Раскулачивание

«Борьба за хлеб» в период напряженных хлебозаготовительных кампаний 1927/1928 и 1928/1929 гг. убеждала власть в необходимости создания крупных коллективных хозяйств для облегчения процесса изъятия хлеба у крестьянства.

Это был стихийный, плохо подготовленный процесс. В ходе раскулачивания между центром и регионами сложились своеобразные и сложные отношения. Первый, давая противоречивые и часто невыполнимые директивы в отношении раскулачивания, заставлял местных работников действовать методом проб и ошибок, а те, на свой страх и риск, стремились

Г 662

упростить задачи с пользой для себя . -

Партийные документы Центрального Черноземья демонстрируют, что даже к началу зимы 1929 г. среди партийного руководства не было ясности в этом вопросе. 9 декабря 1929 г. секретарь обкома ВКП(б) ЦентральноЧерноземной области И.М. Варейкис направил секретарям окружкомов своеобразный опросник с целью выявить их мнение и план действий в предстоящих политических кампаниях преобразования деревни. Одним из пунктов был вопрос о судьбе кулаков в районах сплошной коллективизации. Окружные функционеры в этом вопросе условно разделились на два лагеря: 1) большинство выступали за переселение кулаков подальше от родных мест, желательно в Сибирь; 2) оставшиеся в меньшинстве секретари окружкомов выступали против принудительного переселения. Они предлагали ограничиться «худшей землей, лучше всего неразработанной, где-либо вдали от села». «Если подобного участка земли нет в данных селениях, - писал Колесников, секретарь Борисоглебского окружкома ВКП(б), - можно отвести в другом земельном обществе.

Из ответов Варейкису (часто шаблонных) выделяется письмо секретаря Орловского окружкома Котляра. Он предложил экономически разорить кулаков, с тем чтобы использовать их как массовую и дешевую рабочую силу: «Нам в Области надо особенно позадумываться. Ибо сплошная коллективизация займет у нас очень короткий срок, кроме того, кулаков в нашей области, выбитых из своих утлых корабликов, окажется не менее 400500 тысяч. По-моему, следовало бы по истечении 2-3-летнего экономического утюживания то, что уцелеет и волей-неволей опролетаризируется, начать под разные условия подпускать их к земле как рабочую силу»^[643]. Два момента в послании Котляра обращают на себя внимание: огромная цифра кулаков и использование почти рабского труда экономически (а по сути, и психологически) сломленных людей.

Партийные руководители на местах были решительно и воинственно настроены на крестовый поход против кулачества, врага,

сконструированного в процессе «борьбы за социализм». В Борисоглебском округе наиболее ретивые начальники уже приступили к расселению кулаков, поэтому после провозглашения Сталиным на Конференции аграрников-марксистов в декабре 1929 г. новой политики «ликвидации кулачества как класса» незамедлительно последовала реакция с мест. 8 января Козловский окружком направил запрос в обком ВКП(б) «об изъятии кулаков из села»^[644]. О боевой готовности окружных лидеров пишет и воронежский исследователь П.В. Загоровский^[645].

Областное руководство обсуждало эту проблему 26 января 1930 г. на пленуме областного комитета ВПК(б). И.М. Варейкис выступил с докладом «О задачах и мерах ликвидации кулачества как класса в связи со сплошной коллективизацией ЦЧО», в котором попытался определить, «как на практике проводить ликвидацию кулака как класса, так как в этом вопросе «есть путаница чудовищная и недопустимая»^[646].

В начале 1930 г. в деревне была создана ситуация, близкая к «поиску ведьм» в средневековье: официальные экономические критерии определения кулака уже отсутствовали или не действовали после разорения крестьян хлебозаготовками, а политические можно было применить к кому угодно^[647]. Поэтому Варейкису было сложно объяснить аудитории на пленуме «как конкретно мы себе представляем осуществление данной задачи». Он определил шесть главных задач в ликвидации кулачества, но едва ли их можно назвать «конкретными»: «Во-первых - экспроприация кулачества, раскулачивание кулаков. По нашим подсчетам, мы имеем в ЦЧО от 90 до 105 тыс. кулаков». В протоколе зафиксировано, что с мест прозвучало: «Мало». Далее смехом был встречен ответ Варейкиса: «Если кто имеет больше, тому будет больше работы по раскулачиванию». Эта ремарка в протоколе дает нам возможность понять, с какой легкостью вышколенная партийная номенклатура на местах была готова ломать судьбы крестьян. Вторая задача определяла, как поступать с кулаком после экспроприации. Здесь Варейкис был категоричен: «В колхоз его отнюдь не пускать. При этом принять ряд практических мер к чистке попавших, чистить беспощадно затесавшихся». В-третьих, кулаков следовало выселять на специально отведенные земли, на задворках колхозного хозяйства, «чтобы не нарушать севооборот в колхозах». Местные руководители должны были «обеспечить условия, чтобы кулак в этом отношении отнюдь не вредил коллективному строительству в данном районе». То есть и после раскулачивания административный контроль как дамоклов меч должен был висеть над головами оставшихся в районе кулаков. Четвертая задача была связана с выселением кулаков из пределов области: «Мы думаем, что надо будет в ближайшие два месяца - в течение февраля-марта, тысяч 12-13 кулацких хозяйств [выселить - И.Г.]». В дальнейшем окажется, что из ЦЧО вышлют немногим более 8237 тысяч семей.

Больше всего Варейкиса волновал вопрос: «Как на деле взять за жабры (выражаюсь “марксистским” языком) кулака»^[648]. В протоколе

зафиксировано, что присутствующие встретили смехом заявление Варейкиса и предложили «создавать тройки». Так с юмором в непринужденной обстановке решалась судьба многих тысяч семей, приписанных к кулацким, обреченных на скитания, разорение и даже смерть. Со злым сарказмом Варейкис заявлял: «Высылку кулацких элементов надо производить как можно в более отдаленные места... Как практически провести выселение? Этот вопрос окончательно еще не разработан, но можно сейчас установить, что списки подлежащих внутреннему расселению и выселению намечаются сельсоветами и утверждаются РИКами. ... Суточных, конечно, давать не надо - пусть сами себя прокормят, пусть проведут у себя “самообложение”

670

на дорогу» .

Примечательно, что подготовка такой масштабной кампании слома социально-экономической структуры деревни готовилась с полным пренебрежением к праву, более того, по словам партийного лидера области, свободное обращение с законом становилось символом социалистического борца.

В его рассуждениях о раскулачивании есть прямые ассоциации с экспроприациями прошедшей революции. Лексикон пестрит терминами эпохи гражданской войны. Главной основой для проведения параллелей экономической политики гражданской войны и раскулачивания была опора на бедноту: «Беднота есть главная опора, на которую вы будете опираться в деревне, через которую будете проводить мероприятия против кулака»^[651].

На пленуме обкома ВКП (б) решение о «ликвидации кулачества как класса» было принято 27 января. При этом в некоторых районах кампания уже шла полным ходом: Моховский район в отчете Орловскому Окружкому называл 18 января 1930 г. началом ликвидации кулачества как класса^[652]. С раскулачиванием спешили, поскольку без него не шла коллективизация. В докладе в ЦК ВКП (б) о ходе раскулачивания и о мероприятиях по ликвидации кулачества в ЦЧО от 18 февраля 1930 г. И.М. Варейкис отчитывался: «Ликвидация кулачества (раскулачивание) в массовом порядке началась в области после январского пленума обкома, примерно, с февраля. К этому моменту ЦЧО фактически уже перешла к сплошной коллективизации, в связи с тем раскулачивание начало проводиться фактически по всем округам ЦЧО»^[653].

Местным руководителям сложно было оперировать конкретными цифрами по кулацким хозяйствам: накануне коллективизации между статистиками-экономистами по этому поводу были большие споры. И. Варгафтик на страницах журнала «Хозяйство ЦЧО» в 1928 г. заявлял о нахождении в области 2,5% кулацких хозяйств.

1929 г, даже с учетом весьма размытых критериев, их количество составляло 2,3%. В результате «борьбы за хлеб» произошло обеднение деревни, особенно это касалось производящих районов. В ЦЧО сокращение этой категории хозяйств произошло с 2,2% до 0,7%^[655]. В областной печати зимой

1930 г. была опубликована «грубо-приблизительная разбивка крестьянских хозяйств на 4 основных социально-экономических группы» в районах сплошной коллективизации (Сеславском Козловского округа, Кирсановском Тамбовского округа и Таловском Борисоглебского округа): к бедняцким отнесли крестьянские хозяйства с доходом до 200 руб., к середняцким - от 200 до 400 руб., к зажиточным - от 400 до 600 руб., к кулацким - от 600 руб. (примечательно, что в налоговом законодательстве к кулацким хозяйствам относили дворы с доходом свыше 1500 руб.). По этой классификации 95-97% хозяйств этих округов попали в категорию бедняцких и середняцких. А вот категория «кулацких» была дополнена «зажиточными» и составила 3-5,2%^[656].

С началом кампании по ликвидации кулака как класса был актуален все тот же вопрос, который стоял первым номером в списке вопросов о состоянии деревни: кого же считать кулаком? Эта проблема была центральной в период хлебозаготовительных кампаний, когда и началось реальное раскулачивание. Не смогли ее решить и индивидуальное обложение кулацких хозяйств, и экспроприация средств производства, а также самораскулачивание, уход в город зажиточных крестьян. Старая идеологема в новой кампании привлекалась для последнего решительного боя. Тамбовский историк А.А. Слезин обращает внимание на позицию по этому вопросу партийного главы ЦЧО: «Складывалась парадоксальная ситуация, когда жаждавшие гибели кулака фактически не знали ответа на вопрос “Кто такой кулак?” Даже первый секретарь обкома партии ЦЧО И.М. Варейкис отвечал на этот вопрос, создавая для действительно думающих граждан новые вопросы. Он говорил: “Это схоластика вредная, убийственная для тех людей, которые задают с этой трибуны подобные вопросы. Людей, которые так выступают, надо снимать с работы, так как они до сих пор не понимают, кто такой кулак. Дожили до момента, когда поставлен вопрос о полной ликвидации кулачества как класса, а они спрашивают - кто кулак?.. Рассуждения о том, как понимать кулака - есть схоластика гнилая, бюрократическая, бесцельная, никому непонятная и к тому очень вредная”. Полагая, что для ЦЧО 1,5 года будет вполне достаточным сроком для того, чтобы спеть похоронную кулаку, ликвидировать его как класс, И.М. Варейкис, как и многие другие представители власти, кулаком считали любого крестьянина, мешающего насильственной коллективизации»^[657].

В самом начале кампании по ликвидации кулачества обстановка на местах беспокоила центральное руководство выходом ситуации из-под контроля. В записке заместителя председателя ОГПУ Г.Г. Ягоды руководящим работникам этого ведомства об усилении вмешательства центральных органов ОГПУ в проведение раскулачивания 24 января 1930 г. говорилось: «Вопрос о кулаке стоит, как вы знаете, очень остро. Места забегают вперед. Наш удар по кулаку, который должен быть сокрушительным, может ослабнуть, если мы не заберем руководство местами»^[658]. Чрезмерное проявление пугающей центр инициативы мы видим на примере Острогожского округа, где за первую неделю проведения кампании, с 1 по 8 февраля, выявили 7825 кулацких хозяйств и раскулачили 5636 хозяйств. Для местных работников эта акция была проще и понятнее, чем коллективизация.

Размах местных инициатив заставил И.В. Сталина 30 января 1930 г. разослать на места директиву об опасности увлечения раскулачиванием в ущерб коллективизации^[659]. Одновременно Политбюро ЦК ВКП (б) подписало постановление «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации». Кулаки распределялись на три категории с соответствующей мерой наказания. Постановление устанавливало контрольные цифры кулаков в размере 3-5% от общего числа крестьянских хозяйств. Нельзя не согласиться с И.И. Климиным в том, что искусственное разделение кулаков на три категории спровоцировало

681

репрессии против всего крестьянства .

2 февраля 1930 г. был издан приказ ОГПУ, завершивший подготовительный этап и определивший порядок и сроки проведения первоочередных операций по кулачеству. В приказе определялись количественные показатели выселяемых семей и последовательность проведения оперативных мероприятий в регионах. К первой категории в ЦЧО было отнесено 3-5 тыс. «активных кулацко-белогвардейских

контрреволюционных элементов». Их участь была самой жестокой: в окр- и облотделах ОГПУ следствие «в срочном порядке» и высылка в концлагеря, в отношении «наиболее злостного и махрового актива» разрешалась высшая мера наказания. Вместе с семьями они высылались в северные районы страны. По второй категории из ЦЧО подлежало выселению 10-15 тыс. семей. Начало операции по выселению было запланировано на 15 февраля, отправка со сборных пунктов эшелона в Северный край - 20 февраля. Обращает на себя внимание такое обстоятельство: если суммировать семьи первой и второй категории кулаков, то диапазон высылки составлял 13-20 тыс., но приказом определялись места для поселения кулаков из ЦЧО в Северном крае для 20 тыс. человек. Таким образом, местное руководство было ориентировано на выселение по максимуму^{[660] [661]}. Примечательно, что за основу количественных показателей выселяемых была взята семья, а не численность людей. Это означало, что выселению подлежало в пять раз больше - 100 тыс. человек, если предположить, что в составе семьи было в среднем 5 человек. По крайней мере, именно такие расчеты приводятся в «Плане железнодорожных перевозок кулацких семейств, составленном транспортным отделом ОГПУ» от 2 февраля 1930 г. Операция по отправке должна была проводиться через 5 дней (20 февраля) после начала операции по выселению. 57 эшелонов должны были перевезти обреченных крестьян в течение месяца. Но через два дня, 4 февраля, изменили сроки операции и количество выселяемых кулаков, так как Сибирь и Казахстан не были готовы к печальной миссии. Из ЦЧО планировалось выселить 8 тыс. кулаков 2 категории, а начало вывоза переносилось на 5 дней - на 20 февраля^[662]. Что еще раз говорит о неподготовленности и спонтанности проводимых мероприятий.

Основная практическая задача «операции по кулачеству» возлагалась на силы ОГПУ. В справке Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ, подводящей итоги участия в ней войск за первую половину 1930 г., приводятся численные показатели, характеризующие организационную работу по направлениям и регионам. В ЦЧО была сформирована часть в размере 581 человек^[663]. Исследовательница участия Красной армии в процессе коллективизации Н.С. Тархова отмечает: «Обращает на себя внимание, что большинство вновь сформированных частей были кавалерийскими. Из них - один кавполк (11-й Воронежский в ЦЧО) численностью в 581 человек». Малочисленность войск ОГПУ перед масштабами операций «по кулачеству» повлияла на способы привлечения этих войск, выразившиеся в «оперативно-боевых перебросках». За 4 месяца 1930 г. (к 5 июня) в «перебросках» по ОДОНу (Отдельная дивизия особого назначения) в ЦЧО было задействовано 273 человека^[664].

По приказу начальника административного отдела ЦЧО от 31 января 1930 г. при окружных, городских и административных отделах создавались резервы из органов милиции и уголовного розыска для борьбы со «злейшим врагом диктатуры пролетариата» в составе 545 человек из «лучших работников адморганов». В боевую готовность приводилась шестая школа НКВД административно-милицейских работников с личным составом 165 единиц. Уголовному розыску приказывалось усилить свою работу, а начальникам окружных административных отделов усилить охрану оружия.

Так, крестьяне, причисленные к кулакам, одновременно расценивались как потенциальные уголовники. Без разрешения райисполкома они не могли переселиться и распродать свое имущество. Самовольные действия в этом направлении сопровождались конфискацией имущества. Эти санкции,

зафиксированные постановлением ЦИК и СНК СССР от 1 февраля 1930 г., не

686

оставляли кулакам ни малейшего шанса .

Организацию высылки раскулаченных в ЦЧО взяло на себя областное представительство ОГПУ. Была создана «оперативная тройка» во главе с заместителем полномочного представителя Б.М. Гордоном. Заранее был составлен перспективный план выселения крестьян. Наиболее масштабной предполагалась отправка 17 эшелонов в Архангельск и 6 эшелонов в Котлас с

687

20 февраля по 14 апреля. План был рассчитан на 40480 человек ссыльных . Как справедливо заметили К.Р. Браунинг и Л.Х. Сигельбаум, «взрывчатая смесь планов и решений, которые выполнялись согласно партийной разнарядке, при существовавших личных антипатиях фактически

гарантировала “искажения”, “перегибы” и “произвол”, которые обычно

688

отражались в отчетах с мест» .

На пленуме ОК ВКП(б) 1-2 февраля 1930 г. обком представил практическую программу быстрейшей ликвидации кулаков в ЦЧО и мобилизации для этой цели «всех сил и средств». При этом, в отличие от коллективизации, которая в данный период зачастую сводилась к номинальным действиям и бумажным припискам, раскулачивание представляло собой отнюдь не фикцию. Программа включала экспроприацию средств производства, скота, построек кулаков, погашение их задолженности государству, изгнание из колхозов, именуемое

- 689

«чисткой» . ^{[665] [666] [667] [668]}

В эту программу подключались и комсомольцы. Например, в Острогожском районе - они раскулачили 35666 хозяйств, Алексеевском - 310 хозяйств, в Токаревском - 83^[669].

Выдвигая лозунг «ликвидации кулачества как класса», власть все же опасалась повторения комбедовского произвола. О том, что на практике ситуация выглядела именно так, свидетельствует доклад И.М. Варейкис в ЦК ВКП(б) 18 февраля 1930 г.: «Беднота большими группами ходит вместе с комиссиями по кулацким дворам, отбирает имущество. По ночам по своей инициативе сторожат на дорогах при выездах из селений, с целью задержания убегающих кулаков, на общих собраниях выносят решения, требующие немедленного выселения из области особо злостных кулаков... В ряде мест озлобившаяся беднота не была удержана партийцами от издевательства над кулацкими семьями (выгоняли на мороз и т.д.)» ^[670].

В резолюции февральского пленума обкома напоминалось, что на практике политика раскулачивания не должна быть самодостаточной, не должна представлять «голого раскулачивания», а быть в тесной связи с расширением работы колхозного строительства^[671]. Организованные

деревенские люмпены должны были идти в авангарде коллективизации.

Однозначной позиции пролетариев деревни в этом вопросе не было. Одна ее часть приветствовала раскулачивание, другая, напротив, отнеслась к этому настороженно-враждебно. Уполномоченный по Артемовскому сельсовету Борисоглебского округа 7.02.1930 г. писал, что в связи с раскулачиванием настроение бедноты резко изменилось к лучшему. Из Весело-Лопанского района Белгородского округа, напротив,

сигнализировали о «примиренческом характере» бедноты с верхушкой деревни^[672]. Зима 1930 г., таким образом, стала подведением итогов работы с беднотой.

По мнению И.И. Климина, раскулачивание крестьян в начале 1930 г. вылилось в политику «своего рода государственного терроризма»^[673]. Вместе с тем источники демонстрируют, что представители власти хотели придать кампании вид инициативы организованных слоев деревни. В начале февраля 1930 г. состоялся второй съезд колхозников Русскобродского района, Елецкого округа, на котором колхозники заявили: «Мы объявляем себя мобилизованными для практического осуществления ликвидации кулачества». Придать раскулачиванию вид общественной кампании были призваны и аналогичные постановления различных групп бедноты. Беднота ряда сельсоветов Курского округа постановила перейти к сплошной коллективизации, лишить кулаков земельных наделов и выслать их за пределы области^{[674] [675]}. И.М. Варейкис в докладе Я.А. Яковлеву от 2 марта 1930 г. отмечал, что «можно с полной определенностью сказать, что активность бедноты и батрачества необычайно возросла, доверие ее и преданность партии усилились». При этом он признавал: «Беднота обычно старалась расширить контингент раскулачиваемых, так как, разумеется, была

696

заинтересована материально» .

Для создания общественного резонанса кампании требовались отклики всех целевых групп, выделяемых большевиками. В 1930 г. общественная работа была институционально оформлена, она широко и навязчиво освещалась прессой. Газеты писали об обращении участниц съездов колхозниц области с требованием решительных мер против кулаков: представители первого Остогожского окружного съезда колхозниц (6-8 февраля 1930 г.) призвали всех колхозниц округа самыми решительными мерами проводить ликвидацию кулачества как класса. В Россошанском округе на съезде групп бедноты рефреном повторялась идея мобилизации на борьбу с кулаком. То же самое звучало и на слетах колхозной молодежи

Льговского и Острогожского округов^{[676] [677] [678]}. Идентичность принятых решений и одновременность мероприятий свидетельствовала о том, что всем этим «дирижировали» местные руководители. Для подобных предприятий характерны были не только показное единение, но и ритуализированные формы, например, предъявление счета кулаку как собирательному образу эксплуататора за многолетнюю кабалу.

При сельских советах создавались особые комиссии. Там, где местным властям удавалось обуздать стихию грабежа, шедшую впереди всех постановлений и вопреки им, на базе конфискованных помещений показательно открывались детские ясли, красные уголки, избы-читальни, агропункты и т.д. Все это преследовало одну цель: замаскировать административно-репрессивный характер раскулачивания под широкую общественно-политическую кампанию, во главе которой должны находиться передовые слои деревни. Но, как сообщалось в политсводке Совнаркома СССР по приему заявлений и жалоб по вопросам сельского хозяйства за февраль-март 1930 г. от 3 апреля 1930 г., эта цель достигалась крайне

698

редко .

В сети акции по борьбе с кулаками попадали середняки, специалисты, учителя, общественники и даже бедняки. Партийный глава ЦЧО И.М. Варейкис в докладе в ЦК ВКП(б) назвал «грубыми извращениями» в практической работе раскулачивание некоторых середняков, школьных работников, семей красноармейцев, красных партизан. «Имеют место случаи, когда, например, подкулачники “раскулачивают” хозяйства старых коммунистов, советских работников (хозяйство родителей председателя рика - Россошанский окр.). Наблюдаются попытки прижать хозяйства

699

комсомольцев, агрономов и т.д.)» .

На совещании секретарей окружкомов ВКП(б) 28 февраля 1930 г. И.М. Варейкис подводил предварительные итоги раскулачивания. Из протокола совещания видно, что он был не против приостановить пыл раскулачивания в округах, понимая, что ситуация выходит из-под контроля. Когда он заявил: «В основном, я считаю, что мы раскулачились», с мест раздались голоса: «Нет еще». «Это значит, что может быть остались еще некоторые не раскулаченные хозяйства. Раскулачили мы вероятно по ЦЧО тысяч 60 хозяйств. Тут мы приблизительно достигли той нормы, о которой говорили на прошлом пленуме». Признавая «большие положительные результаты» раскулачивания в виде «великого размежевания классов» в деревне, Варейкис (еще до того, как Сталин официально дал сигнал к отступлению 2 марта) указывал местным функционерам на ошибки: «Недавно мне руководитель нашей агро-бригады - Подболотов писал о том, что в селе Пушкарном Льговского округа, Суджанского района раскулачено 14%. Когда я получил такие сведения, то я сразу ахнул телеграмму Карклину и Подполотову. (Рябинин - особенно не будет ошибкой). Как не страшно - ведь 14,5% это большая цифра... Я считаю, что этот процент явно преувеличен. Мы говорили о том, что раскулаченные будут составлять 3-3,5 процента или 4-4,5 процента, а вы в отдельных округах и районах дошли до 7%». Партийный глава области не отличался гуманной позицией по отношению к крестьянству, но опасался социальных последствий, отмечая и другую негативную особенность вышедшей из-под контроля кампании: «За исключением Курского округа, частично некоторых других округов - была проведена сплошная конфискация средств»^[679].

В прениях на совещании главы окружкомов, озадаченные крестьянскими волнениями, бурно обсуждали эту проблему. Глава Козловского округа Трунтаев после обвинений в «головотяпстве на местах» заявил, что «существует один определенный центр, который и руководит этими выступлениями». Приводимые аргументы - последовательность, «дислокация волнений, тенденция выступления к городам» - члены

совещания, в том числе и Варейкис, не восприняли серьезно. Примечательна реплика Варейкиса на рассуждения о форме волнений: «Теперь сама форма волнений, какова она? Проводится собрание и мужики не хотят идти в колхоз. Никто ведь им не навязывает обязательного вхождения в колхоз. (Варейкис: На счет ненавязывания ты уж помолчи!)». Позиция представителя ОГПУ Гордона демонстрирует, что, несмотря на то, что главы окружкомов не афишировали своих проблем (пока они не угрожали им самим), областное ОГПУ было хорошо осведомлено о происходящем и не позволяло местным руководителям мифологизировать свои трудности. «В Козловском округе мы имели в период хлебозаготовок максимальное количество массовых выступлений по сравнению со всей областью. Все они явились следствием колоссальнейших перегибов... В целом ряде районов в селах объявлено осадное положение во время раскулачивания... Где больше безобразий - где имеют место такие случаи, когда отбирают половину гуся. Забирают последние штаны - у вас, в Козловском округе, ложки деревянные забирают у вас (Трунтаев - только не Козловском округе). Не только в Козловском, но больше всего у вас... В отношении же организации в Козловском округе мы

701

беремся утверждать, что такой организации. нет» . Примечательно также

и то, что выяснение проблем на местах началось до официального разоблачения ситуации в Кремле.

О ходе раскулачивания и коллективизации в ЦЧО И.М. Варейкис докладывал 18 февраля 1930 г. в центр: «Имеют место и такого рода факты, когда отбирают у кулаков буквально все, вплоть до детского белья. В отдельных местах наблюдаются моменты дележки “по душам” забранного у кулаков имущества или продажи такового за бесценок. Имели место и факты мародерства, когда забранное имущество расхищалось, портилось или уничтожалось. Даже член рабочей бригады одного из воронежских заводов, коммунист, взял себе отобранную у кулака шубу, зажарили взятую тут же утку»^{[680] [681]}. Такое признание главы обкома ЦЧО до официального разоблачения «перегибов на местах» скорее всего было вызвано невозможностью сокрытия негативных моментов раскулачивания и выходом ситуации из-под контроля даже на уровне регионального руководства. Руководитель области фактически признал, что раскулачиванием руководила толпа, а разжигаемый накануне социальный антагонизм имел разрушительные последствия.

Мы знаем, что экспроприированное у кулаков имущество передавалось в колхозы, но сведения о размерах изъятия и поступлениях просматриваются по источникам весьма фрагментарно. Так, И.М. Варейкис в письме в ЦК 2 марта 1930 г. указывал, что по 9 округам ЦЧО, давшим сведения, изъято у кулаков средств производства и имущества на 13313 тыс. рублей. При этом разрыв по округам огромный: в Усманском округе имущество исчисляется в 727 тыс. руб., а в Остогожском - в 3 млн руб. Секретарь обкома такой разрыв мотивировал «отсутствием учета и тем, что некоторые округа еще не подошли вплотную к этой работе», очевидно, игнорировался сам приток

703

имущественных средств в колхозы .

В Орле приводились примеры расхищения имущества как властными представителями, так и односельчанами. В Богородском сельсовете Малоархангельского района собранное без описи имущество было свалено в сельсовете в сарае без присмотра, отобранный «кулацкий» скот разгуливал по деревне. В Кутафинском сельсовете Кромского района члены сельсовета пропивали все изъятое. В деревне Косаревой Кромского района секретарь партъячейки Лежепеков с товарищами надевали на себя отобранные шубы и пальто. Но после упреков на общем собрании жителей деревни Лежепеков покончил с собой. Этот неприкрытый грабеж, давший волю всем низменным инстинктам и сведению счетов внутри деревенских сообществ, назывался «извращением политики раскулачивания». К последнему относились также ликвидация середняцких хозяйств и укрывательство кулаков. В Болховском ^[682] районе решила отличиться Злынская ячейка, раскулачившая 9% кулаков

'-' о O / 704

района при 3% выявленных .

К разделу имущества, конфискованного у кулаков, активно подключалась беднота, воспринимая это как социальные дивиденды от поддержки власти. В Паюсовском сельсовете Орловского районного исполнительного комитета группа бедноты самовольно срывала печати на конфискованных помещениях и брала, что им требуется. В заявлении члена ВКП (б) Толкачева в Орловский Окружком отмечалось по этому поводу,

705

«весь вопрос по раскулачиванию свелся к методам 1918 г.» .

Выступая на II областной партконференции (июнь 1930 г.), Анохина поделилась с собравшимися стереотипными установками в адрес исполнителей раскулачивания: «Раскулачивали все кому не лень, каждый приезжающий... Одну женщину командировали к нам, прихожу, а она лежит на моей постели. Я удивилась и стала спрашивать, почему ей отдали мою постель? - Да что у вас не на чем спать? Вы ведь столько раскулачили. Мы

r 706

говорит, брали все и раскулачивали ночью...» .

О том, что раскулачивание было в первую очередь грабежом, свидетельствует и «Сводка по делам, связанным с искривлением классовой

707

линии при раскулачивании по Орловскому округу за март 1930 г.» .

А. Грациози видит истоки атмосферы всеобщего грабежа и мародерства в тенденции криминализации исполнителей, порожденной задачей захвата чужого имущества. Кроме того, в наступлении на кулачество проявилась неблагоприятная кадровая политика, апробированная в годы Гражданской войны: «. большинство руководивших наступлением были выдвиженцами времен “гражданской войны”. При отборе новых кадров действовали те же принципы, что и десять лет назад: “предпочтение снова отдавалось самым безжалостным”^{[683] [684] [685] [686] [687]}.

Иллюстрацией использования криминальных элементов во время раскулачивания служат случаи, излагаемые в справке ОГПУ, являющейся приложением к письму о перегибах в ходе коллективизации и раскулачивания Г.Г. Ягоды И.В. Сталину. В с. Новоселовка Россошанского округа действовали ударные бригады из активных бедняков и комсомольцев. Они вторгались в дома кулаков с криками: «Руки вверх», устраивали обыски, отбирали вещи, выгоняя людей на улицу. В селе Бутырки Елецкого округа 30 молодых людей, возглавляемых секретарем комсомольской ячейки зашли в дом крестьянина-середняка, избив и заперев его жену. В хуторе Сергеевке Остогожского округа член сельсовета организовал и вооружил охотничьими ружьями комсомольцев и бедняков для проведения раскулачивания раскулачивание. Группа, называвшая себя «организацией бедняков», отбирала и прикарманивала имущество у разных граждан, включая бедняков, одного бедняка даже арестовали. В селе Теткино Глушковского района Льговского округа не пощадили даже больную жену кулака, сняв с нее валенки и вытащив подстилку. В селе Пады Липецкого района Елецкого округа у психологически больной дочери кулака сняли юбку и шубу, а ее в рубашке посадили на печь^[688].

Разгул насилия во время раскулачивания нельзя свести просто к «эксцессу исполнителей». Его истоки гораздо глубже, они заключены в особенностях большевистского мировоззрения. Революционное коммунистическое мышление, по мнению Р. Саквы, отличалось своеобразным пониманием темпоральности, ощущением временности Советского Союза. Такое отношение к переживаемому моменту освобождало режим в его собственных глазах от моральной ответственности за свои действия. Ценность каждого человека отрицается, а отвлеченные высшие ценности оправдывают практику насилия и принуждения. «Идеология переходного периода “временно” узаконила применение крайних форм насилия для того, чтобы уничтожить предполагаемых врагов революции»^{[689] [690] [691]}.

По данным на март 1930 г., за должностные преступления при раскулачивании в Орловском округе было привлечено 111 человек, среди них были советские служащие (председатели, члены, секретари сельсоветов), партработники (уполномоченные, секретари ячеек), работники колхозов, финансовых органов, школьные работники и др. Среди осужденных было 7 комсомольцев и 67 беспартийных. Самым строгим наказанием являлось лишение свободы до 3-х лет - 18 человек, до 2-х лет - 28 человек. 2 человека

711

были даже высланы . Перечень осужденных лиц показывает, насколько разнообразным был социальный и профессиональный состав кампании по раскулачиванию. Количество отданных под суд и снятых с должности сотрудников в области, по данным уполномоченного Колхозцентра

712

Суровягина на 30.04.1930 г., составило 1080 человек .

Ужесточение административного наказания для участников кампании раскулачивания, начиная с марта 1930 г., также симптоматично, как и временное отступление партии от завяленной в создании колхозов стратегии после сталинской статьи 2 марта «Головокружение от успехов». Это еще раз доказывает внутреннее единство и взаимовлияние раскулачивания и коллективизации. Барометром настроений в области как обычно была позиция областного партийного руководства. Не случайно изменение тона выступлений Варейкиса 28 марта 1930 г. в отношении кулаков третьей категории, с которыми еще не успели расправиться: «При расселении кулаков в пределах данного района необходимо проявить максимум организованности и предварительной подготовки (отведение земель, предоставление условий перенести или построить на высылке жилища, предоставление прав ...кулаку купить лошадь, с/х инвентарь и т.д.), а также строго проверять списки расселяемых кулаков, чтобы в число расселяемых

694

695

696

701

702

кулаков никоим образом не попали середняки» . Мы видим, что прежнее

стремления «взять за жабры кулака», обозначенное Варейкисом два месяца назад, сменяется более осторожным подходом.

Критике подверглась и практика налогообложения в пору стихийной коллективизации и раскулачивания. Разумеется, административный произвол при создании колхозов и раскулачивании захлестнул и финансовые органы. Они искусственно вздували индивидуальное обложение. Нарком финансов

714

РСФСР Яковлев назвал это «неуместной фискальностью» .

Кампания раскулачивания принесла много новых проблем в налоговой сфере. Местному руководству было непонятно, как облагать налогом раскулаченные хозяйства. После раскулачивания, напоминавшего разорение, они перешли в категорию бедняков и, согласно социальной логике, должны были освобождаться от сельхозналога. Однако социально-экономические критерии не действовали в отношении тех, кого причислили к политическим врагам. Наркомфин СССР Брюханов разъяснял в циркулярном письме 20 апреля 1930 г. региональным финансовым структурам, что раскулаченные хозяйства никакими льготами не пользуются. Более того, если в раскулаченных хозяйствах оставались кулацкие признаки, то они облагались

715

в индивидуальном порядке . Учитывая, что в ЦЧО проводили полное раскулачивание («до нитки»), то кулацкие признаки могли остаться только в социальной памяти крестьян. Но мы видим, что намерение уничтожить несогласных с помощью налогового пресса было последовательным и безапелляционным.

Выдержки из писем недовольных крестьян в Орловскую окружную рабоче-крестьянскую инспекцию от 27 апреля 1930 г. демонстрируют, как под акцией раскулачивания происходил передел собственности в деревне, продолжавшийся и после выхода в свет статьи Сталина «Головокружение от успехов». Выгодно пристроившимся партийным и советским работникам ^{[692] [693] [694]}

удавалось избежать раскулачивания, как например, председателю Мценского рика, бывшему дворянину Камельскому. Возглавляя районный земельный отдел во Мценске, он взял себе хутор бывшего князя Шаховского. Зимой 1930 г. то ли партбилет, то ли связи с организаторами борьбы с кулачеством в районе сохранили его хозяйство. Таким образом, дамоклов меч раскулачивания висел не над всеми состоятельными крестьянами. Раскулачивание имело под собой самые разные основания, применялось в том числе и как орудие сведения счетов и устранения конкурентов. Возглавлявший в том же районе избу-читальню Горбачев политикопросветительную работу не проводил, но выпивал вместе с председателем сельсовета, поэтому от него исходила инициатива раскулачить

общественника Василия Харитонова, активно выступавшего на всех собраниях села. Очевидно, что в нем Горбачев заподозрил своего

716

конкурента .

Результаты самой скандальной кампании власти в период социалистического наступления на деревню на местах количественно различались. По сведениям из Орловского округа от 20 февраля 1930 г., было выявлено 5484 кулацких хозяйств или 2,9% от 191319 хозяйств округа. Зимой

717

1930 г. из них было раскулачено 3621 хозяйство, или 66% . В ЦЧО число

раскулаченных хозяйств к концу февраля достигло 10-15%, а по некоторым

718

сельсоветам Острогожского округа - 15-20% . И.М. Варейкис в докладе

наркому земледелия СССР Я.А. Яковлеву от 2 марта 1930 г. приводил такие цифры по области: 53595 хозяйств раскулачено, из которых по 1 категории - 12155 хозяйств (по 9 округам из 12, давшим сведения), по 2 категории - 11401 хозяйство, по 3 категории - 21388 хозяйств (по 8 округам, по остальным 4 округам предполагалось не менее 10 тыс. хозяйств). Варейкис ^{[695] [696] [697] указывал также, что на 25 февраля из ЦЧО выселили в Северный край 1286 семей (7134 человек: 2235 мужчин, 2262 женщин и 2827 детей)[698] [699].}

В дальнейшем цифры раскулаченных увеличивались. В документах разных ведомств приводились разные показатели, что говорит о хаотичности процесса, практически вышедшего из-под контроля. Объединив

предварительные итоги по проверке правильности раскулачивания по районам Орловского округа от 24 апреля 1930 г., подготовленные для окружкома со сведениями Окрисполкома от 1 мая 1930 г., мы видим

720

следующую картину раскулачивания :

Сведения о раскулаченных крестьянах по Орловскому округу от 24

апреля - 1 мая 1930 г.

(Источник: ГАОО. Ф. П-48. Оп.1. Д. 390. Л.1, 27).

По данным Окрисполкома, к апрелю 1930 г. было раскулачено 6010 хозяйств, что на 526 единиц превышает сведения от 20 февраля о количестве кулацких хозяйств. Почти 70% раскулаченных нашли силы или возможность подать жалобы, половина из которых была удовлетворена. Аналогичная ситуация была и с заявлениями высланных кулацких семей ЦЧО в Северный край. Комиссия ЦК ВКП(б) по проверке заявлений крестьян, неправильно высланных в Северный край, заседавшая 23 апреля 1930 г., рассмотрела поданные 4577 заявлений от кулацких семей (всего, по данным ОГПУ к началу мая было выселено 8237 семей, таким образом, 55% выселенных обратились с жалобами на неправильное раскулачивание). Из них 751 семью, или 16,5%, по решению комиссии определили неправильно высланными, еще 938 семей, или 20,5%, как сомнительно высланные, правильно высланными

721

комиссия сочла только 63% .

Это показывает, что цель раскулачивания заключалась не столько в ликвидации кулацких хозяйств, сколько в социальном перевоспитании всей деревни в процессе социалистического эксперимента. Восстановление в правах после неправильного раскулачивания, исходящее от центральных органов власти, было обусловлено не признанием несостоятельности кампании раскулачивания в целом (хотя именно об этом может свидетельствовать признанные 37% спорных случаев высылки из ЦЧО в Северный край), а популизмом и социальной демагогией, которые широко применялись властью в этот период. Кроме того, признание неправильности высылки не было тождественно возвращению в родные края. Согласно директиве ОГПУ от 12 мая 1930 г., количество неправильно раскулаченных было уменьшено до 6% в среднем по всем регионам, из них домой могли вернуться только участники Гражданской войны, имеющие революционные заслуги, семьи красных партизан и красноармейцев, находящихся на службе. Остальных неправильно высланных предполагалось «расселить в Северном крае на заводах, промыслах и сельском хозяйстве на особо льготных условиях (работа, кредит, квартира и т.д.) как вольных граждан»^{[700] [701]}. Так признанные властью как незаконно пострадавшие, «вольные» граждане лишались права перемещения и должны были поднимать экономику неосвоенных областей.

Если же раскулаченный крестьянин был не выслан, а только выдворен со своей земли, то его возвращение было затруднено произошедшим переделом собственности и обусловлено многими местными особенностями.

Чаще всего такой крестьянин полностью зависел от произвола местных руководителей, а также встречал недружелюбное отношение своих односельчан, поменявших статус крестьян на колхозников. Инструктор Колхозцентра Юдина в докладной записке от 6 сентября 1930 г. описывала подобную ситуация в Жердевском районе. Местный РИК дал распоряжение колхозам вернуть восстановленным в правах «кулакам» полученное с их земли зерно, но при этом удержать с них по 22 руб. с га за обработку почвы. Распоряжение вызвало недовольство колхозников: «Работали целое лето, а

723

урожай получать будет бывший кулак» .

Самый сильный натиск раскулачивания в регионе пришелся на февраль - апрель 1930 г. По мнению П.В. Загоровского, в период наиболее активного раскулачивания, в январе-марте 1930 г. в ЦЧО было раскулачено от 6 до 9% крестьянских хозяйств. При этом полностью или частично разорились

724

порядка 10% хозяйств. Жители 3,6% хозяйств были высланы из области . Единства по этому поводу среди исследователей нет. П.Н. Шарова сообщает о 10-15%, Ш. Фицпатрик упоминает о 15% раскулаченных хозяйств (правда,

725

не дифференцируя кулаков по категориям) .

В докладе опергрупп ОГПУ об итогах работы по выселению кулаков второй категории от 6 мая 1930 г. упоминается о корректировке первоначального плана высылки кулаков из ЦЧО с 10-15 тыс. до 8 тыс. семей численностью 40000 человек. Операция по высылке должна была завершиться к 15 апреля. По данным на 6 мая план был перевыполнен: было выселено в Северный край 8237 семей численностью 42837 человек. В докладе упоминалось также о предстоящей высылке 700 семей «федоровцев». Видимо, сектанты автоматически попадали в категорию ненадежных. Отдельное внимание в докладе уделяется реагированию населения на эту кампанию. «Отношение основной бедняцко-середняцкой массы крестьянства к выселению кулачества во всех областях, откуда ^{[702] [703] [704] проводилось выселение, оставалось положительным в течение хода всей кампании... Они принимали активное участие в практическом проведении выселения, почти на всех собраниях единодушно утверждали списки выселяемых, вносили дополнительные кандидатуры и требовали немедленного проведения в жизнь их постановления»[705] [706]. В этом отрывке вызывает сомнение расширение чекистами социальной базы поддержки кампании раскулачивания за счет середняков. Но даже при условии приукрашивания ситуации положительная реакция бедноты, подтверждаемая многими документами, выступает как важная составляющая политики раскулачивания.}

Что касается расселения кулаков 3-й категории, то оно проходило не так энергично. 20 февраля в Москве на заседании бюро партийной фракции ВЦИК председатель Орловского округа Будкевич выступил с инициативой, что окружная администрация выполнит поставленное перед ней задание и выселит 750 семей в северные районы страны. Но в то же время она не может найти землю для 5 тысяч семей, оставленных по плану раскулачивания, в округе. Весь земельный массив был передан колхозам. Прокурор РСФСР Н.В. Крыленко в ответ заявил: «Тогда переводите во вторую категорию», на

727

что Будкевич выразил согласие: «Дайте нам такую возможность» .

Аналогичные настроения были и в других районах области. В беседе с председателем Колхозцентра Г.Н. Каминским секретарь районного комитета партии Таловского района сплошной коллективизации раскрывал множество точек зрения на эту проблему. Одни партийные работники и колхозники выступают с предложением выслать всех кулаков за пределы данного района «на различные лесоразработки или в северную часть Сибири». Другие активисты выступали за организацию кулацкого поселка на границах района. Наиболее прагматичные предложения состояли в том, чтобы выделить кулакам землю из колхозного фонда за 8-10 верст от поселка и заставить заниматься земледелием, как колхозников. Четвертая группа «вершителей судеб» кулаков была к ним настроена бескомпромиссно, требуя для кулаков «выбрать самую негодную землю в районе и отвести им эту землю верст за 30-40 от района». Реализации последнего плана мешало отсутствие «плохой» земли, а чернозем отдавать кулакам местные коллективизаторы не собирались, посылая в окружком запросы, как разрешить этот «самый

728

животрепещущий, больной вопрос нашей действительности» .

30 марта на места была отправлена директива, в ней указывалось на «хаотичное ведение работы по переселению» и требовалось «заострить внимание партийных организаций» на этом вопросе. В ЦЧО, согласно

729

докладу ОГПУ, было намечено расселить 60-70 тыс. семей .

Итоги первой волны раскулачивания и коллективизации подводились 5-8 июня 1930 г. в Воронеже на второй областной партконференции ЦЧО. На 25 мая было выслано за пределы области 8983 хозяйства, 30717 хозяйств

730

подлежали расселению внутри области . Согласно справке ОГПУ о выселенных кулаках 2-й и 3-й категории от 28 августа 1930 г., количество кулаков 2-й категории, высланных до 20 мая (после 20 мая выселение не производилось) упоминалось то же самое, что и в справке от 6 мая, - 8237 семей или 42837 человек. В 1930 г. в области насчитывалось 2.229.377 хозяйств, соответственно, процент высланных исчисляется в 0,36%. Кулаков 3-й категории внутри области было переселено 16984 семьи, численностью

731

(оговаривалось, что это неточные данные) 91416 человек . Настроения партработников в отношении борьбы с кулаком иллюстрирует встреченное аплодисментами выступление представителя тамбовской парторганизации Семиохина: «Я думаю, что этот вопрос на облпартконференции надо поставить очень резко и подчеркнуть, что задача ликвидации кулачества как класса остается боевой задачей и работа всех организаций: судебных, ^{[707] [708] [709] [710] следственных, советских и др. должна быть подчинена выполнению этой}

732

основной задачи» .

По данным Облисполкома, на начало июня 1930 г. сумма изъятых

733

средств производства составляла 1122496 руб. Фонд областного исполнительного комитета ЦЧО пестрит жалобами о неправильном

734

раскулачивании . Согласно сводке облисполкома по состоянию на 25 июля 1930 г., всего поступило 4415 дел о неправильном раскулачивании, направлено в округа - 674. Из рассмотренных на тот момент 1351 (100%) дел облисполкомом было вынесено решение отклонить жалобы - 895(66%), восстановить - 133(10%), пересмотреть в округе - 298(22%), частично

735

восстановить - 25(2%) .

Показателем хаоса в процессе раскулачивания стало постоянное уточнение Москвой данных о количестве раскулаченных хозяйств. В «Справке ОГПУ о количестве раскулаченных и выселенных кулаков второй категории по районам СССР» от 13 июня 1930 г. (временной промежуток составлял 19 дней) приводились сведения, значительно отличающиеся от озвученных ранее в Воронеже^{[711] [712] [713] [714] [715]}:

Раскулаченные кулаки второй категории

(Источник: Трагедия советской деревни. Коллективизация и

раскулачивание. Документы и материалы. 1927-1939. Т.2. М., 2000. С. 485).

На областной конференции было названо больше выселенных семей, но при этом значительно меньше подлежащих расселению. Сведения ОГПУ иллюстрируют, как процесс раскулачивания на местах постоянно корректировался. По уточненному от 4 февраля плану из ЦЧО должно было быть выселено за пределы области 8000 хозяйств, отнесенных к кулакам второй категории. По справке видно, что выслано, во-первых, больше - 8237, во-вторых, это лишь 18% от раскулаченных по второй категории, но не высланных крестьянских хозяйств. Но ведь в постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 30 января отмечалось, что кулаки второй категории подлежали высылке в отдаленные местности страны. В справке в примечании упоминается о 31605 неправильно раскулаченных и восстановленных в правах хозяйств. Таким образом, общее количество раскулаченных составляет 77243 хозяйства, что в 9,7 раз превышало запланированное раскулачивание, такое количество хозяйств просто не могли вывезти из области. О кулаках третьей категории, которых должны были расселить внутри области, в справке не было сведений. Очевидно, их количество сложно было сосчитать. Ситуация с ними не прояснилась и к концу 1930 г.

В справке Особого отдела ОГПУ о количестве раскулаченных и выселенных кулаков по состоянию на 10 декабря 1930 г. приводится

737

следующая статистика : ^[716]

Раскулаченные и выселенные кулаки к 10 декабря 1930 г.

(Источник: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы. 1927-1939. Т.2. М., 2000. С. 745)

Неизменной величиной осталось количество выселенных кулацких семей по второй категории (8237), отсутствуют сведения о неправильно раскулаченных и восстановленных крестьянах, уменьшился «резерв» кулаков для выселения (с 37401 до 20451 семей), в сторону незначительного уменьшения скорректировано общее количество раскулаченных хозяйств (с 45638 до 43930). О кулаках 3-й категории по-прежнему не было сведений. Но самое главное, после схлынувшей первой волны раскулачивания не было сведений об общем количестве кулацких хозяйств в области, что не давало возможность составить динамику процесса раскулачивания и делало его перспективы непредсказуемыми. Подобная ситуация прослеживалась почти по всем регио нам страны, за редким исключением (с количеством кулаков определились УССР, СКК и Сибирь). Это обстоятельство еще раз указывает, что раскулачивание было политическим экспромтом, направленным на устрашение деревни, своеобразным «кавалерийским наскоком» на несогласных и просто неудобных, не вписывавшихся в идеологический сценарий.

И.И. Климин отмечает, что в Центрально-Черноземной области на первых порах предполагалось ликвидировать 77243 крестьянских хозяйства, но после «отсева» раскулачили 45638. У них изъяли имущества на сумму 17,117 млн руб.^[717] Большинство конфискованного имущества, включая сельскохозяйственные орудия, скот, постройки, передавалось в неделимый фонд колхозов, отчасти оно переходило и к другим организациям и культурно-социальным учреждениям села. По данным П.Н. Шаровой, в мае 1930 г. в области насчитывалось: коммун - 5,7%, артелей - 76,3%, ТОЗов - 17,3%. Большинство из них имели неделимые фонды: 91,1% коммун, 83,6% артелей, 73,3% ТОЗов. Доля неделимых фондов в основных фондах колхозов составляла 76,6% в коммунах, 51,1% в артелях, 58,7% в ТОЗах. Из них средств, полученных от раскулачивания, в коммунах было 8,6%, в артелях -

739

33%, в ТОЗах - 44,8% . При этом процентное соотношение весьма относительно и не позволяет говорить о реальном материальном вкладе имущества раскулаченных. Невозможно установить и потери имущества раскулаченных в результате халатности или меркантильности исполнителей. В отобранные у крестьян жилые дома в основном вселялись бедняцкобатрацкие семьи, а в районных центрах изъятые дома использовались для различных советских учреждений и выделялись под квартиры их работников. Некоторое экспроприированное имущество реализовывалось через кооперативные и торговые организации, а вырученные деньги шли на уплату различных недоимок, целевые взносы на тракторы, которые числились за раскулаченными семьями.

Что же стало с теми, кто был раскулачен, но не вывезен за пределы области? Документально проследить их судьбу не представляется возможным. Следует согласиться с Ш. Фицпатрик в том, что «зачастую в определении дальнейшей судьбы раскулаченных царила сплошная импровизация, а какие-либо принципы и правила придумывались уже задним числом. Раскулачивание почти всегда означало немедленное выселение раскулаченных из дома. Но что должно последовать за выселением было уже

739 г->

не так ясно» . Это вело к маргинализации, криминализации деревенского

социума и резкому повышению конфликтности, чему способствовало и уничтожение традиционной общины с ее принципами моральной регуляции внутридеревенского климата.

Раскулачивание имело не только экономические, но и социальнопсихологические последствия, обостряло внутрисемейные отношения. В непростой ситуации оказались дети раскулаченных, находившиеся на военной службе, партийной работе, учащиеся вузов, то есть те, чей социальный рост был зависим от лояльности к партийной политике.

739

740

Шарова П.Н. Указ. соч. С. 173, 176. Фицпатрик Ш. Указ. соч. С. 71.

Этические принципы подвергались испытанию «двойных стандартов», семья

-741

вступала в противоречие с государственной системой .

Психологические колебания и необходимость внутреннего выбора, корректировка ценностных ориентиров - это были сложные, но далеко не самые драматичные последствия для детей раскулаченных. Если взрослые дети могли отречься от родителей и сделать ставку на взаимоотношения с властью, то малолетние после потери главы семьи оказывались брошенными на произвол судьбы, обреченными на голодное существование. Орловский агроном К. Городецкий, обращаясь с письмом к Сталину весной 1930 г., рисовал драматичную картину участи раскулаченных детей. «Глава семьи часто уходит от последней, оставляя на произвол кучу детей, буквально без всяких средств к существованию... Раскулачили содержателя постоялого двора, он взял свою лошадь и ночью уехал неизвестно куда, оставив жену, бывшую крестьянку работницу и 3 детей от 7 до 3 лет. Я не мягкотел, не нытик, не мямля, я здраво смотрю на эти раскулачивания как на неизбежные методы, но на детей в таком положении я хладнокровно смотреть не могу, они не виноваты, эти голодные существа, в том, что их родитель негодяй, и вот от этой семьи отобрано все, до коровы включительно. Ее, как раскулаченную, на работу не берут и ничего не дают.». Обращаясь к Сталину как первому ученику Ильича, хорошо относившегося к детям, он призывает главу государства разобраться с этой проблемой: «Иосиф Виссарионович, необходимы срочные меры к защите детей, Ильич не прошел

742

бы молча мимо этого факта, думаю, не пройдете и Вы» .

Положение детей раскулаченных было одной из самых болезненных тем в письмах и жалобах крестьян во власть. В политсводке Совнаркома от 3 апреля 1930 г., обобщающей жалобы и заявление раскулаченных, отмечалось: «Значительное внимание в письмах раскулаченных уделяется положению детей, так как ввиду отобрания всего имущества и

741

742

ГАОО. Ф. П-48. Оп. 1. Д. 431. Л. 109. Там же. Л. 149.

продовольствия они, по сообщению раскулаченных, обречены на гибель, тем более, что в некоторых районах раскулаченных не пускают ночевать во избежание быть причисленными к подкулачникам. Имеются также

743

сообщения об оставлении кулаками в сельсоветах своих детей» .

Первый натиск раскулачивания явился своеобразным испытанием сельского мира на прочность. Одни крестьяне были равнодушны к выселяемым и даже поощряли раскулачивание. Чаще всего одобряли и инициировали эту акцию бедняки. Однако гораздо больше было сообщений о сочувствии кулакам, ведь многие крестьяне видели в раскулачивании часть общего наступления на деревню, поэтому возникали часто предположения, что после кулаков партийцы возьмутся за середняков.

Осенью 1930 г. возобновилось прерванное весной временное отступление от коллективизации и связанное с ним выселение раскулаченных крестьян, правда, с меньшим размахом. Во второй половине 1930 г., когда государство взяло курс на организацию «нового колхозного прилива», усилился экономический нажим на единоличников. Его главным инструментом становится налоговая политика. М.И. Калинин называл сельскохозяйственный налог важнейшим инструментом для изменения социально-экономической структуры крестьянства^{[718] [719]}. В 1930/31 г. налоговый план еще был увеличен. Согласно постановлению СНК СССР от 7 июля 1930 г., сельскохозяйственный налог на единоличное хозяйство повышался на 15% по сравнению с 1929/30 г. Другие платежи крестьянства (самообложение, культсбор) устанавливались пропорционально сельхозналогу, таким образом, деревенские жители должны были платить значительно больше. Для зажиточной части сельского социума предполагалась резко выраженная прогрессивная шкала. Поэтому хозяйства с годовым доходом в 1500 руб. (предположительно самые богатые) должны были в счет уплаты налогов продавать часть имущества, орудий и средств производства. С помощью налогообложения происходило вытеснение зажиточных крестьян из сельскохозяйственного производства. В этом плане налоговая политика солидаризировалась с раскулачиванием. Единоличники должны были заплатить в 10 раз больше налога, чем колхозники. Можно сделать очевидный вывод, что налоговая политика власти, как и раскулачивание, стимулировала коллективизацию. За это время средние выплаты единоличного крестьянского хозяйства увеличились с 37 руб. 02 коп. до 99 руб. 61 коп., а для хозяйств, отнесенных к кулацко-зажиточным - с 331 руб. 64 коп. до 699 руб. 73 коп.^[720]

Следствием проводимой политики стало резкое сокращение кулацких хозяйств, даже с учетом проводившихся «довыявлений». Согласно сведениям Управления госдоходами НКФина СССР о количестве кулацких хозяйств, привлеченных к обложению в индивидуальном порядке за 1929/30 и 1930/31 г. от 30 декабря 1930 г., в ЦЧО было выявлено по неполным сведениям в 1929/30 г. 56249, или 2,7% кулацких хозяйств, в 1930/31 г. - 3659, или 0,34% хозяйств. По сведениям НКФина СССР, размер среднего налога на одно кулацкое хозяйство в 1929/30 г. составил 160 рублей, а в 1930/31 - 546,6 рублей, увеличившись на 241,63%^[721]. В докладе наркома финансов В.Н. Яковлевой от 29 октября 1930 г. упоминается, что в области было раскулачено 4% хозяйств. В ЦЧО финорганы предоставляли много кандидатур на индивидуальное обложение, но после пересмотра списков по ряду районов их количество сократилось до 30%. Старания налоговиков были продиктованы недовыполнением плана на индивидуальное обложение, спущенного сверху. По данным справки Налогового управления Наркомфина РСФСР о числе хозяйств, привлеченных к индивидуальному обложению по районам РСФСР от 1.11.1930 г., в ЦЧО насчитывалось 2083,3 тыс. хозяйств. СНК СССР установил для области контрольную цифру индивидуального обложения 2-3%. К 15 октября 1930 г. было привлечено 33550 хозяйств, или 1,6%^{[722] [723]}.

Руководство страны требовало от местных органов власти усилить сбор средств с деревни. Это зафиксировано в постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 сентября 1930 г. «О мобилизации денежных средств населения». Слабый ход изъятия ставил под угрозу выполнение всех финансовых планов в стране. ЦК предписывал предпринять на местах все необходимые меры, чтобы добиться перелома в налоговых поступлениях в сентябре-октябре. Но увеличить приток средств от раскулаченной деревни в это время не удалось. Местные органы власти были сосредоточены на продолжении форсирования темпов коллективизации и раскулачивания.

Последняя кампания создавала много проблем на местах, так как выполнить установку Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 февраля 1930 г. на выявление 3% кулацких хозяйств осенью 1930 г. было крайне сложно. Критерии кулацких хозяйств, сформулированные постановлением Правительства СССР от 21 мая 1929 г., а также в январе 1930 г. после безудержного раскулачивания зимой 1930 г. и перипетий, связанных как с вступлением колхозы, так и спонтанным выходом из них, осенью 1930 г. уже были не актуальны. В связи с этим ЦИК и СНК СССР 17 декабря 1930 г. предложили региональным органам власти «видоизменить применительно к местным условиям признаки кулацких хозяйств при обложении

748 гр

сельскохозяйственным налогом» . Теперь право выносить вердикт на

разорение крестьянского двора могли региональные органы власти, получив от центральной власти право видоизменять признаки кулацких хозяйств.

Помимо усиления налоговых изъятий, в арсенале методов «экономического раскулачивания» единоличников были т.н. твердые задания по заготовке сельскохозяйственных продуктов, особенно по сдаче хлеба и мяса. Они возлагались на все крестьянские хозяйства, облагаемые налогом в индивидуальном порядке. Если хозяйство не сдавало излишки продукции в первый раз, на него налагался штраф в пятикратном размере стоимости подлежащих к сдаче продуктов. За невыполнение плана посева с крестьянина взимался также штраф. Как правило, при обложении твердыми заданиями не учитывалось индивидуальное положение хозяйства, а также то обстоятельство, что выполнение задания ведет к его ликвидации.

Курс на коллективизацию предполагал для местного руководства как само собой разумеющееся возобновление раскулачивания. В феврале 1931 г. И.М. Варейкис назвал нежелание поддержать раскулачивание «правым

749

оппортунизмом» . Кулаков в экономическом плане в деревне не осталось,

но политическая инерция продолжалась, что привело к расширению перечня признаков кулацких хозяйств. По справедливому замечанию западных исследователей Р. Дэвиса и С.Уиткрофта, обнаружить кулаков в ходе второй кампании можно было, только сделав определение «кулака» еще менее

750

конкретным . Для этого кулаки и зажиточные объединялись в одну категорию, еще тщательнее выискивались кулацкие корни в прошлом, так как считалось, что даже с утратой кулацких черт его сущность не меняется.

В новых условиях выявить «кулацкие хозяйства» для финансовых органов, которые в основном определяли социальную принадлежность крестьянских дворов, было непросто. В итоге ответственность за поиск

751

новых кулаков переносилась на места . При этом, как и в прежнюю кампанию, контрольные цифры кулацких хозяйств по регионам определялись в Москве. Это был своеобразный «социальный заказ» на поиск кулаков. Наркомфин СССР определил количество хозяйств для «индивидуального обложения». Согласно постановлением ЦИК и СНК СССР от 23 декабря 1930 г районы, не завершившие сплошную коллективизацию, необходимо были выявить не менее 3% таких хозяйств. Акция должна была не столько ^{[724] [725] [726] обеспечить приток финансовых средств, сколько оказать давление на единоличника и под угрозой раскулачивания заставить его вступить в колхоз.}

И.Е. Зеленин считает, что «жесткая ориентировка на 3% поставила в трудное положение местные органы». В начале 1931 г. численность хозяйств, подлежащих индивидуальному обложению, удалось поднять в два раза (до

752

1,3%), «однако до «контрольной цифры» (3%) все же не дотянули» .

В марте 1931 г. процесс раскулачивания получил новый импульс, начался очередной этап массового раскулачивания. 11 марта была создана специальная комиссия, возглавляемая заместителем председателя СНК СССР А.А. Андреевым. Деятельность комиссии продолжалась да конца 1932 г. Угроза раскулачивания использовалась представителями власти, когда ослабевали темпы коллективизации. Проявление сочувствия к раскулачиваемым стало называться «антисоветскими проявлениями». Подобные настроения зафиксированы в спецсводке ОГПУ «О ходе выселения кулацких семей и антисоветских проявлениях в связи с

753

выселением» от 17 июля 1931 г. По всем районам ЦЧО отмечалось бегство

кулаков и их семей, при этом были случаи предупреждения их о предстоящем выселении работниками сельсоветов и даже партийцами. Иногда названным кулакам выдавались справки об их «бедняцком» происхождении и нелишении избирательных прав. Крестьяне-единоличники хорошо понимали смысл акции выселения: «Власть все политикой

занимается, раскулачивает и выселяет для того, чтобы нас запугать и в колхоз загнать» (Жердевский район); «До каких пор будут выселять? Сейчас забирают зажиточных, а скоро доберутся и до бедноты, будут брать всех подряд, чтобы здесь просторней было» (Подгоренский район). В Токаревском и Хворостянском районах под влиянием слухов, что вслед за выселением кулаков будут выселять единоличников, не вступившие в колхоз ^{[727] [728] крестьяне заготавливали сухари в дорогу, бросали полевые работы, разбегались по соседним селениям.}

Реакция единоличников на новую волну раскулачивания вполне объяснима проекциями на их собственную участь. Что же касается колхозников, то часть из них, смирившись со своей судьбой, злорадствовала по поводу тех, кто устоял перед коллективизацией. Были случаи, когда колхозники устраивали демонстрации и заявляли выселяемым: «Больше не возвращайтесь и не мешайте нам строить колхозы». В целом реакция разных слоев сельского социума на раскулачивание показывала, какой глубокий водораздел был в психологических установках, ценностных ориентациях, проекциях будущего. В этом плане примечательно, как отрицательно реагировала на происходящее «сельская интеллигенция»: «При царском правительстве такого зверства никто не видел»; «После перемены Советской власти за выселение, за насилие придется коммунистам расплачиваться». Агроном Грязинского района утверждал: «Раскулачивание и выселение проходит чрезвычайно жестко и бесчеловечно». Санитар приемного покоя сравнил коммунистов с опричниками: «При царе опричники были звери, но те щадили детей, а у Советской власти нет пощады к детям». А служащий Калачевского района предрекал ужасную участь кулакам: «Кулаков везут на верную смерть, они доверяются, как овцы, могила и для других уже готова».

Выселяемые по-разному относились к своей участи. Многие заявляли, что скоро вернуться, так как «Советской власти осталось недолго существовать». Некоторые воспринимали высылку как потенциальную смерть: «Довольно нас терзать, взяли бы да сразу и уничтожили, а то повезут, вымучат и там убьют». Некоторые надеялись, что на новом месте не будет прежней социальной дискриминации: «Жизнь на новом месте будет лучше, нас уже не будут считать кулаками»^[729].

20 июля 1931 г. Политбюро начало приостанавливать политику раскулачивания. Оно одобрило предложение комиссии Андреева, которая утверждала, что задание партии по массовой высылке кулаков выполнено, поэтому переселение кулаков должно осуществляться в индивидуальном порядке. Это знаменовало ослабление репрессий в отношении деревни.

По данным ОГПУ за 1930-1931 гг. на 30 сентября 1931 г., из ЦЧО было

755

раскулачено и выселено кулаков первой и второй категории 26006 семей .

Несмотря на начало ослабления репрессий, пока деревня единоличников не была сломлена окончательно, власть прибегала к раскулачиванию. В центр поступали многочисленные сообщения из различных источников о критической ситуации в деревне, о фактическом провале «нового подъема» колхозного движения к концу 1931-началу 1932 г. , и сталинское руководство обратилось к дальнейшему ужесточению борьбы с кулаком. Известный специалист по коллективизации И.Е. Зеленин считает, что «можно говорить о новом этапе осуществления этой ярко выраженной антикрестьянской политики в 1931-1932 гг., отнюдь не случайно совпавшей с

756

завершающим этапом сплошной коллективизации» .

Новая волна раскулачивания продолжала заложенные зимой 1930 г. негативные тенденции. В отличие от первого этапа раскулачивания, в 19311932 гг. оно проходило без активного содействия деревенской бедноты, но при усилившемся участии финансовых органов. Другим отличием было расширение социальной базы раскулачиваемых за счет колхозников, обвиненных в саботаже и вредительстве.

Р. Дэвис и С. Уиткрофт, сравнивая антикулацкие кампании 1930 и 1931 гг., отмечают, что массовая высылка раскулаченных в 1931 г. была не столь тесно связана с коллективизацией, как в 1930 г., и должна рассматриваться «как операция по стабилизации колхозов путем очищения деревни от врагов,

757

реальных и потенциальных» . Различались кампании и уровнем

секретности. Если в 1930 г. раскулачивание проводилось публично и гласно, газеты открыто сообщали об удалении кулаков, то в 1931 г. газеты об этом ^{[730] [731] [732] уже не писали, решения о высылке кулаков принимались в обстановке строгой секретности.}

П.В. Загоровский обращает внимание еще на одну черту данной кампании. Если весной 1930 г. многие раскулаченные были восстановлены в правах, то в 1931-1932 гг. более 90% жалобщиков получили отказ на свою просьбу, что свидетельствует об окончательном выборе руководством этой

758

линии правительственной политики . По мере насаждения колхозов власть переходила посредством раскулачивания от массового устрашения сельских жителей к более планомерному и точечному наказанию.

Раскулачивание как широкая антикрестьянская кампания имело разнонаправленный характер. Во-первых, расчет был на то, чтобы отделить от деревни всех несогласных с насильственной коллективизацией и выдворить их за пределы коллективных хозяйств. Соответствующие кампании проходили ежегодно, приступами. Во-вторых, преследовалась цель захвата средств производства выселяемых с использованием их в качестве неделимых фондов создаваемых колхозов. В-третьих, народное хозяйство обеспечивалось даровой рабочей силой в ходе освоения необжитых территорий и промышленного строительства в рамках заданий пятилетки.

После проведения раскулачивания социально-психологический климат на селе необратимо ухудшился. По мнению Ш. Фицпатрик, «экспроприация кулаков создала зловещий прецедент, память о котором сохранилась в течение всего десятилетия. Когда представитель власти отбирал у крестьянской семьи все имущество (что нередко выглядело не столько как карательная санкция, сколько как грабеж), он обычно называл это «раскулачиванием» даже спустя годы после того, как кампания вроде бы закончилась». Несмотря на то, что кулаков, часто мнимых, ликвидировали,

759

«их тень все 30-е гг. нависала над деревней» . ^{[733] [734]}

4.2.