Крестьянские протестные акции

Одной из распространенных пассивных форм сопротивления политике партии на селе и самозащиты были письма к власти. Крестьяне жаловались своим родственникам, служившим в армии или находящимся на государственной службе в городе, ожидая понимания, поддержки и возможности повлиять на ситуацию.

Деревенские жители писали членам Политбюро, в печать, в партийногосударственные органы в надежде рассказать о случившемся и восстановить справледливость. Письма являлись результатом как индивидуального, так и коллективного творчества, писались в форме петиций, жалоб, просьб. Традиция крестьянских жалоб вполне вписывалась в сталинскую

961

политическую культуру .

Письма крестьян содержали самую разную информацию,

позволяющую судить в том числе и об активных формах сопротивления коллективизации или о способах приспособления к ней. Большинство их демонстировало протест. Они повествовали об административном произволе и запугивании крестьян, панических настроениях деревенских жителей, но иногда, подстраиваясь под партийную стилистику, демонстрировали рациональные оценки происходящего.

Появилась и новая форма обращений в так называемом стиле «советского крестьянина-бедняка». Как правило, такие письма начинались с биографии, где обязательными элементами были бедняцкое происхождение, служба в Красной армии, преданность советской власти, т.е. помимо «правильной биографии», еще одной уловкой крестьян была апелляция к классовой справедливости, играющей важную роль в категориальном аппарате советской власти. Другим весьма распространенным и действенным способом обращения к власти являлись доносы и обвинения в адрес местных чиновников. Жалобщики заявляли, что их колхоз находится в руках «кулаков», «контрреволюционных элементов» (что в тот период было синонимом социальных изгоев). Несмотря на то, что крестьяне понимали субъективность и относительность подобных определений, они легко ими пользовались для обвинений в адрес местного руководства. Крестьяне искали любой повод, чтобы спровоцировать выговор сверху местному руководству. Например, обвиняли его в плохой организации хозяйственного процесса, в

963

неумелом хранении зерна и т.д .

Авторами писем были разные люди. Среди отправителей появилось много женщин, этому обстоятельству способствовало проникновение образования в сельский социум. В качестве примера можно привести письмо от 12 ноября 1930 г. тетки племяннику, курсанту Борисоглеско- Ленинградской кавалерийской школы: «Здравствуй уважаемый и дорогой племянник Михаил Иванович...Дорогой племянник, сообщаю тебе, что в настоящее время деревня переживает большие трудности.

Все решающие жизненные вопросы, как коллективизация и прочее проводятся при большом нежелании массы бедняка, что ведет к полной разрухе на почве вредительств и злоупотреблений.

Административными органами проводятся многочисленные аресты невинной массы крестьян и подвергаются заключениям и никоим образом я не пойму с какой целью все это творится. Некоторые хозяйства раскулаченные и выселенные местными органами, высшими органами восстановлены были...по возвращении обратно разоряются местным аппаратом...

Правда, не будем отрицать, что при перестроении и при переходе на новую жизнь без трудностей нельзя, но все-ж таки должны быть приняты меры хотя бы к плохому существованию, но не к гибели.

В отношении обеспечения необходимыми товарами, как-то: обувью и мануфактурой тоже обстоит весьма плохо, даже вовсе нет. Опиши, если знаешь, почему все исчезло и куда оно девается все наше сырье из забранного всего скота государствен.

Неужели индивидуальное хозяйство законно разбирается на за что и передается колхозам и не могу определить на какой лад жить, если имеются соседние колхозы, в которых тоже очевидные скандалы, споры и так-же во всем нуждаются. Одним словом, живут в больших недостатках.

Мы же пока живем единоличниками и ты хорошо знаешь в каких условиях я жила раньше беднячкой и в батраках и в настоящее время нахожусь замужем за 70-летним стариком, мне уже 56 лет. Трудоспособных членов семьи нет и приходится переживать такие трудности...

Тетя твоя Евдокия Демьяновна. Вейделевкий район Хутор Кубраков»

964

Значительная часть писем являлась коллективным творчеством, что шло в русле досоветской общинной традиции. К тому же крестьяне осознавали удобство и безопасность совместного высказывания,

заключающиеся в разделении ответственности за содеянное. В политсводке секретариата СНК СССР, посвященной крестьянским жалобам и заявлениям ^[936] от 7 февраля 1930 г. упоминалось о том, что группа крестьян Пересыпкинского района Тамбовского округа по телеграфу прислала жалобу на незаконные действия при хлебозаготовках^[937].

Крестьянские письма часто были для вышестоящих органов власти способом «обратной связи», открывавшей возможность проконтролировать местных управленцев, поэтому описание ситуации на местах отчасти стимулировалось. Примером может служить обращение к селькорам в газете Тамбовского райкома ВКП(б) «Колхозник»: «Товарищи селькоры! Редакция “Колхозника” призывает Вас регулярно освещать на страницах газеты жизнь и работу ваших сел и деревень...»^[938]. Таким образом, крестьянские письма во власть можно считать формой политического участия, самозащиты и пассивного протеста одновременно.

В деревне изучаемого периода широко распространилось т.н.

Отличительной чертой сопротивления коллективизации было возросшее женское участие. Руководитель агробригады из Елецкого округа сообщал о срыве собрания женщинами: «Собрания с мужчинами проходят в общем гладко, но вот вчера мы собрали женщин отдельно. Доклад мой выслушали спокойно, внимательно, а после кто-то крикнул: “Не пойдем в колхоз, вы устраиваете крепостное право”. И получился такой шум и крики, что избранные в президиум женщины сбежали, принимая сами участие в криках. Битком набитое помещение кипело, кричало в течение часа...». Всю вину за подобные беспорядки уполномоченные списывали на женскую «темноту», что позволяло «кулачью» оказывать на них серьезное влияние. Политическая инфантильность, приписываемая женщинам, была удобной при объяснении причин недовольства деревенских жителей.

Коллективизация нанесла серьезный удар по семейным отношениям. Из Горшеченского района Старо-Оскольского округа сообщали: «Имеются случаи, что крестьяне, вступившие в колхоз, по приходе домой не пускаются женами в дом, бьют своих детей, заявляя мужу, если ты войдешь в колхоз, я с тобой разойдусь». В Гремяченской районе Усманского округа одна женщина хотела зарубить своего мужа за вступление в колхоз, другая на этой почве

967

хотела задушиться сама .

Уполномоченный по Алешковскому району Борисоглебского округа сообщал, что при практическом проведении коллективизации приходится сталкиваться с упорным организованным отказом, главным образом, со стороны женщин. В селе Кулябовка Кирсановского района голосами женщин было провалено решение села перейти в колхоз. Наибольшую активность проявили приехавшие в село монашки под руководством сына дьякона - председателя сельсовета. Уполномоченный из Елецкого округа переложил на женщин главную инициативу саботажа колхозного движения: «Корнем зла

968

вступления в колхоз является женщина» .

В сводке от 7 февраля 1930 г., составленной из писем «товарищей в деревне», посланных коллективизировать село также отмечалось, что на каждом собрании встречаются разговоры о введении крепостного права^{[939] [940] [941]. При этом будущему крепостничеству придавались самые нелепые черты, навеянные боязнью социалистического уравнения. В Земетчинском районе Тамбовского округа слухи увязывали колхозный строй с «барщиной», при которой девушки и парни не смогут вступать в брак по своему выбору. Женихов и невест же будут подбирать, уравнивая их по красоте и росту[942] [943]. Сопоставление колхозов с барщиной было наиболее частой исторической аналогией, иногда эти слухи принимали форму перверсий: «Колхозы - новая}

971

барщина, там женщины своей грудью будут кормить барских щенят» . В

Дросковском районе Орловского округа среди крестьянок ходили слухи, что для вступления в колхоз надо сшить одеяло в 75 метров^{[944] [945] [946] [947]. Подобные перверсии были характерны не только для орловских крестьян. Л. Виола акцентирует внимание на распространении слухов об «общем одеяле» среди всего крестьянства и связывает его с возвращением к жизни мифа «времен Гражданской войны о намерении коммунистов национализировать}

973

женщин» .

Компрометирующие колхозы слухи были одной из форм пассивного сопротивления. Согласно информации обкома ВКП(б), в Орловском округе проинструктированные кулаками нищие просили милостыню от имени

974

колхозников и рисовали страшные картины голодной жизни .

Сектанты придавали религиозную окраску антисоветской пропаганде. В Ржаксинском районе Тамбовского округа они распространили слухи, что «антихрист, закованный в цепи на две тысячи лет, раньше срока сорвался с цепи и утверждает свою власть на земле». Испуганные бабы ходили по селам с заклинанием «антихриста». Предсказания гибели мира случались и в Алексеевском районе Острогожского округа. Распространенным стало запугивание такого рода: «в колхозах будут всех штамповать, и ...это будет

975

хорошо для того, чтобы отличить при конце света безбожников» . В селе

Каменке Обоянского района жены трех раскулаченных ежедневно ходили по дворам и говорили: «Колхозы дело антихриста, всех колхозников будут

976

клеимить печатью сатаны» .

Тема апокалипсиса, по мнению Л. Виола, является ключевым аспектом

977

культуры сопротивления . На наш взгляд, восприятие мира сквозь призму суеверий и ожидания конца света была одной из черт религиозного мировоззрения. Но ее активное проявление свидетельствует о дисгармонии человека и окружающей действительности на определенном этапе и своеобразном уходе от реальности. Отказ от адекватной оценки всего происходящего, уход в иллюзии скорее свидетельствуют о пассивном подчинении, а не о сопротивлении.

Возглавить сопротивление коллективизации на религиозной основе ни разрозненные секты, ни ослабленная церковь не могли. Деревенский социум мог быть переполнен суевериями, но глубокой религиозности в нем не было, смена знаковых ценностных приоритетов давалась легко. Весьма показателен случай в Россошанском округе. «Свора кулачья, пустив в ход свой агитпроп, начали говорить о последних днях существования государства и о необходимости содержания церкви. В итоге всей поповской кулацкой затеи было собрано 600 подписей граждан, согласившихся содержать церковь. А потом, отговевшись, все село решило закрыть церкви и переоборудовать их

978

на мельницы, и вступило в колхоз» .

Специфической и самой распространенной формой пассивного сопротивления вступлению в колхоз было т.н. «разбазаривание» -

уничтожение или продажа скота, инвентаря и урожая. Настоящим бичом черноземной деревни стал массовый убой скота. В справке Информотдела ОГПУ об организационных недочетах, перегибах и классовой борьбе вокруг колхозного строительства в ЦЧО по материалам на 1 февраля 1930 г. отмечалась, что в некоторых селах стадо сократилось более чем на 70%. В этом процессе принимали участие все слои деревни, в том числе колхозники, ^{[948] [949] [950] члены правления и низовые партийцы. В районах сплошной коллективизации были отмечены случаи умышленного измора голодом застрахованных лошадей с целью получения премии от Госстраха. На рынках резко увеличилось предложение рогатого скота и овец. Но в первую очередь будущие колхозники избавлялись от птицы. В с. Погодино Льговского округа середняк зарезал последних кур: «Всех порежу, но в колхоз ничего не дам».}

Убой скота, как правило, возрастал после принятия решения о его обобществлении. В Льговском районе колхозники из организаций «Путь к социализму» и «Труженик» решили обобществить скот. После этого члены правления порезали свой скот. Рядовые колхозники при этом говорили: «Если руководители уничтожают, то нам от них отставать нельзя, они больше нас знают»^{[951] [952] [953]}.

Крестьяне не останавливались и перед угрозой нехватки тягловой силы во время предстоящей весенней посевной кампании. Хаотичная коллективизации неминуемо должна была породить кризис тягловой силы, об этом предупреждали посланные на места работники зимой 1930 г. Уполномоченный из Россошанского округа описывал ситуацию в Ивановском сельсовете Ново-Калятвинского РИКа: «...быки старше 6 лет почти все проданы, а до 6 лет на 10% законтрактованы и в осеннее время

980 -,-г

наступит кризис тягловой силы» . Правда, отдельные коллективизаторы считали, что убой скота быстрее приведет крестьян в колхоз, что поможет им вовремя отчитаться о проведении сплошной коллективизации. Из Тамбовского округа сообщали, что в селе Вячке Кирсановского района кулаки призывали резать скот, мотивируя тем, что «в колхозах все общее, кто больше принесет в него, тот меньше заработает». Из 4083 овец к середине декабря 1929 г. осталось 900. Секретарь ячейки Лазарев ничего не предпринимал и заявлял: «Чем скорее население прирежет скот, тем быстрее

981

войдет в коллектив» .

В докладе И.М. Варейкиса в Москву о ходе коллективизации и мероприятиях по ликвидации кулачества в ЦЧО от 18 февраля 1930 г. приводилась динамика уменьшения поголовья скота. По сравнению с весной 1928 г. поголовье крупного рогатого скота сократилось с 3618,9 тыс. голов до 1685 тыс., или до 46%, овец - с 8722,9 тыс. до 2772 тыс., или до 32%, свиней - с 1714,8 тыс. до 125 тыс., или до 7%. Такое сокращение глава ЦЧО объяснил происходящими на местах «эксцессами»^{[954] [955] [956] [957]}.

Значительное сокращение поголовья скота в регионе обеспокоило правительство РСФСР. 10 июня 1930 г. председатель СНК республики С.И. Сырцов направил в ЦК ВКП(б) на имя В.М. Молотова письмо, в котором констатировал: «В области катастрофическое сокращение стада. По

сравнению с 1928 годом крупный рогатый скот сократился на 32%, овцы - на

983

50%» . Сырцов отмечал, что мясозаготовки в области происходили за счет

изъятия у населения коров, в том числе последней, что встретило сопротивление крестьян, и восстановление поголовья скота будет трудным. По данным ОГПУ, в ЦЧО массовый забой скота позволил крестьянам

-984

кормить мясом даже свиней .

В западной историографии феномен «разбазаривания» считают особым типом крестьянского луддизма: «крестьяне вступали в колхоз, но при этом

985

превращали его в руины» . В краткосрочной перспективе массовый забой

скота привел к опасному и саморазрушительному ускорению темпов коллективизации и раскулачивания; в долгосрочной перспективе - подрывал экономическую базу колхозов.

Местные власти отреагировали на разбазаривание ускорением коллективизации, раскулачивания и обобществления. Это была превентивная акция, направленная на сохранение крестьянского имущества, необходимого для сознания колхозов. В декабре 1929 г., до официальных распоряжений из

Москвы, И.М. Варейкис говорил о сокращении «переходного периода» с

986

целью сохранения скота и имущества .

Наряду с пассивными формами сопротивления в черноземной деревне начался ожесточенный крестьянский протест. Начало активной борьбы крестьянства с властью приходится на вторую половину 1929 г. Резко меняется тон документов карательных органов, освещающих события в деревне. Если в июле 1929 г. на первом месте стояло определение «массовые выступления», то в январе 1930 г. - «массовая контрреволюция». В докладной записке Секретно-оперативного отдела ОГПУ отмечалось, что истекший 1929 г. «характеризуется бешеным сопротивлением наших классовых врагов»^{[958] [959] [960]}. Главной формой контрреволюции ОГПУ считало

988

крестьянский террор .

В 1928 - 1929 гг. он в основном был порожден хлебозаготовительными кампаниями, в 1930 г. - резко возрос в ответ на коллективизацию. С распространением террора возрастала и степень его жестокости. Наибольшее количество террористических актов совершалось в хлеборобных районах страны. ЦЧО в рейтинге регионов по количеству терактов занимала второе место после Украины (2779) и была лидером в РСФСР. Количество терактов по другим регионам колебалось от 85 в Крыму до 977 на Урале. В ЦЧО в 1930 г. было зафиксировано 1088 террористических актов, из них 93 убийства, 287 покушений, нанесения побоев и ранений, 700 поджогов и 8 случаев, отнесенных статистикой ОГПУ к категории «прочее». В качестве причин указывались следующие обстоятельства: в 225 случаях - хлебозаготовки, в 2 - налог и самообложение, в 577 - коллективизация, в 1 - землеустройство, в 3 - предвыборная борьба, в 66 - раскулачивание, в 3 - религиозная кампания, в 5 - посевкампания, в 206 - активная общественная работа. Впрочем, надо учитывать относительность подобной классификации. Эти статистические данные, скорее всего, свидетельствуют о числе случаев,

которые можно квалифицировать как террористические. Дело в том, что направленные против общественников и активистов действия в восприятии властных представителей обязательно имели политическую подоплеку, а в жизни могли иметь уголовный характер, поэтому статистика по терроризму включала уголовную статистику. Ведь не случайно центральные органы судебной власти упоминали о широкой интерпретации контрреволюционных преступлений. Иногда банальная драка с участием общественников называлась контрреволюционной. Акты насилия увеличивались во время праздников, сопровождавшихся неумеренным употреблением алкоголя. С точки зрения властей, крестьянский террор мог маскироваться самыми различными предлогами, притворством, для него была характерна анонимность, двойственность интерпретации совершенного поступка. Крестьяне манипулировали образом «темного мужика». Этот образ активно использовали и коммунисты. Принижение социальной значимости («инфантилизация») крестьянства было необходимо государству, так как возросшие масштабы сопротивления деревни не укладывались в рамки классовых стереотипов. Для объяснения сопротивления политике партии было недостаточно активно используемого в период «борьбы за хлеб» образа «враждебного кулака». Так появились сочувствующие кулакам

«подкулачники». В эту категорию можно было занести без выявления социально-экономической принадлежности любого крестьянина.

Уполномоченный Колхозцентра Суровягин в своем отчете 30 апреля 1930 г. назвал их «поклонниками» кулаков^[961]. Искусственно выделенная категория нужна была для того, чтобы широкомасштабное мозаичное крестьянское сопротивление представить в черно-белом цвете и жителей деревни развести по разные стороны баррикад.

Несмотря на противоречивость статистики и типологии крестьянских терактов, можно выделить следующие закономерные черты: чем сильнее государство давило на крестьян, тем больше они оказывали сопротивление; в

динамике терактов прослеживается корреляция с проведением

государственных кампаний; чаще всего жертвами становились

партработники, активисты и члены их семей. Так, по данным ОГПУ 1930 г., в ЦЧО пострадавших оказалось 226 (21%) работников низового советского аппарата, 273 (25%) активиста, 233 (21%) колхозника^[962]. Направленность террористических актов показывает раскол деревенского социума в процессе социалистического наступления. Во-первых, вектор террора был направлен на власть, вопреки официальным заявлениям о классовой борьбе в деревне. Во-вторых, жертвами крестьянской агрессии чаще всего становились активисты, жившие по соседству, что свидетельствует об ожесточенной борьбе внутри деревни.

Для власти крестьянский террор был одновременно опасным и выгодным явлением. Он давал возможность поддерживать атмосферу страха и социальной напряженности в деревне. Газетные статьи пестрели сообщениями о коммунистах, ставших жертвами злобных кулаков. Эмоциональный накал усиливали похоронные церемонии погибших на этом фронте товарищей. Такая атмосфера мотивировала и оправдывала борьбу с крестьянством.

Как инструмент сопротивления для крестьян террор оказался неэффективен, единственно к чему он мог привести, это к эскалации насилия в деревне.

В 1930 г. в связи с коллективизацией резко возросло количество поджогов в ЦЧО: из 1088 актов сопротивления 700 приходилось на поджоги. По данным Колхозцентра, ЦЧО держала первое место по поджогам колхозного имущества в республике и в 1931 г.^[963]

От террора крестьяне переходили к массовым выступлениям. По данным ПП ОГПУ по ЦЧО, с 17 декабря 1929 г. по 14 февраля 1930 г. в области произошло 38 массовых выступлений, в которых приняли участие 25170 человек. Главными причинами явились коллективизация и раскулачивание. Одновременно имели место 80 случаев террористических актов, «исключительно на почве коллективизации» и раскулачивания, и 18

992

случаев распространения антисоветских листовок .

Нарастание напряженности в провинции заставляло местных функционеров позаботиться о своей безопасности. «В январе 1930 г. обком ВКП(б) ЦЧО принял секретное постановление «О коммунистических отрядах при парткомах», которое обязывало окружкомы и райкомы иметь скрытые, обученные военные звенья, всегда готовые выступить на любую операцию для подавления врага. Выполняя постановление обкома, окружкомы отдали приказ райкомам создать при Осоавиахиме боевые отряды и организовать их обучение стрелковому делу. При райкомах создавались отряды по 25 человек во главе с командирами Красной Армии. На каждый отряд выдавалось по 25 винтовок и 1250 патронов к ним. В райкомах было организовано ночное дежурство. Почтово-телеграфные отделения обязывались в любое время суток обеспечивать связь. Райкомы должны были установить связь не только с округом, но и с соседними райкомами. Весь автотранспорт округов учитывался и мобилизовался. На железнодорожных станциях при окружных центрах выделялся дежурный

993

паровоз и несколько вагонов» .

Для подавления самых мощных крестьянских выступлений использовались части Красной Армии, располавшиеся в ЦЧО. Информацию об этом мы находим в Информсводке политуправления Московского военного округа об участии воинских частей в операциях по ликвидации кулачества от 26 февраля 1930 г. В Острогожском округе 25 января 1930 г. по требованию партийных органов привлекались отряды из состава 1-го запасного кавполка 10-й кавдивизии для усмирения «вооруженной кольями и вилами» толпы крестьян сел Песковатка (100 человек) и Нижний Искорец (47 ^{[964] [965]}

человек). В том же округе «по требованию секретаря райкома» привлекались части 57 стрелкового полка 19 дивизии. 29 января в селе Подгорное крестьяне собрались к сельсовету с криками: «Отдайте нам

обобществленных лошадей...», «Не мешайте нам, и мы не будем мешать вам...». Местная милиция оказалась бессильна против толпы, пустившей в ход камни, кирпичи и колья. Усмирять толпу был послан автомобиль с пулеметом. Ночью 31 января в село Казацкое, где 2000 крестьян осадили сельскую школу, в которой укрылись местные работники, был направлен батальон. Правда, к моменту прихода военных, местные работники скрылись, а школа была разгромлена.

1 февраля, получив сведения, «что в с. Репенка Буденовского района и в с. Марьевке натянутое положение», батальон направился по собственной инициативе, применил там оружие, выпустив из пулемета две очереди патронов. Если учесть, что батальон действовал в этих операциях без разрешения командования полка, то его действия напоминают поведение воинских частей в тылу врага. В селах Троицком, Урыв и Платава для ликвидации беспорядков 1 февраля была привлечена полковая школа 57 кавполка под командованием командира полка^[966]. События в селе Платава приобрели угрожающий характер. Восставшие крестьяне изолировали ударные бригады по раскулачиванию во главе с уполномоченными ОГПУ, вытеснили из села милицию и гражданских коммунистов, разогнали сельсоветы, выбрали новых старост, призвали соседние села к восстанию^{[967] [968]}.

В информационной сводке ПУ МВО рассказывается о подготовке и проведении «удачной» операции полковой школы в селе Урыв 2 февраля: около ссыпного пункта курсанты при помощи 2 пулеметов разогнали

996

вооруженных вилами и топорами крестьян .

С 25 января 1930 г. в ЦЧО ОГПУ была проведена «массовая операция по ликвидации ряда контрреволюционных кулацких группировок и

одиночек-кулаков, ведущих на селе активную контрреволюционную работу». По итогам операции было ликвидировано 143 группировки и арестовано 7047 человек. В справке, составленной начальником Опертройки зам. ПП ОГПУ по ЦЧО Гордоном, приводятся сведения «изъятия

контрреволюционного элемента» по округам с выявлением в его составе

997

«кулацкого» участия :

Количество арестованных «контрреволюционно» настроенных

крестьян в январе 1930 г.

(Источник: ГАОПИВО. Ф.2. Оп.1. Д. 975. Л.5).

Из справки видно, что, несмотря на частое отождествление

крестьянских выступлений с кулацкими даже в секретных документах ОГПУ внутреннего пользования, количество кулаков (скорее всего, с очевидной натяжкой) превышает чуть более половины арестованных.

Весной 1930 г. в ЦЧО был сформирован 11-й Воронежский кавполк ОГПУ (581 человек) для проведения «операции по кулачеству». Дополнительно в регион из Москвы был направлен дивизион - отдельной дивизии особого назначения (273 человека)^{[969] [970].}

Необоснованное применение оружия против мирных жителей допускали как приезжие, так и местные коммунисты. В марте 1930 г. в Каменском районе Острогожского округа отряд из 80 коммунистов, возглавляемый уполномоченным ОГПУ, секретарем райкома и председателем райисполкома, вооруженный двумя пулеметами, совершил рейд по ряду спокойных сел. По ходу производились необоснованные аресты и «проба» пулемета. В селе Михново отряд встретила толпа из 200 крестьян. Коммунисты открыли огонь, в результате которого 7 крестьян погибли и 3 были ранены. Арестованных крестьян пороли плетьми и шомполами^[971]. Широкие полномочия и фактическая безнаказанность коммунаров, разрешивших применение оружия, порождала трагические эксцессы.

Количество крестьянских возмущений было прямо пропорционально показателям коллективизации и раскулачивания. В Острогожском округе, который в феврале по отчетам был коллективизирован на 98%, в период с 12 января по 14 февраля зафиксировано 16 массовых выступлений с 17 тыс. участников^[972]. Еще одним нестабильным округом был Козловский, где к концу марта 1930 г. восстало 20 тыс. человек в 54 населенных пунктах. Варейкис назвал его районом «операций антоновских банд», имеющим «большой опыт бандитизма и свои кадры». «Главарями» выступлений он считал бывших антоновских бандитов с теми же паролями, методами выступлений, сигналами^{[973] [974]}.

Из-за крестьянских волнений Центрально-Черноземная область стала самой проблемной в республике. Массовые выступления были масштабнее, чем в других регионах, составляя в среднем около 300 человек, а в отдельных частях области оно доходило до 2000 человек. ЦЧО всегда отличалась аграрным перенаселением, в условиях высокой плотности населения протест от одной деревни к другой передавался быстро.

Апогеем крестьянской борьбы против коллективизации стал март 1930 г. Л. Виола считает «мартовскую лихорадку» «самой эффективной

непосредственной политической реакцией крестьянства на

1002 -n

коллективизацию» . Размах крестьянских выступлений имел политический

резонанс, став причиной временного отступления власти в марте 1930 г. от проводимой линии. По мнению И.Е. Зеленина, «такое “умиротворение” было крайне необходимо обеим сторонам конфликта, стране в целом»^[975].

В ЦК положение в ЦЧО, на Украине, в Казахстане, в Сибири, в Московской области назвали «угрожающим»^[976]. В зоне риска оказался весенний сев и колхозное строительство, не говоря уже о жизни многих низовых сотрудников партийного аппарата. Но вместо того чтобы усмирить массовые волнения, «Головокружение от успехов» стимулировало их. Деревенские жители восприняли статью руководителя за чистую монету и стали выходить из колхозов. Попытки местных управленцев этому противодействовать (в Орловском округе, по свидетельству Варейкиса, конфисковали статью Сталина^{[977] [978]}) разжигали народное недовольство.

В первые дни марта после публикации в ЦЧО случилось 11 волнений, с охватом около 1000 крестьян. Бунты происходили в 12 км от Воронежа. В стенограмме заседания бюро Обкома ВКП(б) ЦЧО от 19 марта 1930 г. с участием секретаря ЦК ВКП(б) Кагановича о подготовке к весенней посевной кампании и проведении коллективизации в области зафиксированы «откровения» окружных руководителей. Секретарь Тамбовского округа честно признался: «Иногда товарищи задают вопрос, почему в Тамбовском округе - в самом бандитском - нет волнений». На что т. Рябинин с места ответил: «Весны ждут». Секретарь Орловского Окружкома Котляр заявил: «У нас благополучие во много раз, по сравнению, например, с Курским округом, но я заявляю, что мы не хозяева положения. Я пришел к заключению, что надо целиком перевернуть все вверх ногами, чтобы

овладеть этими процессами. Контрреволюция у нас в деревне

1006

происходит» .

Как местное руководство реагировало на крестьянские волнения? Очень многое зависело от конкретных условий и расстановки сил. При этом нельзя сказать, что силовой сценарий решения проблемы был единственным.

Иногда власти приходилось идти на уступки. Секретарь партийного комитета Малинов сообщал Кагановичу, что после антиколхозного движения в Воронцовском районе, руководство предприняло ряд мер к улучшению материального положения бедноты, были открыты церкви и приостановлена

1007

коллективизация .

В докладе полномочного представительства ОГПУ по ЦЧО об итогах оперативной работы в феврале-ноябре 1930 г. от 5 декабря 1930 г., в марте 1930 г. упоминается о 625 случаев массовых выступлений с количеством участников 154650 человек. Также отмечается, что за февраль-апрель 1930 г. в области было ликвидировано 15 контрреволюционных организаций и 403 контрреволюционные группы. За этот власти арестовали 6324 человека, «из коих: кулаков - 4718, помещиков - 134, попов - 446, торговцев - 395, чинов полиции - 117, бандитов - 58, бывших белых - 57, членов антисоветского подполья - 13, середняков и бедняков - 178»^[979].

Наличие в ЦЧО в 1930 г. помещиков и чинов полиции вызывает большое сомнение, как и контрреволюционных организаций. И.М. Варейкис докладывал Я.А. Яковлеву в отношении «контрреволюционного центра»: «Нам, однако, не удалось нащупать нитей»^[980]. По большей части к контрреволюционным организациям относили сектантские объединения. Одна из них, «Стадо», численностью 492 человека, появилась на базе церковной организации правой части «тихоновцев». Платформа «Стада» включала следующие положения: «Власть советов, как власть антихриста, должна быть свергнута; церковь православная всегда находилась и находится с ней в состоянии борьбы; законной властью является их власть, передаваемая сверху вниз, т.е. монархия». С аналогичными положениями выступала и организация «Подольцы-старцы» из 103 человек, возглавляемая бывшим игуменом белгородского монастыря^[981].

Всплеск сектантских движений неудивителен. В условиях резкого ухудшения социально-политической атмосферы социальный протест накладывался на религиозный, который, по сути, был традиционной формой народной оппозиции.

Помимо преобладающих религиозных антисоветских объединений, были и организации, созданные людьми с эсеровским прошлым. Это особенно беспокоило власть, и вызывало пристальное внимание ОГПУ к подобным эксцессам. Бывший участник эсеровской организации в деревне Алексеевка Короточанского района объединил 200 человека, в основном кустарей. Согласно докладу ПП ОГПУ, на базе шубно-овчинной и кожевенной артелей велась «подготовка к свержению Советской власти». Аналогичную цель - свержение советской и установление «крестьянской власти» - преследовала организация в слободе Буденной Острогожского округа. Ее возглавил бывший штабс-капитан эсер Орлов в 1929 г., сторонник восстановления частной собственности на землю и промышленность^[982].

Тем не менее, наиболее распространенным видом волнений оставались массовые протесты на собраниях и локальные беспорядки. Они редко планировались и организовывались заранее. Поэтому утверждения о наличии сети организаций кулаков и тайных контрреволюционеров были выдумкой партийных чиновников. В последующие за «мартовской лихорадкой» месяцы сопротивление пошло на убыль. До начала лета крестьяне ратовали за возвращение имущества репрессированным односельчанам и тем, кто покинул колхоз, но весной появился и новый повод для волнений - угроза голода. По данным ОГПУ, недостаток продовольствия ощущался во всех округах ЦЧО, сильнее всего страдали бедные слои населения. Случаи заболеваний, вызванных голодом, фиксировались в Острогожском округе, где 60% населения испытывали крайнюю нужду в продуктах питания. По сообщениям ОГПУ, с 25 апреля по 10 мая в регионе прошел ряд выступлений на почве голода, в котором приняли участие 1448 человек. Часто во главе голодных бунтов стояли женщины^[983].

Летом 1930 г. оперативная работа ОГПУ преследовала цель обеспечения стабильности протекания «осенних политических кампаний», в которые теперь превратились хлебозаготовки. «Антисоветская активность» в июле-августе была направлена на срыв обмолота и хлебосдачи государству, а также на т.н. «имущественный террор» - поджоги скошенного колхозного хлеба, дворов, риг и т.д. В преддверии осенней хозяйственных кампаний, ставших политическими, ОГПУ в качестве превентивной акции провело массовую операцию, в ходе которой были ликвидированы 2 контрреволюционные организации и 307 контрреволюционных группировок общей численностью 3387 человек. В их составе было: кулаков - 2432, зажиточных - 104, середняков - 309, бедняков - 8, духовенства - 67, бывших торговцев - 159, участников банд - 82. Кроме того, Особый отдел ОГПУ изъял «бандитского и особо опасного элемента» 445 человек, ликвидировал 73 «бандгрупп» численностью 212 человек. У них было изъято 751 единиц различного оружия и 2064 патронов^[984]. В целях борьбы с антисоветской активностью применялся метод ареста «заложников», в том числе «косвенных подстрекателей»^[985]. Это обстоятельство может скорректировать цифры реальных «борцов» с советской властью.

В докладе ОГПУ от 5 декабря отмечается, что за период с февраля по начало декабря 1930 г. в результате оперативных мероприятий было арестовано 14834 человека. Их «социальное положение» чекисты формулировали весьма абстрактно: большую часть составляли кулаки - 10273, 747 - являлись представителями духовенства, 29 - сектантами, 1383 - торговцами, 687 - фигурировали как «участники банд», 225 - как «члены антисоветского подполья». С приставкой «бывшие» числилось несколько категорий лиц: полицейские - 89, офицеры - 51, помещики - 9, белые - 66, каратели - 55 и просто «бывшие люди» - 194. Но наибольшее недоумение вызывает группа, обозначенная по социальному положению как «социально вредный элемент», к которой причислили 846 человек. За этот же период тройкой ПП ОГПУ было рассмотрено 12395 дел. 1266 человек в результате получили высшую меру наказания, 2021 были осуждены на 10 лет концлагеря, 2967 - на 5 лет, 2887 - на 3 года, 1179 получили «концлагерь условно», 818 было сослано, 1143 освобождено, и только 124 дела были переданы в суд^[986].

Для статистики крестьянских выступлений 1930 г., отраженной в документах ОГПУ, был характерен постоянный пересмотр с тенденцией увеличения показателей. Уточненные данные об интенсивности

крестьянских выступлений содержатся в «Докладной записке Секретнополитического отдела ОГПУ о формах и динамике классовой борьбы в деревне в 1930 г.», составленной 15 марта 1931 г. В 1930 г. в ЦЧО зафиксировали 1373 крестьянских выступления с числом участников 315035 человек. В Москве область отнесли «к наиболее пораженным антисоветскими проявлениями районам». Наибольшее число выступлений пришлось на март - 737 (в январе - 57 выступлений, в феврале - 130, в апреле - 181, в мае - 99, в июне - 54, в июле - 40, в августе - 18, в сентября - 13, в октябре - 13, в ноябре - 11, в декабре - 20). В 1930 г. тройки ОГПУ рассматривали дела 13120 человек, 1266 из них были расстреляны^[987].

В справке полномочного представительства ОГПУ по ЦЧО «Активные антисоветские проявления по ЦЧО за 1930-1931 г.» общее число массовых выступлений за 1930 г. называется чуть меньше - 1221, а количество участников - чуть больше - 313730 человек. При этом отмечается, что осуждено Тройкой ПП ОГПУ по массовым выступлениям 2059 человек (вид наказания не конкретизируется)^[988]:

Массовые выступления в ЦЧО

(Источник: ГАОПИВО. Ф. 2. Оп.1. Д. 1476. Л.1).

Особенностью движения крестьянского сопротивления 1930 г. было широкое участие женщин, получившее название «бабьи бунты». Вооруженная сила против подобных демаршей применялась намного реже, по сообщениям ОГПУ, в ЦЧО всего 1 раз^[989].

После 1930 г. массовые выступления сокращаются, крестьяне переходят к пассивному протесту. Динамика сопротивления показывает, что его активные коллективные формы преобладали на первой стадии сплошной коллективизации. Согласно справке полномочного представительства ОГПУ по ЦЧО, в области в 1931 г. произошло 174 выступления с общим количеством участников - 26163 человек, из них осуждено 482 человека^{[990] [991]}. При этом в октябре 1931 - марте 1932 г. 1860 человек были участниками 18 массовых волнений. Как правило, они были вызваны хлебо- и скотозаготовками, ставшими традиционными «перегибами», а также угрозой голода. Если проследить динамику массовых выступлений, то обнаруживается тенденция их роста летом 1932 г. по сравнению с 1931 г. Недовольство крестьян летом 1932 г. во многом было обусловлено критической продовольственной ситуацией в деревне. В справке секретнополитического отдела ОГПУ от 5 августа 1932 г. отмечается, что в ЦЧО с января по август 1932 г. произошло 43 выступления. При этом только за

r>,r -1020

первые десять дней июля произошло 26 волнений .

С 1 января по 1 апреля 1932 г. за сопротивление власти было ликвидировано 5 «контрреволюционных организаций» (223 человека) и 99 «кулацких группировок (1058 человек), т.е. 1281 человек был уличен в групповых преступлениях против власти. Кроме этого, было арестовано 1075 «контрреволюционных одиночек»^{[992] [993] [994]}.

В 1931-1932 гг. по-прежнему фиксировались случаи нападения крестьян на партийных и советских работников в рамках очередных

непопулярных кампаний, именуемых в сводках ОГПУ террористическими

1022

актами. За 9 месяцев 1931 г. в ЦЧО было зафиксировано 532 теракта . Среди активных форм сопротивления колхозам актуальными оставались поджоги колхозного имущества и зерна. Летом 1930 г. из 114 зафиксированных в регионе поджогов 34 приходились на поджог колхозного

1023

хлеба . В 1931 г. в ЦЧО было зафиксировано 347 случаев поджогов общественного хлеба, семян, сельхозмашин^[995]. В протестном движении участвовали все имущественные группы крестьян, при этом ведущая роль принадлежала середнякам и зажиточным крестьянам как наиболее социально-активным слоям деревни.

Следует согласиться с П.В. Загоровским, который отмечал: «Народное сопротивление насильственной коллективизации в ЦЧО полностью угасло к концу 1932 г. Начавшийся тогда массовый голод, повлекший за собой многие тысячи смертей, окончательно засвидетельствовал поражение черноземного крестьянства»^[996].

Таким образом, политика насильственной коллективизации,

сопровождавшаяся сильнейшим административным нажимом и рядом репрессивных мер, спровоцировала мощное крестьянское волнение. Несмотря на свой размах, вспышки недовольства были локальными, а очаги сопротивления разрозненными. Не прошли даром и усилия большевиков по расколу деревни. Груз прежних противоречий крестьянского мира, сотрудничество сельских люмпенов с новым режимом, насилие властных структур сломили крестьянство, на смену активным формам сопротивления пришла пассивная стратегия адаптации. Несмотря ни на что, крестьянские мятежи 1929-1930 гг. не были напрасны, они повлияли на выработку политического курса государства и способы его апробации. Они влияли на

поведение местных чиновников. «Мартовская лихорадка» вызвала

1026

коррекцию правительственного курса коллективизации .

Крестьянское сопротивление новой политике было недолгим, но очень драматичным и значимым эпизодом взаимоотношения жителей села с властью. Оно играло значимую роль в противоречивом процессе коллективизации, то заставляя государство отступить, то приводя к новому витку репрессий. Активный протест не обладал достаточной силой, чтобы победить слаженный и закаленный в послереволюционный период государственный аппарат. Опора на общину, локальный характер выступлений, противоречия внутри сельского социума обусловили архаичный характер крестьянского протеста, его активные формы не были широко распространены, что облегчало установление тотального контроля государства над деревней. Бунтовщикам противодействовал мощный репрессивный маховик государства. В краткосрочной перспективе сопротивление способствовало изменению курса центра. Крестьяне получили временную «передышку» в процессе форсированной коллективизации, в то время как центр инициировал новую кампанию по поиску виновных в сложившейся ситуации среди представителей местной власти и рядовых исполнителей сталинской воли. В долгосрочной перспективе крестьянские восстания способствовали усилению процесса централизации и перерастанию репрессивной практики в элемент повседневности. ^[997]