§ 1. Становление «Алексеевской организации» и ее существование на Дону

171

является важнейшим». Как реальная военная сила Добровольческая армия возникнет уже в декабре 1917 г., именно тогда «Алексеевская организация» и станет называться Добровольческой армией.

172

Алексеев, опытный и вдумчивый военачальник, еще в середине октября 1917 г. предпринял ряд мер по созданию новой армии на добровольческой основе, районом формирования которой был выбран Дон. Генералом, еще до захвата большевиками власти в Петрограде, были сформированы несколько тайных офицерских организаций, которые, перебравшись на Юг, стали как бы зародышем аппарата будущей

Добровольческой армии. Идейная и моральная подготовка велась в Петрограде через политическую организацию «Русской государственной карты», возглавляемую В. М. Пуришкевичем. Эта организация становилась

174

центром связи всех объединяющихся в борьбе против большевиков сил. Военная подготовка проводилась генералом Алексеевым с помощью верных и надежных офицеров, стремившихся объединить и связать воедино сохранившие порядок и дисциплину воинские части, главным образом военные училища и школы прапорщиков.

Начало демобилизации старой армии и открытие мирных переговоров с Германией привели к тому, что позиция офицерства стала приобретать все

175

более антибольшевистский характер.

Цель «Алексеевской организации», зародившейся сначала в Петрограде, а затем и в Москве, и только потом уже перебравшейся на Дон, была такова: в случае неизбежного нового восстания большевиков, когда Временное правительство окажется неспособным его подавить, выступить силами организации, добиться успеха и предъявить Временному правительству категорические требования к изменению своей политики. Однако Алексеев учитывал и возможность победы большевиков. Поэтому он ^{[173] [174] [175]}

заранее договорился с донским атаманом А. М. Калединым о переброске своей организации на Дон, чтобы оттуда продолжать борьбу.^{[176] [177] [178] [179]}

Несмотря на предпринятые меры, силы, собранные генералом Алексеевым, к восстанию большевиков оказались не готовы. Да и сам генерал, по отдельным свидетельствам, отклонил предложение Б. В. Савинкова защищать с наличными силами Зимний дворец «как

177

безнадежное», не желая отправлять «детей [т. е. юнкеров. - Авт.] на

178

верную смерть».

Все же, вероятно, главной причиной неучастия алексеевцев в защите Временного правительства было их откровенное неприятие политики

179

последнего. К моменту падения керенщины всякие надежды на изменение этого режима в лучшую сторону у офицерства исчезли. Поэтому идея «защищать Керенского» в тот момент не могла встретить в офицерской среде поддержки.

Окончательно борьба белогвардейцев в столице была проиграна после поражения восстания юнкеров и раскрытия организации В. М. Пуришкевича. Алексеевцы начали пробираться на Дон, не признавший Советскую власть.

Алексеев исключительно болезненно переживал происходивший на его глазах распад России, утрату русским человеком государственного инстинкта. В дневниковой записи от 24 июля 1917 г. Алексеев запишет: «Нет у русского человека «родины»: у него сейчас только «революция». Все занялись обделыванием только своих делишек, забывая об общих

интересах». Общие интересы для Алексеева - это Россия, армия, русский народ и его историческое будущее. Временное же правительство, думалось Алексееву, ставит понятие «революция» выше, чем понятие «Россия». Идут бесконечные разговоры, полагал Алексеев, а тем временем армия и Россия гибнут. В письме адмиралу А. И. Русину Алексеев в июле 1917 г. писал:

«нужна власть, сила, а не зубозаговаривание, которым усиленно занимаются

181

наши деятели. Спасение армии тоже нельзя откладывать надолго». Эпоха «зубозаговаривания» закончилась, а с нею пало и Временное правительство. К власти пришли большевики, любая форма сотрудничества с которыми как с партией, провозгласившей курс на заключение мира с Германией, была для Алексеева неприемлемой, борьба же с ними являлась для генерала первоочередной задачей.

В какой-то мере, казалось Алексееву, старая национальная Россия

182

сохранилась на Дону. 30 октября 1917 г. генерал Алексеев отбыл из Петрограда в Новочеркасск в сопровождении А. Г. Шапрона дю Ларре, П. А.

183

Веденяпина и Н. П. Щетининой. По Петрограду тем временем были ^{[180] [181] [182] [183]}

расклеены объявления о розыске М. В. Алексеева. Последним распоряжением генерала Алексеева было: начать отправку добровольцев немедленно, как только от него будет получена условная телеграмма.^{[184] [185] [186] [187] К тому моменту, как вспоминал П.}

[разрядка наша. - Авт.], что дальнейшее сопротивление на местах поведет

186

лишь к уничтожению наших сил».

Переодетый в штатскую одежду Алексеев, выглядевший в ней крайне

187

неуклюже, едва ли не опереточно, (впрочем, генерал и от природы не обладал воинственной наружностью),^[188] сотоварищи пытались соблюдать правила конспирации, однако получалось это у них крайне неудачно, а порой и комично.^[189] Тем не менее, хотя в пути Алексеева неоднократно и опознавали, услужливо предлагая Его Высокопревосходительству «чайку», 2 ноября 1917 г. в 9 часов утра поезд благополучно доставил генерала в Новочеркасск.^[190]

В тот же день условная телеграмма об отправке добровольцев была послана в Петроград. Кроме того, генерал Алексеев с согласия донского атамана обнародовал письмо к офицерам, призывая их на Дон для создания армии, которая будет бороться с большевиками.^[191] Развернуть такую борьбу

в Центральной России в те дни, «дни триумфального шествия Советской власти», было невозможно. Большевики здесь безраздельно доминировали, немногочисленные восстания против новой власти достаточно быстро подавлялись. Сторонникам борьбы с правительством Ленина приходилось бежать на окраины бывшей Российской Империи, еще не успевшим попасть под влияние большевистской идеологии. Дон в этом плане казался идеальным плацдармом для начала движения за освобождение России.

На призыв Алексеева начали стекаться на Дон со всех концов России офицеры, юнкера, кадеты, воспитанники гражданских учебных заведений и местные русские граждане, желавшие помочь работе по спасению своего Отечества. Сюда же прибывало некоторое, хотя и незначительное, число простых солдат, не забывших свой долг перед Родиной. Началось формирование Добровольческой армии. Одновременно началась и борьба с большевиками, решившими раздавить «контрреволюционное гнездо».^{[192] [193]} Донская область, таким образом, должна была стать местом, где противникам Советской власти можно было сорганизоваться и создать

193

армию.

В Новочеркасске Алексеев развил кипучую деятельность, торопясь выполнить работы по формированию белой армии - свое «последнее дело на земле», по его собственному определению.^[196] В своей записной книжке генерал писал в те дни: «Надо где-то здоровый центр. Здесь собрать мощные умственные и культурные силы. ... Положение не безнадежно. ... Где же центр - Юго-Восток. Сюда подтянуть все интеллектуальные силы России.

Задача главная, колоссальная, безмерная. Здесь все силы должны быть на

197

учете. ... Здесь можно организовать власть, войско». В целом, несомненно, Алексеев достаточно оптимистично смотрел на успех идеи возникновения на Юго-Востоке России здорового государственного ядра, опираясь на силы которого можно было начать возрождение страны.

Рабочий день генерала, поселившегося сначала в вагоне, а затем в скромном номере «Европейской» гостиницы начинался с 5 часов утра и

198

продолжался до 10-11 часов вечера. Когда генералу указывали, что он слишком надрывает свои силы, работая по 18 часов в сутки, Алексеев неизменно отвечал: «Добровольческая армия - это моя лебединая песнь».^{[197] [198] [199]} Генерал переписывался с десятками корреспондентов, принимал

многочисленных посетителей, сам делал множество визитов.^{[200] [201] Подобный стиль работы - т. е. выполнение большинства дел собственноручно, мало доверяя помощникам, курирование не только непосредственно военных, но и целого ряда других вопросов, затрагивающих самые разнообразные сферы деятельности, был характерен для Алексеева и в период Великой войны, когда генерал находился во главе штаба Верховного Главнокомандующего и}

фактически осуществлял руководство многомиллионной Русской

201

Императорской армией.

националист Н. Н. Львов, С. С. Щетинин и А. А. Лодыженский. Получив самые широкие обещания денег со стороны различных общественных организаций в Москве и Петрограде, Алексеев приступил к выполнению своего плана, имея в кармане 10 тысяч рублей, занятых им у частного лица. На эти деньги и жила в первые дни группа добровольцев, оказавшихся рядом с генералом с самого начала.^{[202] [203] [204] [205] О бедственном положении первых добровольцев говорит тот факт, что в роли кашеваров оказались думец Л.В. Половцов и его жена. Не без горькой иронии Половцов гордо называл себя}

204

«главным интендантом русской армии».

Тем временем на Дон начали прибывать влиятельные люди старой России. Одним из них был председатель IV Государственной Думы М. В. Родзянко. С помощью артиста Александринского театра М. В. Родзянко удалось загримировать тяжелобольным, и благополучно отправить с

205

Николаевского вокзала Петрограда в Новочеркасск. Однако, на Дону, как вспоминал осведомленный мемуарист князь Г. Н. Трубецкой, Родзянко не прижился, рассорившись и с Алексеевым, и с донским атаманом А. М. Калединым.^{[206] [207]}

4 ноября 1917 г. М. В. Алексеев принял депутата Государственной Думы В. В. Шульгина, получившего от генерала письмо с приглашением явиться в Новочеркасск на совещание общественных деятелей об

207

«образовании общества возрождения русской армии». Для Шульгина в тот момент было очевидно, что его личное участие в гражданской войне неизбежно, ибо «как же иначе можно было спасти Россию?».^[208] Уже 26

октября 1917 г., Шульгин писал в «Киевлянине»: «Немезида быстро свершила свое дело. Керенский ровно через два месяца расплатился за Корнилова. Он объявил изменником Родины человека, преданного ей до последней капли крови и за это, может статься, уступить власть изобличенному немецкому агенту, [в течение всей русской революции Шульгин полагал, что большевизм есть порождение германизма, а Ленин - платный агент германского Генерального Штаба. - Авт.] с которым только Корнилов и мог справиться. Мы убеждены, что вся здоровая часть России не признает германского назначения. Мы убеждены, что если в Петрограде будет немецкое правительство, то где-то образуется - русское. [выделено нами. - Авт.] Когда оно народится, это русское правительство - оно будет поддержано всеми, кто еще не разучился понимать, что такое Родина».^{[209] [210]} Прообразом нарождающейся русской власти Шульгину представлялась «Алексеевская организация». Шульгин стал 29-м членом «Алексеевской организации», поступив в нее на правах военнослужащего и взяв обязательство исполнять приказания генерала М. В. Алексеева.

Ближайшие дни ноября 1917 г. в Новочеркасске прошли в совещаниях, в которых, помимо генерала Алексеева, принимали участие депутаты Государственной Думы В. В. Шульгин, Л. В. Половцов, Н. Н. Львов, председатель IV Государственной Думы М. В. Родзянко и сахарозаводчик Бландов. В результате совещаний было решено, что Алексеев созывает всех офицеров и солдат в армию, создаваемую на принципе добровольчества. Тем временем десять тысяч рублей, с которыми Алексеев приехал в Новочеркасск, подходили к концу. Необходимо было как-то содержать офицеров, которые должны были стать костяком возрождаемой русской

армии. Необходимые для этой цели деньги в сумме трехсот тысяч рублей

210

дали Шульгин, Половцов, Львов и Бландов. Начало было положено. От Алексеева Шульгин получил приказание: «Возвращайтесь в Киев. При помощи «Киевлянина» держите город под вашим влиянием до последней

211

возможности ... и присылайте мне офицеров». В Киеве Шульгин вместе с генералом от кавалерии А. М. Драгомировым развернул обширную деятельность по отправке офицеров на Дон.

В интервью корреспонденту новочеркасской газеты «Вольный Дон» Алексеев предостерегал Россию от заключения сепаратного мира с Германией и утверждал, что в таком случае «союзники станут врагами России, сепаратное выступление России заставит наших союзников подумать о метании жребия из-за русской одежды. Исправить можно одним: не заключать сепаратного мира с Германией, продолжать войну в полном согласии с союзниками. В противном случае нас ожидают такие бедствия, за которые потомки проклянут своих отцов. Сейчас анархия, исключительная по силе, разлилась почти по всей стране. Гангреной не поражен лишь юго-восток России. Казачество являет собою здоровое ядро русской государственности и мне кажется, что свет пойдет именно с юговостока. Русская государственность будет создаваться здесь, союз казачьих войск уже заложил здоровое ядро для этого. Обломки старого русского государства, ныне рухнувшего под небывалым шквалом, постепенно будут прибиваться к здоровому государственному ядру юго-востока. Этот процесс воссоединения русского государства совершится не сразу, потребуется время и, быть может, много времени. Юго-восток должен будет учесть свое исключительное значение для Государства Российского. Богатый недрами, духовно крепкий и сильный, он должен не медлить ни часу в деле государственного строительства. Несомненно, сюда на юг потянутся культурные силы со всей России, им юг должен найти применение. С этой стороны он будет поставлен в исключительно благоприятные условия и обилие культурных сил на юге и будет служить первым залогом для развития ^[211]

211

его промышленной, а, значит и государственной мощи». С этим были практически созвучны воззрения В. В. Шульгина. По его мнению, ЮгоВосток России «подхватывает государственную власть, утерянную разложившимся Севером», а «объективные условия властно зовут Правительство Российской Державы обосноваться на Юге», - туда, где исторические условия «сплели своеобразную самобранку, носящую имя

213

“казачество”.

Таким образом, очевидно, что на Дон, на традиционный консерватизм казачьей среды, основателем «Алексеевской организации» и близкими к нему общественными деятелями возлагались очень большие надежды. Столица же Дона - Новочеркасск - казалась будущим добровольцам «землей обетованной», Вандеей в борьбе с большевизмом и с Германией до

214

победного конца. Дон становится символом Белого движения, о чем Марина Цветаева, муж которой, Сергей Эфрон, служил в Добровольческой армии, написала ставшие знаменитыми строки:

Старого мира - последний сон:

215

Молодость - Доблесть - Вандея - Дон.

Сюда, на Дон, как вспоминал мемуарист В. К. Вендзягольский, бежали из Советской России «русские баре, переодетые пролетариями, цвет родовой аристократии, бюрократические сановники и более предприимчивые представители купечества». Дон был «Мысом Доброй Надежды» для этих представителей старой России.^{[212] [213] [214] [215] [216] Новочеркасск же в тот момент представлял собой, по удачному выражению О. Файджеса, «старую Россию в}

миниатюре». Даже время здесь на час отставало от московского. Волна революции еще не докатилась до Дона, что проявлялось даже во внешних атрибутах. Так, например, мемуарист полковник И. Ф. Патронов, был

приятно удивлен «внешним “старорежимным” видом» донской столицы,

218

«как будто нетронутого всеми последствиями “великой, бескровной”.

С самого начала большую роль при Добровольческой армии играла группа общественных деятелей (иначе говоря, политиков), представителей Московского центра, находившихся в то время при армии (П. Н. Милюков, П. Б. Струве, Г. Н. Трубецкой, Н. Н. Львов, М. М. Фёдоров, А. С. Белецкий (он активно печатался в газете «Русские ведомости» под псевдонимом Белорусов) и другие). Прибывали в Новочеркасск и революционные знаменитости: А. И. Гучков, одним из первых пожертвовавший в казну

219

будущей Добровольческой армии 10 тысяч рублей, П. Б. Струве, Б. В. Савинков. Многочисленные свидетели утверждали, что на прием к Каледину будто бы напрашивался сам А. Ф. Керенский, однако атаман, по словам мемуаристов, с негодованием отверг предложение о встрече с человеком, погубившим, по его мнению, Россию.^{[217] [218] [219] [220] [221] Позднее, вроде бы, Керенский приезжал в Ростов уже к генералу Корнилову, забыв о своем «безобразном»,}

по удачному выражению историка В. П. Булдакова, поведении в памятные

221

августовские дни 1917 г. Керенский, верим ли мы его объяснениям о «корниловском заговоре», который он предотвратил, или не верим, в глазах большей части генералитета и офицерства «предал» Корнилова, как

обоснованно полагал В. И. Старцев. Понятное дело, что также о Керенском

223

думал и сам Корнилов. Последний, по слухам, предложил А. Ф. Керенскому немедленно уехать из Ростова, если он не желает быть

224

повешенным. Был ли Керенский на Дону в те дни, или же не был - так и остается неизвестным. Было ли это слухами, правдой или заведомой неправдой, порожденной «страстным желанием видеть его там - для того чтобы повесить на первом же фонаре», как утверждает биограф Керенского

225

В. П. Федюк, - трудно определить. Скорее всего, Керенского на Дону действительно не было. Сам А. Ф. Керенский, если верить его воспоминаниям, все это время находился «не где-нибудь на Дону или в Сибири», а «под самым носом» у большевиков «между Гатчиной и Лугой».^{[222] [223] [224] [225] [226]} Отметим, что все свидетельства мемуаристов по вопросу о присутствии Керенского в Новочеркасске - не прямые, а со ссылкой на рассказ того или иного очевидца, якобы воочию наблюдавшего А. Ф. Керенского либо в Атаманском дворце, либо вблизи штаба Добровольческой армии, тщетно пытающимся попасть на прием к генералу Корнилову. Прямых свидетельств очевидцев о пребывании Керенского в Новочеркасске обнаружить не удалось, между тем в работе историка Г. А. Трукана пребывание бывшего

министра-председателя в донской столице почему-то преподносится как

227

общеизвестный факт.

В состав Московского центра входили представители всероссийских общественных организаций, партии кадетов, московского торговопромышленного комитета, всероссийского торгово-промышленного союза, совета съезда торговли и промышленности и пр. На первых ролях были кадеты. Как только Московскому центру стало известно о зарождении военного антибольшевистского сопротивления на Дону, было решено направить в Новочеркасск своих представителей, для организации связи «Алексеевской организации» с Москвой; помощи генералу Алексееву; предоставления ему изысканных для нужд армии денежных средств (изначально - в сумме 600 тысяч рублей); а также для помощи в поисках новых денег.^{[227] [228]} Нужда в деньгах у Алексеева, формировавшего Добровольческую армию, была действительно велика,^{[229] [230] [231] [232] а ресурсы - крайне незначительны. Помощь общественных деятелей в этом вопросе оказалась малоэффективной. В письме генералу А. И. Деникину М.М.Фёдоров с грустью констатировал: «Отклик и в смысле сбора пожертвований, туго поступавших с мест, и в смысле притока живого материала в армию был}

230

невелик ». Собиравшая в Москве средства на содержание Добровольческой армии сестра милосердия М. А. Нестерович-Берг, сумела

231

добыть лишь жалкие крохи. Среди московских деятелей в ту пору господствовало мнение, что Добровольческая армия представляла из себя

232

«скорее штаб, чем хотя бы маленькую армию», а значит, не может и составить угрозу для большевиков.

В организации сбора средств на нужды Добровольческой армии видную роль играли В. Ф. Зеелер, Н. Н. Львов, М. М. Фёдоров. Последний, несмотря на свою неутомимую энергию, пользовался репутацией

233

«пустомели, путаника», человека, совершенно неспособного к выбиванию денег на какое-либо дело. О нем говорили, что «если где является имя М. М. Фёдорова, то это верный признак, что там крупных денег нет и не будет, пока

234

его не сменят другим». Однако сменить Фёдорова, представлявшего Московский центр, было в той ситуации крайне трудно. Все же какие-то деньги добывались и поступали в распоряжение Алексеева. Однако собираемые с большим трудом средства были незначительны, и никак не отвечали реальным возможностям буржуазии. В те дни М. В. Алексеев горько жаловался, что ни общественные деятели, ни буржуазия от обещаний

235

и слов о помощи далеко не ушли. Говорить в этой связи о союзе буржуазии с белой армией в борьбе с пролетариатом неправомерно, что отмечалось уже в первых работах советских историков.^{[233] [234] [235] [236] [237] Уже в эмиграции общественный}

237

деятель Н. Н. Львов писал: «Нет, буржуазия не была с армией». И это было действительно так. В середине декабря 1917 г. был день, когда в армейской кассе не оставалось ни копейки, и Алексеев вынужден был заявить крупному донскому предпринимателю Н. Е. Парамонову,^[238] что если до четырех часов дня тот не достанет денег, то он, Алексеев, вынужден будет отдать приказ о роспуске армии. В итоге необходимые средства были изысканы. Из пожертвованного ростовской буржуазией полумиллиона рублей двести тысяч дал Б. А. Гордон - крупный представитель еврейского капитала юга

239

России.²

Главным источником средств будущей Добровольческой армии явились областные государственные сборы, которые, от имени оставшихся на свободе членов Временного правительства, было предложено в размере 25% обращать на нужды борющейся против большевиков армии. После длительных переговоров с атаманом Калединым и донским правительством эта мера и была осуществлена, причем общая сумма отнесена в равных долях на нужды Добровольческой и Донской армий.²⁴⁰ Попытка добровольческого командования убедить Кубанское правительство и терцев оказать белогвардейцам аналогичную помощь оказалась неудачной: кубанцы, в частности, определенно заявили: «помогать Добровольческой армии - значит

241

готовить вновь поглощение Кубани Россией». В связи с непрерывно ухудшавшейся обстановкой на фронте дальнейшие попытки переговоров в этом направлении прекратились. Вероятно, крупные средства эпизодически поступали от представителей союзников, как утверждал в своих воспоминаниях осведомленный полковник Б. А. Энгельгардт.²⁴²

В целом можно говорить о том, что финансирование Добровольческой армии первое время шло достаточно бессистемно и во многом носило случайный характер. Основными же источниками были, помимо областных государственных сборов, пожертвования частных лиц и помощь

243

союзников. От силового метода - изъятия средств из местных филиалов Государственного банка - командование Добровольческой армии отказалось, ^{[239] [240] [241] [242] [243] опасаясь навредить своей репутации в глазах местного населения, и не желая действовать по-революционному. Добровольцы поначалу не понимали, как выразился генерал А. И. Деникин, что «подлое время требовало, очевидно, и подлых приемов».[244] [245] Нельзя не согласиться и с историком С. В. Карпенко, утверждающим в своей работе, что «финансовая необеспеченность на корню подрезала и молодую, едва пошедшую в рост армию, и стратегические}

245

замыслы командования». Слишком быстрое увеличение армии могло привести к финансовой катастрофе - ресурсы были слишком ограниченны, и едва-едва покрывали потребности все еще достаточно немногочисленных добровольческих сил.^{[246] [247] [248] Также бессистемно было налажено и снабжение формирующейся армии боеприпасами. Все же Алексеев не отчаивался. «Он хлопотал, просил, умолял и, хотя с величайшими затруднениями, но армия создавалась и увеличивалась», - охарактеризовал деятельность М. В.}

247

Алексеева один из мемуаристов. По словам ростовского градоначальника

В. Ф. Зеелера, именно М. В. Алексеев олицетворял в ту пору веру в честь и

248

достоинство русского народа.

Зная атамана Каледина, его твердость, Алексеев да и ведущие политики того времени, например, В. М. Пуришкевич, ожидали, что казачество не только не окажется подвержено влиянию большевизма, но и станет той силой, которая осуществит карательный поход против Советской власти на Петроград.^[249]

Ситуация же на Дону была на самом деле очень и очень сложная. 18 июня 1917 г. I Большой Войсковой круг Дона избрал Войсковым атаманом генерала А. М. Каледина, блестяще проявившего себя на Великой войне и обладавшего исключительным моральным авторитетом.

Каледин, подобно Корнилову, Алексееву, Деникину, был убежденным сторонником доведения войны до победного конца в полном единении с союзниками.^{[250] [251] [252] [253] [254] Временное правительство, как считал Каледин, не было в}

251

состоянии добиться для России приемлемых условий мира. Как следствие, и демагогия Керенского, и посулы большевиков были для Каледина одинаково неприемлемы.

Никаким сепаратистом, а уж тем более бунтовщиком против центральной власти Каледин не был и не мог им быть в силу склада своего характера. Тем не менее, А. М. Каледин категорически, «до предела

252

психической слепоты», как писал один из мемуаристов, не мог принять революцию, разложение армии, крушение привычного для него мироустройства и т. д. При этом, как вспоминал хорошо знавший А. М. Каледина донской генерал А. А. Смагин, Каледин привык к образцовому выполнению своих обязанностей, с какими бы трудностями это бы не было

253

связано. В силу этого Каледин не мог отказаться от должности атамана в самый тяжелый для его родного края момент, сделав Дон символом неприятия большевизации России и изо всех сил пытаясь спасти регион от ужасов Гражданской войны. Как следствие, имя Каледина, по словам одного из его биографов, стало «путеводной звездой», которая заставляла

254

стремиться на Дон противников Советской власти. Лидер большевиков В. И. Ленин, наверное, имел основание говорить о том, что вокруг «Каледина

группируются собравшиеся со всех концов России контрреволюционные элементы из помещиков и буржуазии...»,^[255] а заместитель донского атамана, М. П. Богаевский, рассматривался Лениным как «главный вдохновитель» антисоветской борьбы на Дону.^{[256] [257] [258] [259] Вслед за Лениным советская историография утверждала, что вокруг Каледина «собирались}

257

многочисленные контрреволюционные силы.». О «многочисленности» можно поспорить, скорее развитие событий позволяло говорить о малочисленности контрреволюционных сил, готовых с оружием в руках воевать против большевиков. Однако, действительно, Каледин был в тот момент определенным символом антисоветизма, его имя уже подразумевало под собой совершенно определенную политическую программу - антибольшевизм; имя Каледина звало «собравшиеся со всех концов России контрреволюционные элементы» на Дон. Здесь поддерживался порядок, здесь офицеры, бежавшие из Центральной России, могли не беспокоиться за свою жизнь. Старинный принцип: «С Дона выдачи нет» продолжал работать

258

и в революционное лихолетье, благодаря Каледину и М. П. Богаевскому,

259

получившему за свой редкий ораторский дар прозвище «Донского Баяна». Осведомленный мемуарист, служивший в 1917 г. сотрудником «Вольного Дона» и заведывавший составлением информации о деятельности войскового правительства Н. Акаемов писал: «Для одних донской атаман был кумиром, который должен был принести возрождение России; для других Каледин являлся воплощением реакции и контрреволюции. А в то же время сам Каледин считал себя “мятежником поневоле”, и, поставленный волей судеб в центр крупных исторических событий, тщательно отклонял от себя малейшие подозрения в стремлении произвести государственный переворот,

260

считая единственной своей задачей служение донскому казачеству...».

Между тем конкретная политическая обстановка на Дону была такова, что Каледин не мог идти на открытый конфликт с теми силами, которые в тот момент по сути олицетворяли его режим.

Население региона по своим политическим взглядам не было едино: иногородние в очень значительной мере находились под влиянием большевистской идеологии и требовали землю,^{[260] [261] «старики» действительно были консервативны, но были в меньшинстве; с фронта начали возвращаться молодые казаки-«фронтовики», которые также пропитались}

революционными идеями. Всю эту массу лихорадило, и прежние «рецепты» для приведения ее в чувство уже не годились. Казаки, как и вся Россия, как выразился А.Ф.Керенский, «неудержимо заговорили политически».^[262] Конечным результатом всех этих «разговоров» стала большевизация Дона. Сила большевизма, как с горечью констатировал один из идеологов Белого движения Н.Н.Львов, была в его «заразительности», «микроб большевистской заразы проникал во все щели», привлекая в свои ряды все новых и новых сторонников.^[263] Безусловно, что пропагандистское искусство большевиков и привлекательность их лозунгов сыграла определяющую роль в исходе Гражданской войны.

Непрерывное «покраснение», иначе говоря, большевизация региона, конфликт между иногородними и казаками, борьба за землю - ключ к пониманию последующих событий на Дону. Сговориться между собой казаки и иногородние никак не могли, отношения между ними были непримиримыми. Гражданская война могла привести к победе лишь одной из двух сторон. Между этими группами и приходилось лавировать Каледину, настроения которого разделялись лишь стариками.^[264] В силу этого власть Каледина, по точному, наверное, замечанию популярнейшего белого генерала Я. А. Слащова, была «проблематичной и эфемерной».^[265] Те же проблемы, по наблюдению Слащова, раздирали казачью среду на Кубани и Тереке, отражаясь на деятельности местных атаманов - А. П. Филимонова и М. А. Караулова.^[266]

Кроме того, надо сказать, что очень сильное влияние в тот момент на казачью среду оказывала пропаганда большевиками идеи «нейтралитета».^[267] По словам П. Н. Краснова, казаки «поджимали хвосты и под наскоком крестьян и своих социалистов писались в нейтралитетчики» ^{[268] [269] Осознание того, что население казачьего края волей судьбы не может занимать нейтральную позицию во время Гражданской войны, пришло к казакам слишком поздно. До этого момента многие казаки действительно выжидали, и надеялись на русское «авось». «Авось» все обойдется, и меня происходящие события не затронут! Не обошлось, Гражданская война затронула всех, все население Дона. «Нейтралитет» не давал и не мог дать никому никакой гарантии как личной безопасности, так и гарантию неприкосновенности имущества той или иной казачьей семьи.}

Ошибкой Каледина, вероятно, следует считать то, что он пытался

269

найти компромисс между казаками и иногородними, пойдя на введение на равноправных началах в правительство при атамане не-казаков.^{[270] [271] Данное соглашение было названо паритетом, изобретателем которого явился}

271

донской социалист П. М. Агеев. По утверждению П. М. Агеева, прежний состав Донского правительства отличался «безызвестностью и безынициативностью», а также тем, что члены правительства «не нащупывали социальную почву, на которую они могли бы по настоящему опереться...».^{[272] [273] [274] Паритет не снискал Каледину поддержки иногородних, стремительно подпадавших под влияние большевистской идеологии, и}

273

вызвал резкое недовольство коренного казачества. Личная трагедия Каледина заключалась в том, что атамана не захотела поддержать как раз та среда, которая была ему наиболее родной по духу - а именно казачество. Именно донское казачество обрекло Каледина, стремившегося любой ценой избежать участия Дона в русской Гражданской войне, на самоубийство. Ему первому из вождей антибольшевистского движения пришлось оказаться в тяжком положении вождя без народа.

Алексеев, его сподвижники прибыли на Дон по предварительной

274

договоренности с Калединым. И хотя донской атаман и принял М. В. Алексеева, как старого боевого товарища, но легализовать кадр «Алексеевской организации» в тот момент ему не представлялось возможным: слишком сильным было на Дону опасение похода центральной московской власти против зарождающейся на окраинах России контрреволюции. В этом двойственном бытии Каледина, который был одновременно и донским атаманом и русским патриотом, была, как утверждал генерал А. И. Деникин, разгадка его трагедии как политика и

последующего самоубийства. Это же самое двойственное бытие Каледина и предопределяло его политические действия как донского атамана.

Поэтому поначалу, пока в отношениях с московским правительством у атамана не наступила ясность, Каледин занял по отношению к формирующейся белой армии позицию выжидательную, видя в

добровольцах прежде всего гостей на Дону: помогая добровольцам оружием, обмундированием и обувью, А. М. Каледин стремился сделать это скрытно,^{[275] [276] [277] [278] поставив условием существования добровольческой организации}

277

на Дону ее негласность. Спокойствие же Дона было для атамана важнее всего.

Сестре милосердия М. А. Нестерович-Берг, выполнявшей функции курьера между Москвой и Новочеркасском и обивавшей пороги домов московских богатеев с целью добычи средств на содержание армии Алексеева, Каледин пояснил, что «казаки хозяева на Дону, а добровольцы - гости. И потому организоваться должны сами, донцы помощи не дадут, в войске денег нет». Атаман попросил Нестерович-Берг «разъяснить патриотам в Москве, что нужны деньги и деньги. Передайте им [представителям московской буржуазии. - Авт.], что если не дадут вовремя денег - пропала

278

Россия. Пока воскреснет, много прольется крови». В те дни, повторим еще раз, атаман продолжает надеяться, что Дону удастся избежать участия в русской Гражданской войне. Время показало, что ожиданиям Каледина не суждено было оправдаться.

Прибывшие на Дон получают статус беженцев, спасающихся от большевизма. В Новочеркасске беженцам дается приют, для всех находится место в общежитиях. Каледин работал с добровольческой организацией сам,

все распоряжения отдаются им лично, к этой деятельности атаман не привлекал даже своих ближайших сотрудников. М. П. Богаевский наивно, или, наоборот, лукаво, писал о том, что никого из политических беженцев не спрашивали «о политической вере. Никаких намерений сделать из них

279

политическое орудие безусловно не было». Очевидно одно: политическая обстановка на Дону менялась настолько быстро, что первоначальные соображения Алексеева и Каледина претерпели исключительно серьезные изменения.

Опасаясь обвинений в связях с «реакционерами», А. М. Каледин вынужден был просить Алексеева покинуть пределы Донской области через

7 дней и перебраться с кадром организации куда-нибудь в район Ставрополь-

280

Камышин. Сочувствуя делу Алексеева, атаман должен был считаться с настроением Донской области. В записке «Начало Добровольческой армии», составленной в 1918 г., сообщалось о том «Сочувствие атамана идее Добровольческой армии имело прямым своим следствием ту широкую и возможную в условиях того времени помощь всем начинаниям ее, о которых только что говорилось. Сказать, что отношение атамана к армии носили только дружественный отпечаток - значит ничего не сказать... в глазах демократического населения, с которым и войсковому атаману и правительству нельзя было в то время не считаться, - все приезжающие на Дон и офицеры и юнкера и кадеты, да и сам, конечно, генерал Алексеев, являлись контрреволюционерами. И открытое признание и легализация их могли создать новый прецедент для разного рода нежелательных запросов и

281

т. п.».

Конечно, опасения Каледина были абсолютно основательны: дело в том, что во все время существования калединского режима на Дону существовали всякого рода комитеты солдатских и казачьих частей, существовали Советы, несмотря на введенное в области военное положение, ^{[279] [280] [281] в городе шли митинги, выходили оппозиционные газеты. Терпимость ко всему этому Каледина была вызвана вовсе не покровительством атамана революционным веяниям, хотя А.М.Каледин и говорил, или был вынужден}

говорить, о том, что он рассчитывает на возможность продуктивного

- 282

сотрудничества с «демократиеи», а реальным соотношением сил, которое к тому же день ото дня изменялось не в его пользу. Кроме того, генерал был сторонником народоправства в том виде, в каком оно исторически сложилось

283

на Тихом Дону. Показательна ноябрьская беседа 1917 г. Алексеева с Калединым, в которой атаман жаловался М. В. Алексееву на то, что стремительно теряет поддержку населения области. Алексеев ответил атаману: «Церемониться нечего... Вы меня извините за откровенность - по- моему, много времени у вас на разговоры уходит, а тут ведь, если сделать хорошее кровопускание, то и делу конец». «Так. так., а на какие силы опереться - вы ведь знаете, что у меня есть?», - вопрошал Каледин. Алексеев выражал надежду на вооруженную поддержку возвращавшихся на Дон фронтовиков, силы чехословаков, которые генерал рассчитывал видеть на Дону, для чего велась активная работа с дипломатами Антанты; а также

284

Славянский полк - «ведь это все ваше будет». Алексеев, видимо, сразу не понял того, что и у Каледина непрочное положение, да и кто тогда мог предугадать развитие событий? Когда же Алексеев осознал всю тяжесть того положения, в каком находился Каледин, он заявил: «Атаман тоже бессилен. Если бы здесь был только Каледин, все было бы иначе.».^{[282] [283] [284] [285] Однако все было так, как было, и Алексееву приходилось работать в тех условиях, в которых он оказался.}

Главная же причина того, что Каледин с Алексеевым не могли реализовать в те дни идею похода на большевистский центр, крылась в том, что для борьбы необходимы были крупные реальные силы, которых ни у атамана, ни у находившегося в области на «нелегальном положении»

286

Алексеева не было. После некоторой паузы, в середине ноября в

отношениях между Советом Народных комиссаров и Донской областью разразился конфликт. 25 ноября 1917 г. СНК издал обращение, в котором было объявлено, что на Дону атаман Каледин поднял восстание против

287

Советской власти, на подавление которого отправляются советские войска. Вооруженное противостояние стало неизбежным.

В Ростове, порядок в котором до поры до времени поддерживался

288

умным и деятельным градоначальником кадетом В. Ф. Зеелером, произошло большевистское восстание: на митинге, организованном местным Советом, были зачитаны Декреты о мире и о земле, вызвавшие бурный восторг солдатской массы и местного пролетариата.^{[286] [287] [288] [289] Гарнизон Ростова перешел на сторону восставших рабочих. 27 ноября вокзал был занят красногвардейцами (большинство из них составляли местные рабочие, поддержку которым оказывали моряки-черноморцы),[290] [291] [292] [293] взявшими в плен Командующего Ростовским округом генерала Д. Н. Потоцкого, градоначальника В. Ф. Зеелера, (последних содержали на яхте}

291 292

Черноморского флота «Колхида»), сотню казаков и юнкеров. В городе действовал Ревком, поставивший себе главной задачей организацию революционных рабочих сил и борьбу с Калединым. Связи с советскими центрами Ревком не имел, как следствие, не сумев должным образом

293

«мобилизовать и построить свои силы». Никакого террора по отношению к пленным со стороны красногвардейцев не применялось; по словам советского мемуариста С. Зубова, «рабочий класс очень много гуманничал с белогвардейской сволочью, за что впоследствии он жестоко поплатился».^[294] Однако, торжество Ревкома было недолгим. По достоверному свидетельству члена Ревкома С. Сырцова, революционного порыва у гарнизона хватило лишь на одну схватку. В дальнейшем сказались такие факторы, как отсутствие командования и растущая апатия запасных полков, еще недавно бывших опорой восстания. Рабочие были предоставлены собственным силам, им приходилось учиться военному делу прямо в бою.^[295]

Потеря Ростова означала для донских властей разрыв связи с Кубанью и Тереком. Попытка Каледина двинуть на подавление восстания свои силы оказалась безуспешной: казаки приказ атамана не выполнили. В этой ситуации единственной военной силой, на которую по настоящему мог опереться А. М. Каледин, стал кадр «Алексеевской организации».^{[296] [297] Теперь уже Каледину пришлось идти к Алексееву с просьбой предоставить его силы}

297

для взятия Ростова и с призывом «как братья помогать друг другу». Вынужденность обращения Каледина за помощью к Алексееву подчеркивалась еще в советских работах 1920-х гг,^[298] писал об этом в своей монографии 1976 г. и московский историк В. Д. Поликарпов.^[299] Действительно, думается, что другого выхода в тот момент у Каледина не было. Растроганный Алексеев, «сердечно обняв Каледина», как писал Деникин, отвечал атаману, что «Все, что у меня есть, рад отдать для общего дела».^{[300] [301] Силы Юнкерского батальона получили приказ идти на Ростов, и мальчишки-юнкера мечтали оправдать доверие «дедушки», как между собой}

301

они называли Алексеева. Отряд добровольцев, под объединенным командованием полковника князя И. К. Хованского (фактически это и была

вся Добровольческая армия), состоял из Юнкерского батальона в 150 человек, Георгиевского офицерского полка в 120 человек, взвода юнкеров Донского училища, 4 пулеметов и броневика, и представлял из себя в тех условиях значительную, в силу своей организованности и высоких боевых качеств, силу. 27-29 ноября отряд Хованского штурмовал Ростов. Центральным моментом сражения за Ростов был ожесточенный и продолжавшийся целые сутки бой у завода «Аксай»: большевики были разгромлены.^{[302] [303] Помощь добровольцам оказывал и антисоветски настроенный ростовский обыватель, стрелявший в спину «отступавшим защитникам революции. Стреляли из винтовок и револьверов, с чердаков и подвалов, из церквей и квартир - отовсюду, где притаился враг. И этот огонь был куда опаснее калединского, так как он бил в спину», - вспоминал большевик С. Г. Сапронов, командир одного из отрядов Черноморского флота, направленного на подавление «калединщины», а в те дни - комендант Ростовского вокзала.[304] К 4 часам дня 2 декабря 1917 г. весь город был очищен от красногвардейцев,[305] [306] отряды которых были разрозненны,}

306 T-

немногочисленны и не имели опытного военного руководства. Газеты писали о том, что город криками «ура» встречал «калединцев» и самого атамана, восстановившего в Ростове свою власть, и призывавшего жителей «сохранять полное спокойствие».^[307] На самом деле все было сложнее: буржуазия приветствовала «освободителей» действительно восторженно, видя в представителях «Донской Вандеи» героев, а главное - гарантов своей безопасности. По откровенному признанию ростовского градоначальника В. Ф. Зеелера, победа над большевиками дала «нам новые надежды, что так будет и там [В Петрограде. - Авт.]. Мы вновь начали верить в «добрый

конец...».^[308] На рабочих же окраинах повсюду были расклеены большевистские листовки, обещавшие победу революции и «Смерть генералам».^[309] По словам писателя А. Серафимовича, именно в Ростове «все отношения [между буржуазией и городскими низами. - Авт.] до ужаса обнажены».^{[310] [311] [312] Гражданская война в регионе, по сути своей, только начиналась, «ростовские бои всколыхнули всю область», - справедливо}

311

писал советский историк И. Разгон. Раскол общества и усиление классовой борьбы на Дону были налицо. Трагедия России - разделение общества на непримиримо относившиеся друг к другу верхи и низы - не миновала и

312

Дон. Не случайна и реакция прозорливого в данном случае Каледина, заявившего местной буржуазии при своем въезде в освобожденный Ростов: «не торжествуйте; я вхожу в Ростов не как победитель»,^[313] «пролита кровь и радоваться нечему», подчеркнул атаман.^[314] Каледин понимал, что с взятием Ростова большевизм в регионе еще не был побежден, и чутье его не обмануло. Пока же, в Ростове временно водворился порядок, казалось, что социальные конфликты сошли на нет: по вокзалу спокойно расхаживали казаки и юнкера, молодцевато отдававшие горожанам честь, офицеры вели себя гордо, спокойно и уверенно; «солдат с вокзала точно метлой вымело...рабочие держат себя очень сдержанно и покорно. Хотя едет уйма народа, но порядок полный.», - записывал свои впечатления очевидец.^[315] Однако, это было затишье перед бурей. Главным событиям в Ростове-на- Дону еще только предстояло произойти.

После взятия Ростова положение добровольцев на Дону упрочилось, поскольку теперь донскому правительству стало ясно, что спасти край от

большевиков можно только с помощью армии Алексеева.^[316] На заседании 3го Большого Донского Войскового круга 3 декабря 1917 г. Каледин рассказал о ростовских событиях и прямо заявил о том, что «казачьи войсковые части отказывались от исполнения приказов выборного Войскового Правительства». Атаман подчеркнул необходимость того, чтобы «это Правительство обладало реальной, а не призрачной властью. Без этого немыслимо управление».^[317] К несчастью для Каледина власть его правительства становилась все более «призрачной», и все менее «реальной».