6.1. Состояние лесов региона в периоды Гражданской войны и нэпа
Эпохи социальных потрясений, как правило, сопровождаются не только массовой гибелью людей и уничтожением материальных ценностей, но и нанесением ущерба природе, иногда невосполнимого.
В данной главе рассмотрено влияние крупномасштабных лесозаготовок Гражданской войны, нэпа и индустриализации на состояние лесов Поволжья.Современные специалисты лесного хозяйства обращают внимание на особое значение лесных ресурсов в истории и экономике России: «Общеизвестно, что лес всегда играл огромную роль в жизни русского народа: лес - убежище и защита от нашествия кочевников и других враждебных военных вторжений, лес - место охоты и рыбалки, сбора мёда, ягод и грибов, выпаса и сбережения домашнего скота, лес - источник дров и строительных материалов»1.
Лесистость рассматриваемого в исследовании региона в начале 1920-х гг. колебалась в диапазоне от 8% до 34% (см. приложение, таблица № 17), что в целом было недостаточно для удовлетворения нужд промышленности и населения. Значительные по площади лесные массивы Татарии, Чувашии и отдельных уездов Симбирской губернии постепенно к югу переходили на территории Пензенской и Самарской губерний в лесостепь и в южной и юго-восточной частях Самарской и Саратовской губерний - в степь[1450] [1451]. Ещё одним показателем, кроме лесистости, является степень обеспеченности лесом в расчёте на душу населения. В Ульяновской губернии данный показатель составлял 0,6 га. В Средне-Волжском районе, включавшем Пензенскую, Самарскую, Ульяновскую губернии, на одного человека приходилось 0,4 га лесной площади, в Татарской АССР - 0,37 га, в Саратовской губернии - 0,27 га. В Центральном районе, состоявшем из Владимирской, Иваново-Вознесенской, Калужской, Костромской, Московской, Рязанской, Тверской, Тульской, Ярославской губерний, обеспеченность лесом на душу населения составляла 0,6 га. Подобные природные условия делали леса на территории Поволжья особо ценным природным и хозяйственным ресурсом. Поэтому курс на решение топливной проблемы в регионе за счёт крупномасштабных заготовок дров как в 1918-1921 гг., так и в 1922-1929 гг. представлял серьёзную опасность в экологическом отношении, поскольку вёл к сокращению площади и ухудшению качественного состояния лесного фонда. «Основной закон о лесах» от 27 мая 1918 г. провозгласил: «Всякая собственность на лес... отменяется навсегда. Леса, принадлежавшие частным лицам и Λ обществам, объявляются. общенародным достоянием РСФСР» . Переход всего лесного фонда страны в государственную собственность создавал основы для улучшения экологической ситуации в лесах и организации научно обоснованного их использования, что было положительно воспринято большинством лесоводов России. В дореволюционной России ведение лесного хозяйства на научных осно- [1452] [1453] [1454] вах осуществлялось только в казённых и удельных лесах. Лесные массивы, принадлежащие частным владельцам и крестьянским обществам, обычно эксплуатировались с многочисленными нарушениями правил лесного хозяйства, что вызывало обоснованное возмущение специалистов. Например, лесничий Аргашского лесничества Симбирской губернии писал в подготовленном к съезду лесоводов докладе: «...состояние этих лесов повсеместно было печально... Нельзя было равнодушно смотреть на неимоверное истребление крестьянами своих лесных наделов, вырубки производились варварским способом, без внимания к природе и возрасту леса. Частновладельцы также истребляли свои леса для своих выгод, продавая их большими площадями лесоторговцам. и после их хозяйствования лес оказывался на продолжительное время испорченным и непригодным для эксплуатации»1. «Основной закон о лесах» провозгласил принцип: «Хозяйство во всех лесах. должно проводиться: а) в интересах общего блага; б) на основах планомер- Λ ного лесовозобновления» . Для каждой губернии в соответствии с правилами ведения лесного хозяйства был определен размер годовой лесосеки, то есть количество леса, которое можно вырубать без ущерба для нормального развития лесов региона. В годы Первой мировой войны было разрешено, в случае необходимости, вырубать сразу несколько годовых лесосек за один сезон заготовок. В условиях топливного кризиса Г ражданской войны при угрозе остановки транспорта и прекращения работы промышленных предприятий курс на превышение ежегод- ^5 ной лесосеки был продолжен . Один из участников съезда лесозаготовителей Пензенской губернии в августе 1919 г. заявил: «Сейчас некогда думать о культуре лесов, когда надо думать о возможности отстоять право в будущем создавать эту 4 культуру» . [1455] [1456] [1457] [1458] В Пензенской губернии площадь годовой лесосеки по Инсарскому уезду равнялась 549 га, в Саранском уезде - 313 га, в Краснослободском - 463 га. За период 1918-1921 гг. из лесных массивов перечисленных уездов было сверхсметно отпущено различным заготовителям 2375 га, 1346 га и 964 га, соответственно1. В 1918/19 г. лесные массивы в Засурском лесничестве Пензенской губернии были вырублены вплоть до 1932 г. В Саранском уезде в 1920/21 г. использовались лесосеки 1925/26 г., в отдельных местах - 1936 г. В Пензенской губернии лесосеки были разработаны в среднем на пять лет вперед; в отдельных лесных массивах Л фиксировались вырубки лесов на 10-15 лет вперед . Если подобные явления наблюдались в относительно благополучных по размерам лесной площади и лесистости Пензенской и Симбирской губерниях, то в Самарской и Саратовской, где основную часть территории занимали степные участки, ситуация складывалась ещё более напряжённо. ^5 восемь, но и за десять лет вперед . В опубликованном докладе по топливоснабжению Саратовской губернии 1921 г. указывалось: «...площадь спелого леса в пределах Саратовской губернии в значительной степени опустошена. В некоторых районах совершенно не представляется возможным производить отводы новых [1459] [1460] [1461] площадей за полным истощением спелого леса»1. В Сердобском уезде отмечались повсеместное исчезновение лесных массивов, уничтожение молодой поросли ско- 2 том . При этом по сравнению с некоторыми регионами страны ситуация в Поволжье была относительно благополучной. Например, в наименее лесистых уездах Орловской губернии лесосеки были вырублены вплоть до 1949 г. На Первой Всероссийской лесной конференции в ноябре 1921 г. в выступлении докладчика при- ^5 водились факты использования лесосек на 60 лет вперед . Особенно опасной с экологической и экономической точек зрения являлась тенденция уничтожения лесных массивов в наиболее удобных для транспортировки лесных материалов местах: в окрестностях крупных городов, по берегам сплавных рек и вдоль линий железных дорог. Леса в климатических условиях Поволжья смягчали засушливый климат, повышая тем самым урожайность зерновых культур, препятствовали образованию оврагов и обмелению рек, защищали дороги от снежных заносов и служили для местного населения основным источником топлива и стройматериалов. На заседании при лесном подотделе Симбирского губернского земельного отдела в мае 1919 г. лесничий Симбирского лесничества П. Г. Котов сделал заявление, что «в 15-вёрстной полосе от реки Волги все спелые лиственные леса почти вырублены, причём... все леса около крупных центров, как, например, около Саратова в 25-вёрстном 1 2 радиусе» . Аналогичная ситуация наблюдалась и в Самарской губернии . Подобные бесконтрольные вырубки лесов вызывали протест у работников лесного хозяйства. Один из руководителей Главлескома А. А. Апушкин писал: «... как бы Россия не была богата лесами, но впредь вести все государственное хозяйство на одних дровах не представляется решительно никакой возможности. Дальнейшая вырубка всех лесов, а их вдоль железных дорог и сплавных рек осталось уже мало, являлась бы не только преступлением против лесного хозяйства, но и ^5 означала бы расхищение всего нашего национального богатства» . В резолюциях 10-го Саратовского губернского съезда Советов, в июне 1921 г. указывалось: «Признать леса Саратовской губернии, как леса лесостепи, неотложно нуждающимися в особых охранительных законах... с перенесением главной тяжести лесозаготовок в лесные губернии центральной и северной России»4. Кроме лесозаготовок, осуществлявшихся государственными топливными органами, отдельными предприятиями и организациями по всей России, происходила массовая вырубка лесов местным населением. В документах тех лет эти действия крестьян назывались «самовольными порубками», «незаконными самозаготовками», «хищениями леса». В обращении лесного подотдела Саранского уземотдела к населению уезда, датированной ноябрём 1918 г., констатировалось: «К сожалению, часть народа плохо сознаёт всю выгоду и пользу общенародного владения и распоряжения лесным богатством. Эта худшая часть истолковывает своё право на лесовладение односторонне, понимая его лишь как немедленное и целостное истребление леса...»1. В статье специалиста лесного хозяйства Пензенской губернии А. Смелого обращалось внимание на то обстоятельство, что после революции среди населения «было распространено мнение, что лес принадлежит всем, а потому каждый Л волен распоряжаться им по своему усмотрению» . Лесовод Симбирской губернии Л. Яшнов писал о специфике крестьянской ментальности в отношении лесов: «Ни один крестьянин не позволит себе взять чужой посев, но самовольно нарубить дров в чужом лесу - это, по внутреннему убеждению многих, не грех, так как лес 3 Божий, ничей, никто его не растил» . Во многих случаях стимулом для самовольных порубок являлась возможность нажиться на продаже лесных материалов. Подтверждением может служить факт распространения незаконных порубок во второй половине 1917 - начале 1918 гг. по всей стране, включая такие лесные губернии, как Вологодская и Ярославская[1472] [1473] [1474] [1475] [1476]. В 1918-1921 гг. в распоряжении местных властей реальных рычагов для наведения порядка в сфере охраны лесов не было. На съезде лесных работников Сенгилеевского уезда Симбирской губернии в марте 1919 г. заведующий лесным отделом отметил следующую тенденцию: «Учащённость самовольных порубок и хищений леса настолько стали обычным явлением, что совершенно перестали интересовать как административную сельскую власть, так и лесную стражу, долг и обязанность которой прекращать таковые ещё в начале. Лесным подотделом принимались все меры,.. но он оказался... в то время бессилен... Все обращения о помощи к уездной милиции не могли получить каких-либо реальных результатов, так как таковая только начала формироваться»1. В этой ситуации лесные отделы и исполкомы местных Советов были вынуждены ограничиваться изданием постановлений об охране лесов[1477] [1478] [1479]. Основная тяжесть борьбы с незаконными порубками леса легла на плечи работников лесничеств. Положением о лесной страже 1869 г. было введено разделение лесной стражи на лесников и объездчиков, сохранявшееся и в первые деся- ^5 тилетия ХХ века . Начинавший свою службу в 1918 г. молодым лесоводом И. Р. Морозов написал впоследствии в своей статье об основной части служащих лесничеств: «Эта масса была аполитична, но она отвергла саботаж; она не разделяла большевизма, но первая приняла революцию. Почему? Да потому, что революция принесла с собой то, о чём мечтали десятки поколений лесоводов - национализацию лесов, огосударствление лесной территории»[1480]. Размер зарплаты работников лесного ведомства в годы Гражданской войны существенно снизился по сравнению с довоенным временем[1481]. В 1919 г лесная стража в Самарской губернии не получала полностью жалованья от четырёх до шести месяцев. Задолженность по зарплате в Пензенской губернии в отдельные периоды достигала 10 месяцев1. И. Р. Морозов писал впоследствии про работника лесничества: «Он ел хлеб со жмыхом, вернее жмых c хлебом... Г олодный, со жмыховыми лепёшками в узелке, 2 отдыхая на каждой версте, шагал он на съезд или совещание.за 20 - 40 вёрст» . В отдельных случаях самовольные порубки удавалось, хотя бы на время, прекратить. В протоколе расширенного заседания Чувашского отделения профсоюза сельскохозяйственных и лесных рабочих от 18 января 1926 г. приводилось ходатайство рабочкома Чебоксарского лесничества о награждении двух лесников, З. Г. Григорьева и Е. С. Сидорова, за многолетнюю работу в занимаемой должно- 3 сти и успешную охрану своих участков в первые годы революции . Но рассчитывать на массовые случаи спасения лесов подобными проявлениями героизма полуголодными работниками лесничеств в условиях Гражданской войны и экономического кризиса не приходилось. Ситуацию усугубляло ещё и то обстоятельство, что в 1918-1919 гг. лесную стражу по всей стране обязали сдать имеющееся у неё служебное оружие. В результате, лесники и объездчики в губерниях и автономных республиках Поволжья вплоть до середины 1920-х гг. были вынуждены охранять леса безоружными. Поэтому в случае конфликта лесной стражи и местного населения из-за незаконной рубки леса перевес обычно был на стороне порубщиков, имевших топоры, винтовки и обрезы[1482] [1483] [1484] [1485]. Неоднократные ходатайства местных губернских и уездных лесных отделов и работников лесничеств о вооружении лесной стражи были безрезультатны1. В сложившейся ситуации попытки честно выполнять свои служебные обязанности иногда заканчивались трагически. В 1919 г. в Сосновском лесничестве Самарской губернии двое лесников при попытке воспрепятствовать незаконной Л вырубке леса были убиты, третий - «жестоко избит» . В обзоре деятельности Симбирского гублесоотдела за 1921 г. упоминались следующие случаи: «...в конце июля в Симбирском лесничестве был зверски убит (изрублен топором) один лесник, другой избит и на аркане притащен. лошадью, в октябре месяце в том ^5 же лесничестве убиты лесник с женой и дочерью» . На первом губернском съезде техников лесного хозяйства Симбирской губернии в феврале 1922 г. упоминалось, что только в Симбирском уезде за последние месяцы были «убиты три лесника и 4 у некоторых вырезаны семьи» . Безнаказанность порождала стремление крестьян вырубать лес больше, чем требовалось для удовлетворения первоочередных потребностей в стройматериалах и дровах. Например, в Курмышском уезде Симбирской губернии жители некоторых деревень сооружали для продажи по несколько срубов, в Алатырском и Карсунском лесничествах той же губернии заготовленные лесоматериалы продавались крестьянами службам железных дорог по высоким расценкам[1486] [1487] [1488] [1489] [1490]. Заведующий лесным отделом Бугурусланского совнархоза Самарской губернии А. Лебедев писал в 1919 г.: «Признавая неизбежность отдельных порубок, вызываемых крайней нуждой, когда по разным причинам человек не мог получать лес законным путем, я не нахожу никакого оправдания для массовых порубок. Не темнота сознания, не нужда... руководили теми, кто, пользуясь временным бессилием лесной стражи, обезоруженной, запуганной и на половину взятой на военную служ- бу, целыми толпами с оружием в руках ежедневно ездил в лес и рубил, рубил без конца...»1. В Пензенской губернии в 1920-1922 гг. было самовольно вырублено 256,6 Л тысячи куб. саж. В Саратовской губернии за 1919-1922 гг. объём самовольных порубок составил 84,8 тысячи куб. саж., или 13,5% от общей массы отпущенного ^5 за эти годы на местные и общегосударственные нужды леса . Кроме самовольных порубок значительный ущерб лесам нанесли крупномасштабные лесные пожары 1920-1921 гг. В информационной сводке секретного отдела ВЧК за период 1-15 августа 1920 г. отмечалось: «Волна пожаров, охватившая за июль большую часть территории Советской России, переходит в стихийное бедствие, причиняющее неисчислимые убытки. Уничтожены целые кварталы городов (Саратов), сёла, целые волости, огромные площади леса, горят торфяные болота, заготовленный торф, дрова, леса вдоль ж.д. и т.д. Некоторые пожары затянулись на недели и распространялись на десятки вёрст... Всего зарегистрировано за июль 385 случаев пожаров»[1491] [1492] [1493] [1494]. Лесные пожары в Поволжье также достигли значительных масштабов. Редакция симбирской газеты «Заря» в августе 1920 г. была вынуждена констатировать, что «лишена возможности печатать все последующие сведения» о пожарах из-за их многочисленности[1495]. В докладе Самарского гублескома 1921 г. отмечалось, что «общее число пожаров уже не поддается учету, многие из них даже не протоколируются лесной охраной»[1496]. В телеграмме, направленной в июне 1921 г. районным уполномоченным в Самарское губернское топливное управление, сообщалось, что пожары в Бузулукском Бору «приняли характер стихийного бедствия», пожары распространялись на площади 200-300 десятин. В некоторых лесничествах губернии, в частности, в Царёвщин- ском, количество возникающих пожаров доходило до 10 случаев за день1. В Самарской губернии в 1920 г. общее количество пожаров составило 130 на общей площади 2,5 тысячи десятин. В 1921 г. пожаров произошло уже 598 на площади 28,3 тысячи десятин. В Симбирской губернии пожарами 1920 г. была охвачена площадь в 12 тысяч десятин; в 1921 г. было зарегистрировано 300 пожаЛ ров на площади 25 тысяч десятин[1497] [1498]. В Саратовской губернии в 1920 г. пожаров было 320 на площади 4,7 тысяч десятин; в 1921 г. - 495 на площади 12,2 тысячи десятин[1499]. В Чувашии в 1921 г. площадь пожаров достигала 24,3 тысячи десятин[1500]. Как видно из приведённых показателей, масштаб лесных пожаров 1921 г. в Поволжье значительно превосходил предыдущий 1920 г. Следует отметить, что пожары в 1920-1921 гг. являлись результатом не только летней засухи. Более значимой причиной стало несоблюдение правил ведения рубок и пожарной безопасности в лесных массивах многочисленными лесозаготовителями, что неоднократно подчёркивалось работниками лесного хозяйст- ва[1501]. Например, лесничий Алатырского лесничества Симбирской губернии указывал, что места рубок были захламлены и на участках большинства заготовителей отсутствовали противопожарные полосы[1502] [1503]. В докладе работника Чувашского управления лесами упоминалось, что пожары были «вызваны засушливым летом n и кучами хлама, оставленными обллескомом и другими организациями» . Местные власти в отдельных случаях пытались организовать очистку лесов от хлама и валежника1. Но результативность подобных мероприятий в условиях войны и экономического кризиса была низкой. Работники самарских лесничеств в качестве причин возгорания также называли разведение костров лесорубами и возчиками дров, которые ночевали в местах заготовок вместе с лошадьми, и курение в лесу[1504] [1505] [1506]. Не всегда удавалось привлечь к тушению пожаров население ближайших населённых пунктов. В частности, в сообщениях из лесничеств Пензенской губернии о пожарах 1920 г. обычно отмечались равнодушие местных жителей и их нежелание принимать участие в тушении лесных пожаров. В августе 1920 г. телеграмма лесничего из Вазерок констатировала: «Все меры получения людей на тушение пожара исчерпаны. Требовал тысячи людей, местные власти прислали малогодных пятьдесят человек. Несколько кварталов горит, опасность возрастает...». Бессоновский лесничий сообщал: «Лесной пожар принял громадные размеры... Тушить некому, народу нет. Телеграфно просил предгубисполкома о вы- ^5 сылке тысячи красноармейцев» . В докладе особоуполномоченного по лесозаготовке Чембарского уезда в августе 1920 г. о пожаре в Чернышевском лесничестве отмечалось: «.в субботу на воскресенье почти всю ночь в Студёнке били в набат, в колокол, но граждане окрестных селений пожар тушить не пошли»[1507]. Сложившаяся чрезвычайная ситуация вынудила использовать на тушении пожаров в Поволжье части Красной армии. В разговоре по прямому проводу с Казанью начальник Алатырского гарнизона Запасной армии 26 июня сообщал: «Поставлен в крайне тяжёлое положение, не знаю что делать, тушить ли пожары, которые вспыхивают ежечасно, или всё внимание обратить на формирование час- тей»[1508]. Летом 1921 г. в Карсунском уезде Симбирской губернии для тушения лесных пожаров вдоль железнодорожной линии привлекались трудармейцы. При этом в отчёте губэкономсовещания отмечалось, что «все усилия гражданских учреждений... не дали положительных результатов», применение же военнотрудовых частей позволило ликвидировать пожары в течение пяти суток1. Ущерб, причинённый лесному фонду Поволжья лесными пожарами 19201921 гг., составлял значительную величину. В 1924 г. площадь горелого леса Пензенской губернии равнялась 20,7 тысячи десятин, основная часть которого стала результатом пожаров начала 1920-х гг. В Самарской губернии хвойный лес был повреждён на площади 32 тысячи десятин, что соответствовало 30% его территории в губернии; лиственный лес - на площади шесть тысяч десятин. В 1921 г. в Чувашской автономной области сгорело около 20 тысяч десятин лесов; в Симбирской губернии площадь пожаров достигала 70 тысяч десятин, насаждения были 2 повреждены на 46 тысячах десятин . Следует отметить, что в рассматриваемый период в стране были и более пострадавшие от пожаров районы, в частности, Ма- ^5 рийская автономная область[1509] [1510] [1511] [1512]. В отчёте Самарского губисполкома за 1923/24 хозяйственный год площадь «горелого» и «засохшего» леса в губернии определялась в 20 тысяч десятин с запасом древесины до 700 тысяч куб. саж. В то же время ежегодный объём заготовок древесного топлива в условиях острого топливного кризиса 1918-1921 гг. в Самарской губернии составлял порядка 100-160 тысяч куб. саж. Поэтому можно согласиться с утверждением Ульяновской губернской плановой комиссии, констатировавшей доминирование ущерба от пожаров над вырубками времен топливного кризиса1. Погибший от пожаров в 1920-1921 гг. лес в отдельных лесничествах Поволжья не удалось полностью убрать вплоть до конца периода нэпа[1513] [1514]. Таким образом, преимущества перехода лесов в государственную собственность в 1918-1921 гг. реализовать в необходимой степени не удалось. Записанные в «Основном законе о лесах» 1918 г. принципы «общего блага» и «планомерного лесовозобновления» оказались ничем не подкреплённой декларацией. Г осударст- во не сумело ни улучшить состояние лесного фонда страны, ни гарантировать безопасность работникам лесного хозяйства. После интенсивной эксплуатации лесных ресурсов в условиях топливного кризиса, самовольных порубок, тяжелейших последствий пожаров леса Поволжья требовали немедленного проведения широкого комплекса лесовосстановительных мероприятий. Настоятельной необходимостью также становилось изучение ставшего целиком государственным лесного фонда, в который в 1918 г. были включены национализированные частновладельческие и удельные леса. В 1920-е гг. государством начал проводиться курс на ведение лесного хозяйства на научной основе с соблюдением правил и нормативов. Годовую лесосеку старались планировать в соответствии с годовым приростом лесов. Интенсивно разрабатывался мёртвый лес, образовавшийся в ходе пожаров 1920-1921 гг. Был усилен контроль за соблюдением правил рубки и персональным составом работников лесничеств. Увеличение финансирования позволило в середине 1920-х гг. возобновить посевы и посадки леса и начать детальное обследование лесов (лесоустройство). Считаем, что наибольшие успехи в развитии лесного хозяйства в 19221929 гг. были достигнуты в сфере борьбы с лесными пожарами. Значительную роль сыграли сокращение количества заготовителей в связи с окончанием топливного кризиса и усиление противопожарных мероприятий. Были учтёны нарушения правил рубки, вызвавшие массовые лесные пожары 1921 г. В специальном постановлении СТО от 29 марта 1922 г. содержалось требование производить уборку на лесосеках остатков от вырубки не позднее 15 мая. Вводился специальный залог для всех лесозаготовителей: при сохранении захламлённости местным органам лесного хозяйства Наркомата земледелия давалось право самостоятельно производить очистку лесосек за счёт соответствующих средств заготовительных организаций1. В инструкции, принятой Наркоматом земледелия в июле 1923 г., лесной страже рекомендовалось «чаще осматривать места своего обхода, где легче может возникнуть пожар, как-то: вдоль железных и проездных дорог, складки леса, неочищенные лесосеки, торфяные болота», «следить за тем, чтобы все без исключения граждане, находящиеся в лесу, соблюдали меры предосторожности от огня»[1515] [1516] [1517] [1518]. В период нэпа в Поволжье возобновилось регулярно проводившееся в дореволюционный период устройство противопожарных полос. В частности, в Чу- Л вашской АССР за 1925/26 - 1928/29 гг. они были сделаны на протяжении 949 км . К началу 1927/28 г. в Татарской АССР имелось 172 км противопожарных просек, к началу 1928/29 г. - 271,6 км[1519]. Также строились пожарные вышки. Так, в лесах Самарской губернии в 1925/26 г. их насчитывалось 12[1520]. В летний период нанимались специальные пожарные сторожа[1521]. В результате проведённого комплекса противопожарных мероприятий, количество лесных пожаров в Татарской АССР с 1923/24 г. по 1926/27 г. сократилось с 300 случаев на площади 3175 га до 75 случаев на 273 га; в Самарской губернии с 1923/24 г. по 1925/26 г. данные показатели уменьшились с 512 случаев на 6178 га до 94 случаев на 438 га, в Саратовской - с 376 случаев на 2551 га до 94 случаев на 102 га, соответственно1. Несмотря на достижения в борьбе с пожарами, состояние лесного фонда в Поволжье продолжало оставаться неблагополучным. Наиболее серьёзной проблемой в 1922-1929 гг. стали массовые хищения леса местными жителями[1522] [1523]. Основной причиной, вызвавшей распространение самовольных порубок в 1920-е гг., - 3 современники называли недостаток лесоматериалов в крестьянских хозяйствах[1524]. Упоминания о незначительном отпуске лесоматериалов для местного населения в 1920-е гг. сохранились в архивах по всему Поволжью[1525]. Кроме того, у части зажиточного и среднего крестьянства было желание заработать на продаже незаконно добытых лесоматериалов. Саратовский лесовод Н. Н. Кураев писал в статье, опубликованной в губернской газете: «...безжалостно уничтожают лес главным образом не лица, нуждающиеся в топливе, а те сравнительно немногие, которые создали себе из этого доходный промысел. Достаточно побывать несколько раз на дровяных базарах, чтобы убедиться в этом»[1526]. Данная тенденция подтверждалась также мнением работников лесного хозяйства Пензенской и Самарской губер- ний[1527]. Усугубляли ситуацию малочисленность лесной стражи и трудности привлечения к ответственности нарушителей. Перечисленные причины самовольных порубок являлись типичными для многих районов страны рассматриваемого периода1. В 1920-е гг. осуществлялись мероприятия по сокращению лесной стражи. Например, на 1-е октября 1923 г. численность персонала лесничеств России по сравнению с 1-м октября 1922 г. сократилась: специалистов - на 12%, служащих - 2 на 31%, лесной стражи - на 20% . Кадровые чистки и сокращения лесной стражи проводились в русле кампаний борьбы за экономию государственных средств и 3 удаления из рядов служащих «чуждых элементов» . В Поволжье в ряде случаев к сокращению работников лесного хозяйства стремились подходить взвешенно и осторожно. Так, в разработанной инструкции Пензенского гублесотдела указывалось, что «ввиду ограниченного числа техни- ков-специалистов в России эта группа требует особенно внимательного отношения к себе»[1528] [1529] [1530] [1531]. Обращает на себя внимание, что классовый подход, присутствующий в общегосударственной политике по сокращению лесной стражи, в данных рекомендациях Пензенского ГЛО отсутствовал. В отчёте Карсунского уездного земельного управления Ульяновской губернии упоминался вариант подбора кадрового состава лесной стражи на основании мнения местного населения[1532]. В Поволжье негативное отношение руководителей лесничеств и губернских (республиканских) лесных отделов к сокращению числа работников лесного хозяйства выражалось в постоянных упоминаниях в отчётах и докладах дефицита лесной стражи с приведением примеров назначений некомпетентных лиц и обращениях в центральные структуры с просьбой об увеличении штатов лесников и объездчиков1. В годы Г ражданской войны средства на ремонт и строительство новых домов для работников лесного ведомства не выделялись; в 1920-е гг. финансирование жилищного строительства осуществлялось в недостаточных размерах[1533] [1534] [1535]. В Татарской АССР в 1924/25 г. из 960 человек лесной стражи проживали в пределах лесничеств только 427 человек, или 44,5%; в Самарской губернии в середине 1920-х гг. данный показатель равнялся 50%. В данном случае ситуация в Поволжье была лучше, чем в целом по России. Всего по РСФСР в 1925 г. обеспечены ^5 жильём в лесу были только 32,1% . В отчёте лесного отдела Пензенского округа Средне-Волжской области за 1927/28 г. приводились данные, что в лесу проживало 65% лесных работников. В Мордовском округе обеспеченность казёнными квартирами в 1928/29 г. составила 79%[1536]. К концу 1920-х гг. вопрос проживания в пределах лесных участков так и не был полностью решён[1537]. Отсутствие в достаточном количестве жилья для работников лесничеств негативно отражалось на охране лесов[1538]. Казанский районный лесничий на съезде инспекторов леса Татарской АССР в марте 1923 г. отмечал: «Охрана ухудшается проживанием стражи не на кордонах, за отсутствием их, а в селениях... Находясь в зависимости от населения, стража опасается усердно преследовать порубщиков, говоря, что тогда житья не будет»1. Кроме того, одной из главных проблем в производственной деятельности лесничих и их заместителей в период нэпа стала перегруженность канцелярской Л работой . Преобладание в деятельности руководителей лесничеств работы с бумагами существенно снижало эффективность практических мероприятий по охране лесов, что неоднократно отмечалось в 1920-е гг. специалистами лесного дела, в 3 том числе и в Поволжье . Следует также принять во внимание низкий размер зарплаты и задержки её выплаты работникам лесничеств[1539] [1540] [1541] [1542] [1543]. Важной причиной роста числа нарушений лесного законодательства в 1920е гг. стала безнаказанность лиц, занимающихся самовольными порубками. Руководитель ГЛО Ульяновской губернии А. Гайдамак писал в феврале 1926 г.: «Член сельсовета иногда живёт за 5-10 вёрст от места совершения порубки, и пригласить его к составлению протокола не всегда удаётся, а не видев порубщика, он подписывать протокол, конечно, не станет. Часто член сельсовета или другой представитель сельской власти по-соседски не хочет вмешиваться в неприятную для него историю. В результате, протоколы лежат или путешествуют из лесничества в ВИК, из ВИКа в лесничество и т. д. Такая обстановка создаёт условия более благоприятные самовольному порубщику, чем лесному работнику, охраняющему лес»1. По подсчётам Самарского лесного отдела в 1924/25 г. передали в нарсуды и волисполкомы 15447 дел о самовольных порубках, из которых было рассмотрено только 1470; в 1925/26 г. из 20062 дел решения были вынесены по 7 1 52[1544] [1545] [1546]. Местные жители, чувствуя свою безнаказанность, продолжали заниматься хищениями леса. В докладной записке Самарского губернского финансового отдела, направленной в губисполком, отмечался рост самовольных порубок в Бугурусланском уезде: «Население настолько распущено, что открыто заявляет о бесполезности состав- ^5 ления протоколов: «Все равно будем рубить...» . Сложность привлечения к ответственности порубщиков отмечалась и в Чувашии[1547]. Низкая эффективность штрафных санкций за самовольные порубки была характерна в 1920-е гг. для всей страны[1548]. В результате леса Поволжья в 1920-е гг. испытали серьёзную нагрузку, отрицательно повлиявшую на их экологическое состояние, поскольку порубщики заготовляли лес, игнорируя существующие нормативы и правила[1549]. Объём незаконно вырубленной древесины достигал значительных размеров, при этом наблюдалась тенденция к увеличению данного вида правонарушений. Так, в Чувашской АССР объём незаконно вырубленной древесины вырос с 58,3 тысячи кубометров в 1923/24 г. до 97,9 тысячи в 1925/26 г. и 75,5 тысячи в 1927/28 г. В Ульяновской губернии в 1923/24 г. было зафиксировано 10,5 тысячи случаев самовольных порубок с массой древесины 99,2 тысячи кубометров; в 1925/26 г. уже было 13,2 тысячи случаев и 109,4 тысячи кубометров1. Увеличение самовольных порубок дала кампания по выделению лесов местного значения (ЛМЗ). Следует отметить, что в документах и опубликованных статьях 1920-х гг. процесс выделения данной категории лесов оценивался преимущественно с положительной точки зрения. По мнению властей, переход этих лесных массивов в бесплатное и бессрочное пользование сельских обществ должен был упростить процедуру получения крестьянами лесных материалов. В губернских газетах в середине 1920-х гг. публиковались статьи, разъясняющие смысл выделения ЛМЗ. Например, саратовская газета писала: «...передавая лес в местные руки, государство говорит: «Обращайся с ним по-хозяйски, береги его, не расхищай.»[1550] [1551]. ^5 Призывы беречь лес зачастую оставались безрезультатными[1552]. В Поволжье с самого начала выделение ЛМЗ сопровождалось ростом самовольных порубок местным крестьянским населением. В объяснительной записке Самарского ГЛО к годовому отчёту за 1925/26 г. подчёркивалось: «Характер порубок в лесах госфонда - одиночный, а в ЛМЗ - массовый»[1553]. На заседании президиума Самарского го губотдела союза сельскохозяйственных и лесных рабочих в марте 1926 г. было отмечено, что в лесах местного значения «количество самовольных порубок не уменьшилось, а увеличилось»[1554]. Инспектор РКИ, по материалам обследований в 1926 г. состояния ЛМЗ в Городищенском, Нижнеломовском и Рузаевском уездах Пензенской губернии, указал в докладе: «Управления этими лесами никакого нет, а охрана организована крайне неудовлетворительно»1. По Саратовской губернии сообщалось: «Леса местного значения вырубаются самым хищническим беспощадным образом нередко на глазах у сельсоветов... Причина кроется в том, что сторожа, нанимаемые обществом, получают крайне мизерное вознаграждение. Бывали случаи, когда при найме сторожей общество устраивало своего рода аукцион, кто согласится за более низкую плату охранять лес, того и нанимали. Поэтому в сторожа шли калеки, глухие и слабые старики, которые ничего не могли Λ сделать с самовольными порубщиками» . Проблема организации охраны ЛМЗ оставалась нерешённой до конца 1920-х гг. В материалах к отчёту Кузнецкого окружкома ВКП (б) за первую половину 1928/29 г. подчёркивалось, что из-за недостатка лесной стражи «в лесах местного значения хищения развиты гораздо силь- ^5 нее», чем в госфонде . Серьёзной проблемой для работников лесничеств в 1920-е гг. стало отсутствие служебного оружия[1555] [1556] [1557] [1558]. В резолюциях второго пленума Саратовского губернского отдела союза работников земли и леса, проходившего в октябре 1923 г., подчёркивалось: «Губпленум считает, что невооружённость лесной стражи имеет своим следствием невозможность охранения ею в должной мере леса от самовольных порубок и повлекла за собою целый ряд случаев убийств хищниками леса лесной стражи»[1559]. На заседании Мариинско-Посадского райкома ВКП (б) Чувашской АССР в январе 1927 г. было отмечено: «В последнее время участились массовые порубки лесов, лесная стража не может ничего сделать. Крестьяне, даже председатели сельсоветов, встречают лесных сторожей с топорами, не допускают к обыску краденого леса»[1560]. В Лесном кодексе 1923 г. лесничим, их помощникам и лесной страже было снова разрешено ношение огнестрельного оружия (Ст. 72)1. В принятой Наркоматом земледелия инструкции чётко формулировались случаи, когда лесная стража имела право применять оружие[1561] [1562] [1563]. Лесному ведомству в 1923 г. выделили 30 тысяч винтовок «неосновного образца» и один миллион патронов к ним. 23 декабря 1924 г. СНК разрешил Наркомвоенмору отпустить для Наркомзема 600 револьве- ^5 ров «неосновного образца» . По данным Управления лесами НКЗ, на 1-е октября 1924 г. было вооружено около 50% всей лесной стражи[1564]. В отчёте управления лесами Чувашской АССР за 1924/25 г. констатировалось: «Имевшийся состав лесной стражи в течение отчётного года вооружён на 100%»[1565]. Как видно из приведённых данных, в 1925 г. лесная стража Чувашской АССР была вооружена полностью. В Татарской АССР удалось обеспечить лесную стражу винтовками, как и в Чувашии, в 1924/25 г.[1566] Среди других регионов страны показатели по вооружению работников лесничеств данных автономных республик Поволжья были выше, чем в среднем по стране. В РСФСР на тот момент вооружение было проведено на 50-60%[1567]. В отчёте Ульяновского ГЛО за 1925/26 г. указывалось: «Лесники вооружены полностью на все 100% винтовками системы «Витерли» с боеприпасами к ним. Что же касается объездчиков, то таковые вооружены частично винтовками системы «ГРА» и частью револьверами системы Смит и Вессон», боеприпасов достаточно»1. В 1925-1926 гг. было проведено вооружение лесной стражи в Пензенской и Самарской губерниях[1568] [1569] [1570]. Полученное служебное оружие не всегда могло гарантировать личную безопасность лесной стражи. В 1920-е гг. увеличилось число случаев убийств и избиений работников лесничеств. За 1923/24 г. в целом по стране было убито четверо лесничих, трое помощников лесничих, 38 объездчиков, 77 лесников (всего 122 человека); кроме того, было ранено 43 человека, зарегистрировано 23 случая ^5 ограбления и поджогов . Лесная стража, охранявшая общенародное достояние, оказалась слабо защищённой государством от произвола преступников, расхищавших лес. В 1923 г. по Самарской губернии зарегистрировано три случая убийства лесников и несколько случаев избиений[1571]. В отчёте Саратовского ГЛО за 1923/24 г. указывалось, что за год произошло «случаев убийств 7, ранений 4, избиений 15, неудавшихся покушений 11, поджогов 20». В том же году в Симбирской губернии погибло трое лесников; в 1925/26 г. убитых насчитывалось четверо и раненых - трое[1572]. Газета «Красная Татария» сообщала в 1926 г., что за последние ние два года в этой автономной республике было 15 случаев убийств лесной стражи и 20 случаев избиения лесников[1573] [1574]. В 1926 г. лесник Пензенского лесничества С. Теплов пытался задержать порубщиков в лесу, но не сумел этого сделать, поскольку их было четверо. «Вернувшись в деревню, лесник пошёл в сельсовет доложить о случившемся. По дороге все четверо порубщиков забили лесника на- n смерть» . В 1924/25 г. в Чувашии было зафиксировано три случая убийства лесной стражи, одного лесника тяжело ранили1. В июле 1928 г. лесник И. Г. Соловьёв Л умер в больнице Алатыря «через сутки после избиения лесокрадами» . Сложные условия труда и быта в лесничествах в 1920-е гг. вызвали уход со службы значительного количества работников лесного хозяйства. Лесничий Бузу- лукского лесничества писал в объяснительной записке по материалам ревизии: «Ввиду тяжёлой и перегруженной охраны лесная стража не стала дорожить служ- ^5 бой, честные и исполнительные лесники уходят со службы сами» . В Мордовском ском округе Средне-Волжской области в 1928/29 г. текучесть лесной стражи по отдельным лесничествам достигала 50%[1575] [1576] [1577] [1578]. Увольнения по собственному желанию и массовые чистки лесной стражи в значительной степени ухудшили её качественный состав. По данным Самарского губернского лесного отдела, в октябре 1926 г. сотрудников лесной стражи со стажем работы до одного года насчитывалось 253 человека, или 29% общего количества, от 1 до 3 лет - 317 человек (37%), от 3 до 5 лет - 75 человек (9%), от 5 до 10 лет - 124 человека (14%), более 11 лет - 99 человек (11%)[1579]. Таким образом, служащие самарских лесничеств, чей стаж работы не превышал трёх лет, составляли 66% всех работников лесничеств. Близкие к приведённым показатели были зафиксированы и по Саратовской губернии, где в 1926/27 г. стаж работы от года до пяти лет имели 53% объездчиков и 48% лесников; до одного года - 14% объездчиков и 27% лесников[1580] [1581]. В современной России ситуация с работниками лесного хозяйства продолжает оставаться неблагополучной. Узаконенная Лесным кодексом 2006 г. реформа привела к сокращению служащих лесничеств. В результате, «от целой армии 7 главных охранителей леса остались разрозненные партизанские отряды» . Можно но констатировать, что исторический опыт развития российского лесного хозяйства в 1920-е гг. оказался невостребованным властными структурами на новом этапе развития, что повлекло за собой повторение уже совершённых ранее ошибок. Неблагоприятное состояние лесов Поволжья, возникшее в ходе сверхсметных рубок Гражданской войны и лесных пожаров 1920-1921 гг., требовало срочного проведения лесовосстановительных мероприятий. Но из-за недостатка финансирования посадка и посев леса значительно отставали от потребности восстановления лесных площадей. Если в 1909-1911 гг. ежегодные посевы и посадки леса по Самарской губернии достигали средней величины 1395 га, то в 1923/24- 1925/26 гг. эти показатели равнялись 88,3 га. В Саратовской губернии с 1910 г. по 1913 г. в среднем ежегодные посевы и посадки составляли только по казённым лесам 1155 га, вместе с бывшими удельными и частновладельческими лесами - 2500 га1. В 1922/23-1926/27 гг. было посажено и посеяно 1591 га, то есть в среднем за год культивировалось только 318,2 га (см. приложение, таблица № 18). Для восстановления лесов казённые лесничества в дореволюционный период организовывали специальные питомники для выращивания саженцев. В 19171920 гг. данный вид деятельности по восстановлению лесов практически прекратился[1582] [1583]. Из всего рассматриваемого в диссертации региона лучшие показатели по посевам и посадкам в 1920-е гг. продемонстрировало управление лесами Татарской АССР, вышедшее к 1926/27 г. на уровень порядка тысячи га (см. приложение, таблица № 18). Наихудшими были показатели Самарской и Ульяновской губерний, где на протяжении ряда лет площадь посадок не превышала ста га. При этом следует учесть, что самарские и ульяновские леса в наибольшей степени в Поволжье пострадали от пожаров 1920-1921 гг. Превысить уровень тысячи га ежегодных посевов и посадок лесных культур удалось в 1927/28 гг. в Пензенской губернии и Чувашской АССР1. Следует принять во внимание, что далеко не все посадки становились впоследствии полноценным лесом. Значительная часть саженцев погибала от засухи, пожаров, насекомых-вредителей и вытаптывалась пасущимся в лесу скотом[1584] [1585] [1586]. В постановлении ВЦИК по докладу СНК РСФСР «О состоянии и перспективах развития лесного хозяйства и лесной промышленности РСФСР» от 26 ноября 1929 г. констатировалось: «Наши богатейшие в мире леса недостаточно изучены и недостаточно устроены, объём лесохозяйственных мероприятий в них совершенно не отвечает минимальным требованиям правильного ведения лесного - 3 хозяйства...» . Недостаточность мероприятий по лесовозобновлению приводила также к ухудшению качественного состава лесов. Наиболее ценными в рассматриваемый период считались сосновые и дубовые леса. В Чувашии сосновые насаждения естественным путём восстанавливались прежней породой на 30%, еловые - на 16%, дубовые - на 25%. В Казанской губернии при благоприятных условиях хвойные лесосеки возобновлялись сосной на 16%, ель не возобновлялась вообще. В дубовых лесах естественным путём восстанавливалось прежней породой не более одной трети прежней площади, остальная часть зарастала преимущественно берёзой и осиной. В хвойных лесах Средне-Волжского края, по данным крайплана, возобновлялось не более 50% площади вырубки, «причём сосной не более 10%». Хуже всего в рассматриваемом регионе ситуация с естественным возобновлением складывалась в Саратовской губернии[1587]. В Пензенской губернии в 1927 г. площадь необлесившихся лесосек, пустырей и гарей достигла 21,9 тысячи га, что составила к общей лесной площади в 950,1 тысячи га 2,3%1. В Саратовской губернии в 1926/27 г. вырубки, гари, пустыри составляли 27,9 тысячи га[1588] [1589] [1590] [1591], что соответствовало 3,2% к общей площади лесов губернии (877 тысяч га). В 1926 г. площадь лесных пустырей Татарской АССР определялась в 47,3 тысячи га, что при общей площади лесов 1 млн 144,3 тысячи Λ га соответствовало 4,1% . В Чувашской АССР на 1-е октября 1928 года необле- сившиеся площади занимали 35,5 тысячи га, или 5,5% от общей площади лесов, равной 641,5 тысячи га[1592]. В 1926 г. площадь невозобновившихся сосной вырубок и гарей в Ульяновской губернии составляла около 60 тысяч га, что при общей лесной площади равной 993,1 тысячи га, соответствовало 6%[1593]. По отчёту Самарского ГЛО за 1926/27 г., в данной губернии имелось необлесившихся вырубок 24,5 тысячи га, гарей - 21,8 тысячи, прогалин - 33,6 тысячи га; общая площадь пустырей равнялась 79,9 тысячи га. В 1923/24 г. в Самарской губернии насчитывалось пустырей 32,2 тысячи га, гарей 21,8 тысячи га, необлесившихся лесосек 25,2 тысячи га, всего 79,2 тысячи га. Таким образом, в течение нескольких лет ситуация в отношении площадей горелого леса осталась прежней, площадь пустырей незначительно увеличилась[1594] [1595]. С учётом того, что лесная площадь губернии была 1 млн 92,6 тысячи га, пустыри занимали 7,3%. В Средне-Волжском крае в 1928/29 г. ситуация с восстановлением лесных площадей продолжала оставаться неблагополучной: площадь требующих мер возобновления пустырей составляла 248,3 тысячи га, 7 или 7,8% лесной площади . Таким образом, в 1926-1927 гг. в Поволжье минимальный показатель необ- лесившихся территорий, примерно соответствующий 3% в объёме общей лесной площади, наблюдался в Пензенской и Саратовской губерниях. Неблагополучными являлись Самарская и Ульяновская губернии, достигшие уровня 6-7%. Положение лесного хозяйства в рассматриваемом в диссертации регионе было сопоставимо с другими частями страны. Так, в Московской губернии площадь пустырей в середине 1920-х гг. достигала величины порядка 100 тысяч га, что при общей лесной площади 1 млн 931 тысяча га соответствовало 5%[1596]. На наш взгляд, несмотря на отдельные достижения, период нэпа стал для лесного хозяйства Поволжья временем упущенных возможностей. В 1920-е гг. так и не удалось существенно улучшить условия труда и быта работников лесного хозяйства и прекратить массовые хищения леса. На протяжении ряда лет лесовосстановительные мероприятия в Поволжье проводились в незначительных размерах. Проанализировав последствия развития топливной промышленности Поволжья в 1918-1929 гг. для лесов региона, можно констатировать, что в годы Г ражданской войны топливный кризис вынудил пожертвовать соблюдением правил ведения лесного хозяйства. Основными факторами, способствовавшими ухудшению состояния лесов региона, стали превышение объёмов заготовок над годичным приростом, самовольные порубки местным населением и крупномасштабные лесные пожары. Причинами пожаров являлись избыточное количество лесозаготовительных организаций, захламлённость лесов порубочными остатками и несоблюдение правил пожарной безопасности. В 1922-1929 гг. государством была предпринята попытка перейти к ведению лесного хозяйства на научной основе. Планы лесозаготовок снова стали устанавливаться в соответствии с приростом лесов. Увеличилось финансирование работ по охране и восстановлению лесов. В Лесном кодексе было введено разрешение лесной страже иметь служебное оружие. Наибольшие успехи были достигнуты в сфере проведения противопожарных мероприятий, что способствовало заметному сокращению как количества лесных пожаров, так и наносимого ими ущерба. Наряду с достижениями в лесном хозяйстве Поволжья имели место многочисленные и серьёзные проблемы. Наибольший ущерб лесам в 1920-е гг. нанесли самовольные порубки, объяснявшиеся недостатком лесных материалов в крестьянских хозяйствах, малочисленностью лесной стражи и неэффективностью репрессивных мер по отношению к порубщикам. Проводимые в 1920-е гг. кампании по «чистке» лесной стражи зачастую приводили к ухудшению её состава и ослаблению охраны лесов. Усилило рост нарушений выделение лесов местного значения, которые стали вырубаться населением с игнорированием правил лесоэксплуатации. Серьёзной проблемой лесного хозяйства в 1920-е гг. стали случаи нападений на лесную стражу, нередко заканчивающиеся трагически. В ряде административных образований Поволжья процесс перевооружения работников лесничеств затянулся вплоть до второй половины 1920-х гг. Посадки и посевы леса в Поволжье из-за недостатка финансирования осуществлялись в недостаточных объёмах, что приводило к образованию в составе земель лесного фонда пустырей и замене сосновых и дубовых лесов менее ценными породами деревьев. 6.2.