считая, что его долг как военного - приносить пользу России при любом политическом режиме.[3065] [3066] Советский писатель А. Малышкин в своей документальной повести «Севастополь» упоминал о Саблине, как о «боязливом и двоедушном» человеке, который ничего «путного» не говорил, «только}

3077

разводил руками и плел несвязное». Знаменитый полярник И. Д. Папанин, в то время один из участников установления Советской власти в Крыму, а в 1920 г. - кровавый комендант Крымской ЧК, в своих воспоминаниях, вообще охарактеризовал Саблина так: «Черносотенец, втайне помышлявший о восстановлении монархии...».^[3067] Конечно, это необъективная и предвзятая характеристика. Более точен, как представляется Л. Д. Троцкий. Троцкий относил таких офицеров, как Саблин, к категории «службистов», утверждая, что «службисты» выполняют свои «военно-канцелярские обязанности, руководствуясь мудрым изречением: что ни поп, то батька».^[3068] Саблин до поры до времени по отношению к Советской власти был «службистом», а затем стал одним из лучших адмиралов уже Белого флота. Свое дело он безусловно знал. Везде М. П. Саблин служил хорошо - иначе он просто не умел. Служивший в оперативной части Черноморского флота С. Н. Сомов, может быть, не совсем обоснованно, называл Саблина «кабинетным адмиралом». Он же, вероятно, справедливо писал: «Будь на месте Саблина адмирал Колчак, было бы что-нибудь одно: или флот снес бы Севастополь, или большевики были бы выметены из него».^[3069] На практике же получилось иначе: Севастополь не оказал большевикам во время их владычества организованного сопротивления, и также безропотно покорился немцам, без особых затруднений осуществлявших в городе свою политику и в течение нескольких дней восстановивших в городе порядок, сохранявшийся в нем во все время их пребывания.

Оккупанты, пользуясь подписанным с Центральной Радой договором, приступили к фактической оккупации Украины, причем Крым оккупировался немцами, что называется, «по умолчанию» - пользуясь правом сильного. Советская Россия считала полуостров своей территорией и пыталась дипломатическим путем помешать немцам, по выражению Ленина, «мимоходом слопать» Крым.^{[3070] [3071] [3072] Однако немцы не обращали никакого внимания на увещевания большевиков, и упрямо гнули свою линию, действуя, по словам «известинца» Ю. Стеклова, по принципу «чего моя нога}

3082

хочет».

В апреле 1918 г. началось наступление немцев по всему побережью, не встречавшее практически никакого сопротивления, несмотря на уверения Военно-морским комиссариатом Республики Тавриды населения в том, что флот и «Революционный Севастополь... решили до последнего вздоха стойко защищать благополучие Крыма от различных посягательств со стороны различных банд, руководимых предателями интересов трудящихся во главе с австро-германским генералом Макензеном и другими

3083

империалистами». Однако, плохо вооруженные отряды матросов и рабочих (одним из крупнейших отрядов руководил знаменитый матрос А. В. Мокроусов), численность которых, по воспоминаниям рабочего

Севастопольского порта Колосова, не превышала 200 человек,^[3073] не смогли сдержать наступления немцев. К 25 апреля 1918 г. все отряды оставили позиции и перешли на суда и береговые укрепления.^[3074] Одновременно, стараясь опередить немцев, вела наступление Крымская группа украинских войск под командованием подполковника П. Болбочана. Болбочану ставилась задача, опережая немецкие войска на линии Харьков - Лозовая - Александровск - Перекоп - Севастополь, очистить Крымский полуостров от большевиков и занять Севастополь. Предполагалось, что флот будет включен в состав вооруженных сил Украинской Державы.^[3075] Однако, немедленно, по занятии Крыма командующий немецкой группировкой в Крыму генерал Кош огласил Болбочану ультиматум: украинцам предлагалось, сдав оружие, немедленно покинуть территорию полуострова под сопровождением немецкого конвоя на правах интернированных из независимого государства.^{[3076] [3077] 1 мая оккупационные войска овладели Севастополем, сразу же начав проводить расправу с местными большевиками и сочувствующими. Активное участие в расправе принимали и гайдамаки, превосходившие}

3088

немцев в жестокости.

Неприятелю достались значительные трофеи: 7 линкоров, 3 крейсера, 12 эсминцев, 15 подводных лодок, 5 плавучих баз, 3 румынских вспомогательных крейсера, несколько крупных торговых судов, учебных кораблей, минных заградителей, гидроаэропланов (1-й и 2-й бригад воздущного флота полностью), много мелких судов, большие запасы сырья и продовольствия, значительное число пушек, мин, бомбометов, радиотелеграфная станция и многое другое. Машины и пушки на кораблях обнаружены были в рабочем состоянии, разбитыми оказались только компасы и подзорные трубы. Потери для флота исчислялись колоссальной

суммой. 3 мая после захвата Севастопольской морской базы украинские флаги были спущены и подняты германские.^[3078] Расчет украинцев на передачу им Черноморского флота не оправдался.

Итак, к 1 мая 1918 года Советская власть в Крыму пала. «Красная опричнина» в Крыму, как назвал ее генерал Деникин, процарствовала недолго, но оставила после себя жуткую память. Социалистическую Советскую республику Тавриды большевиков сменили германские оккупационные силы под командованием генерала Коша (три пехотные дивизии и конная бригада). Обыватели с трудом привыкали к мысли, что «Крым стал немецким и, наверное, на очень долгое время».^{[3079] [3080] [3081] [3082] В Крыму, как в свое время на Украине, оккупанты быстро установили порядок - т. е. режим наиболее выгодного для себя управления благодатным краем, в Крым из Советской России потянулись напуганные большевиками обыватели: «товарищи, - как вспоминал генерал В. Н. фон Дрейер, - топившие еще недавно офицеров в бухте, и бросавшие их живьем в паровозные топки, притаились, ушли в подполье, и жизнь русской эмиграции, в собственном}

r 3091

отечестве, била ключом».

Германию привлекало уникальное геополитическое положение

3092

полуострова - своеобразного моста между Европой и Азией. По словам военного министра Центральной Рады А. Т. Жуковского, «Немецкая политика давно повернула взгляд на Крымский полуостров и предвидела большие выгоды для интересов своей власти. Для них необходимо было занятие Севастополя и добыча в самое ближайшее время стратегического

3093

пути Берлин-Севастополь-Черное море и Центральная Азия...». Германия,

естественно, не желала видеть Крым по-настоящему независимым государством. Однако, позиции кайзеровской империи в продолжающейся до ноября 1918 г. Мировой войне, справедливо называемой современниками Великой и являвшейся главным фактором в международной политике тех лет, - неуклонно слабели. И из Украины, и из Крыма Германия, находившаяся в глубочайшем экономическом кризисе, стремилась по максимуму вывезти и ценное имущество, и продовольствие. В повседневную жизнь края оккупанты особо не вмешивались; было уже не до этого - события на Западном фронте в ту пору были важнее, сил на полноценную диктатуру в Крыму у немцев уже не было - устроить «новый германский порядок» на полуострове в полной мере не удалось. Вместе с тем главный приоритет был соблюден: при поддержке германского руководства пост премьер-министра Крымского Краевого правительства получил генерал- лейтенант М. А. Сулькевич, приступивший 5-6 июня 1918 г. к формированию своего кабинета.

В советской литературе для оценки личности Сулькевича не могли подобрать другой характеристики, кроме как «приказчик» у немцев.^[3083] Понятное дело, что такая аттестация слишком однобока, но нельзя не признать и того, что М.А.Сулькевич казался немцам исключительно удобной фигурой: царский генерал, литовский татарин по происхождению (это придавало правительству национальный характер), мусульманин,^[3084]

убежденный противник всякого рода революций, человек, не имеющий, как выразился осведомленный В. Д. Набоков, «никакого политического прошлого и никакой политической программы».^[3085] Немцы были убеждены, что Сулькевич сохранит в Крыму спокойствие и порядок, и обеспечит для них режим наибольшего благоприятствования. Кандидатура Сулькевича показалась германскому командованию наиболее для себя удобной, как следствие, именно он и получил «ярлык» из рук оккупационных властей. По словам советского автора Л. Полярного, «Первый акт крымской оперетты кончился. Наступила черная реакция. Русский генерал Сулькевич бдительно охранял тыл немецких оккупантов, верой и правдой служа германскому

3097

кайзеру».

Каким запомнили Сулькевича современники? Своими размашистыми манерами и непринужденной болтовней, Сулькевич напоминал кадету В. А. Оболенскому «хлебосольного помещика доброго старого времени».^{[3086] [3087]} Видный сионист Д. С. Пасманик в своих воспоминаниях охарактеризовал Сулькевича, как «полнейшее ничтожество».^{[3088] [3089] Думается, что подобные оценки чересчур предвзяты, хотя также очевидно и то, что государственным гением Сулькевич не был и не мог им быть. Политические же взгляды Сулькевича - очевидны: генерал был убежденным монархистом и противником большевизма. Как следствие, кабинет Сулькевича проводил правую политику, не пытаясь, в отличие от Скоропадского, заигрывать с}

- 3100 jr

представителями самых разных партийных течений. Кроме того, нельзя не обратить внимание на то, что генерал Сулькевич относился к своей должности на редкость серьезно и стремился к отстаиванию интересов маленького полуострова на всех уровнях и во всех вопросах. И если в отношениях между Германией и Крымом правила игры диктовали немцы, то в отношениях с Украиной все было совсем иначе: Крым не считал себя продолжением Украины, и в этом вопросе занял абсолютно принципиальную позицию.

Особый интерес вызывают отношения Крыма и Украины. И Центральная Рада, и правительство гетмана Скоропадского стремились к включению Крыма в состав Украины. Германии же было бесспорно выгодно существование двух вассальных режимов на Юге бывшей Российской Империи - Скоропадского и Сулькевича. Как следствие, Берлин запугивал Сулькевича угрозой превращения Крыма в часть Украины - так было легче держать Крым в узде; Скоропадского же успокаивали в том духе, что скоро все территориальные притязания Украины будут удовлетворены. Примечательно, что Крым, (в первую очередь об этом приятно было думать самому Сулькевичу, выпрашивавшему у кайзера Вильгельма II ханский титул), в ту пору считал себя независимым государством, хотя местные политики и осознавали, что судьба полуострова - будет ли он в составе «державы» Скоропадского или же будет самостоятельным - фактически решается в Берлине. Это было действительно так. Сулькевич направил в столицу Германии дипломатическую миссию В. С. Татищева. С подачи своего патрона Татищев ставил перед германским руководством вопрос о признании на межгосударственном уровне независимости Крыма. Понятное дело, что немцы более чем холодно встретили дипломатические инициативы нового государства, заявив о том, что «в связи с настоящим международным положением» не считает возможным объявить «о признании государственной независимости Крыма».^{[3090] [3091] Миссия Татищева, таким образом, провалилась, а германский генерал Кош прямо заявил Сулькевичу о}

3102

том, что «Окончательная судьба Крыма должна определиться позднее». Когда, как и кто будет определять судьбу полуострова - об этом Кош Сулькевичу ничего не сказал.

Судьба же Черноморского флота оказалась трагичной: немцы предъявили Советской власти требование выдать им весь флот «для использования во время войны в мере, требуемой военной обстановкой».^{[3092] [3093]} Предвидя это, еще 22 марта 1918 г. коллегия наркомата по морским делам составила доклад, адресованный в СНК. В докладе предлагалось принять меры к переводу флота из Севастополя в Новороссийск, а также к

r 3104 -г,

уничтожению того имущества, которое вывезено быть не может. В Севастополе опять начались митинги, резолюции. В частности, команды кораблей «Свободная Россия» и «Воля» решили вновь пригласить на пост командующего флотом контр-адмирала Саблина,^{[3094] [3095] [3096] которому, по словам его}

сослуживца В. Кукеля, «верили и которому флот несомненно готов был

3106* - 3107

подчиниться». Адмирал согласился принять этот тяжкий крест, но при

условии, если ему будут беспрекословно повиноваться, а над кораблями

флота вновь будет поднят «нейтральный» - (не украинский и не красный) -

Андреевский флаг.^[3097] 29 апреля, когда в окрестностях города появились уже

немецкие разъезды, в Севастопольском Совете все еще дискутировался

вопрос: «Сдаваться без боя или дать отпор врагу».^[3098] Еще перед этим

возникла еще более животрепещущая проблема: о целесообразности

затопления флота или передачи его немцам. Существовала надежда и на то,

что флоту удастся «перекинуться» под «украинский державный прапор» -

немало моряков были украинцами по национальности,^{[3099] [3100] - и войти в состав}

военно-морских сил Украинской Державы. Спор этот был и среди судовых

команд: в частности, сторонники затопления считали, что необходимо увести

флот в Новороссийск, где и затопить. Именно эта точка зрения в конечном

итоге и возобладала: было решено флот немцам не сдавать, а эвакуировать

3111

его в Новороссийск. Началась экстренная подготовка к эвакуации; матросы, которые решили остаться в Севастополе, «помогали» эвакуации по- своему, унося все самое ценное с кораблей и сбывая затем это с рук.

Не желая передавать корабли немцам, за несколько часов до занятия Севастополя войсками генерала Коша, ночью 30 апреля часть флота была уведена в Новороссийск. Выходившие из Севастополя корабли с красными, андреевскими или украинскими флагами подвергались обстрелу со стороны

немецкой артиллерии. «Радость, с какой мы, моряки, встречали каждый входящий корабль, можно сравнить только с радостью встречи с другом, которого считал погибшим», - описывал приход кораблей из Севастополя в Новороссийск комиссар эсминца «Капитан Сакен» большевик С. Г.

3113

Сапронов. Кораблям удалось на время отсрочить свою неминуемую гибель. Ко 2 мая в Новороссийске сосредоточились 2 новых линкора, 15-16 эсминцев и миноносцев, 2 посыльных судна, 10 сторожевых катеров, 30 пароходов и транспортов. На кораблях находилось около 100 офицеров и 3500 матросов.^{[3101] [3102] [3103] [3104] Если верить воспоминаниям С. Г. Сапронова, настроение личного состава было «подавленное, безнадежное, как у родных смертельно}

3115

больного человека... Команды стали редеть». По словам командира эскадренного миноносца «Керчь» В. Кукеля, Новороссийск - порт, абсолютно необорудованный для стояния флота, зажатый германскими войсками как с севера, так и с юга; как следствие, всем в Новороссийске было ясно, что гибель флота предрешена.^{[3105] [3106]}

Германия, через своего посла в Москве графа В. Мирбаха, а несколько ранее - через командующего немецкими войсками на Украине фельдмаршала Г. Эйхгорна, потребовала возвращения судов флота в Севастополь. Немцы к тому моменту считали команды судов в Новороссийске полностью

3117

разложившимися и не более чем «хорошо организованной бандой». Советская сторона в ответной ноте указала на имевшие место нарушения немцами Брестского договора, и предложила самостоятельно разоружить корабли в Новороссийске. Возникла почва для переговоров. В данной ситуации была возможна еще какая-то более благополучная участь для Черноморского флота, но авантюрный Ейский десант на кораблях Черноморской флотилии (под командованием И. Я. Гернштейна),

осуществленный без ведома Москвы по приказу Главкома красных войск

3118

Северного Кавказа К. И. Калнина, резко изменил ход переговорного процесса. Руководители Кубано-Черноморской республики, во главе с председателем Центрального Исполнительного комитета А. И. Рубиным,^{[3107] [3108]} хотели освободить Ростов, но десант был быстро уничтожен немцами. Рубин буквально на коленях умолял матросов сохранить флот для дела борьбы с империалистами и добровольцами,^{[3109] [3110] [3111] угрожал морякам расправой со}

3121

стороны кубано-черноморских войск в случае затопления флота, но сила была не на стороне Кубано-Черноморской республики. Разгромив десант, немцы снова заговорили языком ультиматумов, угрожая Советской России возобновлением боевых действий и требуя возвращения флота в оккупированный Севастополь. Брестский мир оказался в подвешенном состоянии, и чтобы спасти положение, Ленин был готов пойти на уступки. В разговоре с А. А. Иоффе, советским посланником в Берлине, Ленин подчеркнул, что «Мы принимаем с своей стороны решительно все меры, чтобы добиться как перевода судов в Севастополь, так и прекращения военных действий или подобия их с нашей стороны. Повторяю: все

3122

возможное делается». Выигрывая время, Ленин готов был обещать немцам выполнение их требований по возвращению флота, но сам придерживался по этому вопросу своей позиции. Участь флота была решена. Он должен был либо отойти к немцам, либо быть затоплен. Советский лидер принадлежал к числу сторонников затопления, да и вообще, по словам В. Д. Бонч-Бруевича, В. И. Ленин «весьма пессимистически смотрел на будущее и

3123

ждал всяческих осложнений». 24 мая 1918 г. Ленин начертал

собственноручную резолюцию на докладной записке начальника морского Генерального штаба: «Ввиду безвы ходности положения, доказанной высшими военными авторитетами, флот уничтожить немедленно».^{[3112] [3113] [3114] Для проведения этого решения в жизнь в Новороссийск были командированы член коллегии Наркомата по морским делам И. И. Вахрамеев и главкомиссар Черноморского флота Н. П. Авилов-Глебов, однако они натолкнулись на сильное сопротивление. Представители центральной советской власти, по словам осведомленного А. Г. Шляпникова, занимавшего в 1918 г. ответственный пост особого уполномоченного СНК по продовольствию на Северном Кавказе (с падением Тихорецкой Советская Россия оказалась отрезанной от южнорусских запасов хлеба, и СНК предпринимал отчаянные усилия, пытаясь накормить Центральную Россию, и в первую очередь пролетарский Петроград и красную Москву), «должны были подготовить моряков и, взорвав, потопить суда в Новороссийске. И сделать это так, чтобы инициатива потопления судов исходила бы от самой матросской массы, возмущенной германскими требованиями вернуть суда по месту их приписки, чтобы завладеть ими. При исполнении столь сложного поручения, - вспоминал Шляпников, - товарищи не встретили поддержки ни в партийной организации, ни в органах местной власти, не говоря уже о командном составе, значительная часть которого была явно нам}

3125

враждебна...».

По прибытию Вахрамеева и Авилова-Глебова, на квартире последнего было созвано совещание, на котором присутствовали: Вахрамеев, Авилов- Глебов, военный комиссар Черноморского округа Толмачев и председатель Новороссийского Совета М. М. Лучин. Последний оставил интереснейшие и крайне информативные воспоминания. На совещании Вахрамеев и Авилов- Глебов сообщили о принятом в Москве решении о затоплении флота, и о том, что решение СНК необходимо сохранить в строжайшей тайне, «так как если оно станет известно немцам, то они постараются прибыть в Новороссийск и захватить все суда».^{[3115] [3116] [3117] [3118] [3119] По итогам совещания было принято решение «начать немедленно подготовку к выполнению решения СНК, а также и принятия мер на случай выступления массы против такого решения СНК, и которое}

3127

возможно было ожидать». Команды же кораблей буквально бурлили, придя в итоге длительных дебатов к практически единому мнению: «Флот не топить, пока ему не будет угрожать реальная, непосредственная

3128

опасность».

Тем временем против Авилова-Глебова и Вахрамеева, живших в Новороссийске в поезде под усиленной охраной и практически не выходивших из своих вагонов (видимо, опасаясь покушения матросов

3129

кораблей), поднялась сильная агитация, среди команд раздавались

3130

возгласы «Довольно комиссаров». Для Авилова-Глебова, Лучина и Вахрамеева возникла непосредственная опасность ареста, вопрос об этом был поставлен на заседании Новороссийского комиссариата,^{[3120] [3121] с которого Авилов-Глебов и Вахрамеев попросту трусливо сбежали, если верить}

3132

воспоминаниям С. Г. Сапронова. После бегства «представителей власти» поднялся шум, наиболее горячие головы предлагали догнать и арестовать беглецов. Возбуждение против Авилова-Глебова и Вахрамеева достигло такой степени, что матросы были готовы даже пойти на штурм поезда, не опасаясь неизбежных больших жертв.^[3122] Лишь взвешенная позиция фракции большевиков по этому вопросу способствовала тому, что собрание успокоилось. В поздней советской историографии утвердилась точка зрения о том, что Авилов-Глебов и Вахрамеев вынуждены были бежать от «псевдореволюционеров» и посланцам Совнаркома «едва удалось скрыться».^{[3123] [3124]}

Миссия Авилова-Глебова и Вахрамеева не удалась. По словам члена ЦИК Северокавказской республики Е. Д. Лехно, «матросы-клешники, а их

3135

было не мало, попытались сбросить в море Глебова-Авилова». Также едва

не поступили и со сторонником затопления флота членом Исполкома Новороссийского Совета Кузьминым.^[3125] Неудачу Авилова-Глебова и Вахрамеева, как кажется, предопределила целая совокупность факторов: личная неуверенность эмиссаров в правильности меры, которую они должны осуществить - т. е. затопить флот - как следствие, думается, что и тот, и другой выжидали время, опасаясь поплатиться за поспешное решение. Кроме того, свою роль сыграла и неспособность Авилова-Глебова и Вахрамеева неспособность войти в доверие к командам кораблей; посланцы Москвы вели жизнь «отшельников», причем не общаясь ни с эскадрой, ни с местными парторганизациями. Сапронов утверждал, что в Авилове-Глебове и Вахрамееве говорил «страх за свою шкуру, так как лозунг «потопления» был не из популярных и за него весьма свободно можно было поплатиться жизнью».^[3126] Однако, такая осторожная тактика в революционную эпоху, конечно, популярностью у матросов пользоваться не могла.

Как следствие, Авилов-Глебов, и Вахрамеев были вынуждены оставить Новороссийск и отправиться в Москву для доклада о создавшемся положении. Негодование Ленина, узнавшего о провале их миссии, если верить воспоминаниям управляющего делами СНК В. Д. Бонч-Бруевича, не поддавалось описанию.^[3127] Для организации затопления флота из столицы большевистской России был послан новый уполномоченный - мичман Ф. Ф. Раскольников, приезд которого и сыграл определяющую роль.^[3128]

Любопытно, что в исследованиях сталинской эпохи писалось о том, что Вахрамеев «оказался не на высоте положения и далеко не оправдал доверия Совнаркома»,^[3129] Авилов-Глебов был объявлен врагом народа, а его действия по организации затопления флота расценивались как «предательские».^[3130] Имя же невозвращенца Федора Раскольникова не упоминалось вовсе: скажем, в воспоминаниях В. Д. Бонч-Бруевича вызов Раскольникова к Ленину преподносился так: «Владимир Ильич вызвал к себе находившегося в то время в Кронштадте лично известного ему мичмана военно-морского флота и подробно инструктировал его, что нужно сделать в Новороссийске, требовал от него быть непреклонным, все выполнить от имени правительства».^[3131] Между тем, именно Раскольников и стал

ключевой фигурой последнего акта трагедии флота. В беседе с Ф. Ф. Раскольниковым Ленин объяснил свою позицию по флоту следующим образом: «потопление Черноморского флота встречает неслыханное сопротивление со стороны части команд и всего белогвардейски настроенного офицерства. Имеется сильное течение за уход в Севастополь.

Но увести флот в Севастополь - это значит отдать его в руки германского империализма. Этого никак нельзя допустить. Необходимо во что бы то ни стало потопить флот, иначе он достанется немцам».^[3132] Ленин командировал Раскольникова в Новороссийск для организации затопления флота. По пути в Новороссийск Раскольников в Царицыне имел встречу с находившимся там наркомнацем И. В. Сталиным, который также заявил о себе как о стороннике затопления флота.^[3133] В Тоннельной Раскольников встретился и с оставившими Новороссийск Лучиным и Авиловым-Глебовым, подробно сообщившим Федору Федоровичу о положении дел в эскадре.^[3134]

В Новороссийске происходила ожесточенная борьба. Команды судов были деморализованы, никакого выхода из тупика не было видно. «Самоубийство» флота, осуществить было невыносимо тяжело, идти в Севастополь - унизительно. На проводившемся среди чинов команд «референдуме» 939 человек высказалось за поход в Севастополь, около 1000 воздержалось или голосовало «за борьбу до последнего снаряда». Было видно, что единодушного решения не существует. Команды были деморализованы и издерганны. Временный командующий флотом А. И. Тихменев^[3135] был сторонником похода флота в Севастополь. По словам командира эсминца «Керчь» старшего лейтенант В. Кукеля, у командующего флота перед глазами, как призрак, «стояло декабрьское избиение офицеров в Севастополе, парализовавшее в них всякую волю, решимость и чувство чести, необходимое в столь тяжелый момент».^[3136] Противники затопления, во главе с линейным кораблем «Воля» под вымпелом капитана I ранга А. И. Тихменева, вышли обратно в Севастополь - фактически на сдачу немцам.^[3137]

По словам советского автора Н. И. Супруненко, Тихменев сумел «заручиться поддержкой отсталой части матросов», согласившихся подчиниться «предательскому приказу».^[3138] Однако, очевидно другое: флот был расколот пополам, трагедия Гражданской войны в этой ситуации проявилась очень отчетливо. 17 июня, в половине 12-го часа ночи приготовившиеся к походу суда снялись с якоря и ушли в море «при нескрываемом озлоблении оставшихся в Новороссийске как команд, так и всего населения».^{[3139] [3140] [3141] [3142] Когда эскадра, уходившая в Севастополь, выстроилась на внешнем рейде, то на передней мачте «Керчи» взвился сигнал: «Судам, идущим в Севастополь.}

3151

Позор изменникам России!» Немцы поступили с эскадрой, пришедшей в Севастополь, достаточно предсказуемо: они сразу объявили корабельные команды военнопленными, выставили близ кораблей своих часовых и

3152

подняли на них кайзеровские военно-морские флаги.

Командир «Керчи», старший лейтенант В. А. Кукель, стал главным организатором затопления кораблей, оставшихся в Новороссийске. 18 июня 1918 г., предварительно заложив в машинное отделение каждого корабля

3153

взрывные патроны, в Цемесской бухте, команда «Керчи» с короткой дистанции расстреляла все суда Черноморского флота, которые остались в Новороссийске - всего 14 кораблей. Миноносцы уходили под воду, держа на мачтах сигнал: «Погибаю, но не сдаюсь!».^[3143] По воспоминаниям очевидца, Новороссийск «в этот день не работал, и весь присутствовал на похоронах, все было усеяно народом; очень многие не выдерживали такой картины, со слезами на глазах ругали и Советскую власть, и тех, которые ушли в

Севастополь...». По свидетельству члена ЦИК Северокавказской республики В. Черного, затопление флота «произвело необычайно удручающее впечатление на рабочих и солдат» города.^{[3144] [3145] [3146] Многие моряки, как вспоминал видный красный командир В. М. Примаков, покончили жизнь}

3157

самоубийством, не в силах пережить трагедию флота. Член исполкома Новороссийского совета Кузьмин писал о том, что первые дни «после потопления флота, жители Новороссийска чувствовали себя так, будто каждый из них похоронил близкого, дорогого человека в одной братской могиле, к которой стекалось все население, - а этой могилой было “Черное море”. Берег в районе Новороссийска от раннего утра и до позднего вечера был заполнен мужчинами и горько плачущими женщинами».^[3147]

Советский драматург А. Корнейчук в 1933 г. написал пьесу «Гибель эскадры», посвященную затоплению флоту в Цемесской бухте. В 1960 г. великий театральный режиссер Г. А. Товстоногов на сцене ленинградского Большого Драматического театра им. Горького поставил «Гибель эскадры». Артист О. В. Басилашвили, игравший одну из ролей в этом спектакле, вспоминал, что во время сцены прощания матросов с тонущими кораблями «Люди в зале плакали».^[3148] И дело тут не только в уровне товстоноговской постановки. Труппа, как вспоминал игравший в те годы в товстоноговской труппе артист В. М. Татосов, относилась к драматургии Корнейчука профессионально, в чем-то безучастно, «мы просто делали свою работу, на уровне нашего театра, так, как и требовал этого Товстоногов»,^[3149] но сами зрители относились к увиденному крайне эмоционально - даже десятилетия спустя этот эпизод советской истории производил огромное впечатление на людей. Зрители видели не только трагедию флота, не только один из

эпизодов Великой Революции и Гражданской войны, но и реальную, зримую трагедию людей, на глазах у которых происходила гибель всего того, что для них и составляло огромную часть их жизни. Безучастным к этому быть нельзя.

На рассвете следующего дня, 19 июня 1918 г., после схода команды на берег, «Керчь» была затоплена у Кадошского маяка близ Туапсе.^[3150] Перед своей гибелью «Керчь» отправила радиограмму с извещением о том, что все оставшиеся в Новороссийске корабли уничтожены: «Всем, всем, всем. Погиб, уничтожив часть судов Черноморского флота, которые предпочли гибель позорной сдаче Германии. Эскадренный миноносец «Керчь». Адресована эта радиограмма была главным образом судам, ушедшим в Севастополь с Тихменевым, доказывая им возможность затопления и исполнения тем самым своего долга.^[3151] Радиограмма эта была напечатана во всех газетах юга России, и, следовательно, как вспоминал служивший на «Керчи» мичман Б. М. Подвысоцкий, «о том, как, что мы честно выполнили свой долг перед Родиной, узнали и наши друзья, и наши враги».^[3152] По словам севастопольского историка Д. В. Соколова, как «боевая единица флот перестал существовать...».^[3153]

Флот был затоплен, но не оказался в руках врага. Показательно, что в белогвардейской среде за затопление флота большевиков не осуждали, а наоборот считали это решение смелым и оправданным.^[3154] Впрочем, Главнокомандующий белогвардейскими Вооруженными Силами на Юге России генерал А. И. Деникин, верный себе, написал о затоплении флота как о символе «патриотизма» черноморцев, столь же фальшивого, сколь и бессмысленного».^[3155]

Как бы то ни было, но можно констатировать лишь то, что гибель элиты Черноморского флота было, конечно же, очередным ударом по национальной России. Большевики же использовали эпизод с затоплением флота в качестве одной из важнейших слагаемых их, коммунистической, истории, а вернее легенды о Гражданской войне, советская историография, в частности, ростовский историк А. И. Козлов, трактовала новороссийскую

3167

трагедию как «героический акт в защиту завоеваний революции», а затопление флота как единственно верную меру, позволившую «предотвратить войну с Германией и укрепить в стране позиции Советской власти».^{[3156] [3157] Козлов отмечал, что «врагам удалось увести в Севастополь лишь часть эскадры. При этом они использовали ошибки местных органов Советской власти, допускавшиеся при решении вопроса о судьбе кораблей...».[3158]}

В первые годы после распада СССР трагедия Черноморского флота рассматривалась столь же политизировано, как и в советское время, но уже в соответствии с новой «генеральной линией», а именно - сквозь призму якобы неспособности большевиков к управлению Россией. Так, например, известный публицист И. Л. Бунич в своем сочинении с говорящим названием «Черноморская Цусима» писал о том, что «Цусима» флота произошла в значительной степени из-за «преступной политики большевиков и русской междоусобицы».^{[3159] [3160] Тогда же, сразу после затопления флота, советская пресса опубликовала лишь коротенькую заметку от имени наркоминдела Г. В. Чичерина, в которой сообщалось о том, что «часть бывших в Новороссийске судов Черноморского флота возвратилась в Севастополь,}

3171

остальная же часть была командой взорвана». Раскольников, в свою очередь, 31 июля 1918 г., отправил с пометкой «В. секретно» на имя Ленина и Троцкого телеграмму следующего содержания: «Дело совершенное нами в Новороссийске должно во чтобы то не стало быть доведено до конца уничтожением судов находящихся в Севастополе. Преступление Саблина, Вахрамеева и Авилова, своевременно не выполнивших директив центральной власти и ввиду этого допустивших переход Черноморского флота в руки германских империалистов, измена Тихменева, все это должно

3172

быть заглажено». Близкий к Ленину В. Д. Бонч-Бруевич вспоминал: «Немцы негодовали, узнав о потоплении новороссийского нашего флота, на который они уже разинули свою прожорливую пасть, чтобы проглотить его. И вдруг такой афронт! Флот наш покоился на глубоком дне Черного моря! Немцы злились, не однажды высказывая это вслух. Владимир Ильич потирал руки и посмеивался. Пусть немцы знают, что мы не шутим, и что русский народ может пойти на любые жертвы, но все это до известного предела, который мы никогда не перейдем.

- Нашли дурачков, - говорил он, - отдай им флот! Жаль, что наши сплоховали и не открыли огонь по уходившим в Севастополь! Обязательно их надо было расстрелять и потопить... мерзавцев, изменников, предателей нельзя было отпускать!... Тут нечего было ни на флаги Украинской рады, ни на референдум обращать внимание, а просто расстрелять и дело с концом!

3173

Жаль, очень жаль, что так случилось, - печалился Владимир Ильич».

Гибель части Черноморского флота 18 июня 1918 г. стала одной из самых трагических страниц в истории Гражданской войны.