Коллективизация

761

сопротивлением, которое оказывало коллективизации крестьянство» .

В условиях, когда проходила выработка правительственного курса, большую роль играла «связка» центр-регионы. От позиции местной власти и соответствующей реакции крестьянства зависели содержание и проведение нового курса.

Еще в начале 1929 г. темпы роста колхозного движения в ЦЧО не поражали воображения. Согласно сводке о состоянии колхозной сети от 1 февраля 1929 г., в Орловском округе насчитывалось 275 колхозов, объединяющих 4005 дворов. По сравнению с 1 октября 1928 г. количество организаций увеличилось на 16 единиц или 5%^[738]. По материалам пленума обкома ЦЧО, состоявшегося 2-6 апреля 1929 г., в области процент коллективизации вырос с 0,9% до 1,9%, а объединенная земельная площадь соответственно с 0,93% до 1,92%^[739].

Низкие стартовые показатели коллективизации вынуждали власть в начале 1929 г. ставить весьма скромные задачи. По утвержденному в мае 1929 г. на V съезде Советов СССР пятилетнему плану ЦЧО должна была войти в систему союзного хозяйства как район интенсивного полеводства и животноводства. Планировался рост коллективизации в регионе с 1,1% (1928 г.) до 11,7%(1933 г.) по посевной площади и с 1,8% до 8,7% по охвату населения - с 1,8% до 8,7%^[740].

Проблема темпов коллективизации обсуждалась на III пленуме Орловского окружкома 6-10 июня 1929 г.

Процесс создания колхозов в регионе резко активизируется во второй половине 1929 г. Показатели коллективизации с 1 июня до 1 октября 1929 г. выросли с 3,2% до 5,9%, количество колхозов увеличилось с 3301 до 3736 единиц^{[742] [743]}. Предположительно, что этот рост (вполне возможно только в отчетах) был стимулирован объявлением в июне Воловского района Тульского округа первым в СССР районом сплошной коллективизации. В ЦЧО первыми районами сплошной коллективизации были Таловский Брисоглебского округа, Кирсановский Тамбовского округа и Сеславинский Козловского округа. При этом не существовало объективных критериев, по которым можно было отнести определенную территорию к району массовой

768

коллективизации .

Фактическое закрепление новый этап коллективизации получил в материалах ноябрьского пленума ЦК ВКП(б) 1929 г., в основу решений которого была положена директивная статья И.В. Сталина «Год великого перелома», опубликованная в газете «Правда» 7 ноября 1929 г.

С началом коллективизации областное руководство волновали два момента: что делать с кулаками и как должна выглядеть будущая форма социалистической организации деревни. О том, как принимались решения о вступлении в колхозы кулаков в районах, можно узнать из записи беседы председателя Колхозцентра Г.Н.Каминского с коллективизаторами Таловского района:

«Вместе с коллективизацией мы проводили и чистку колхозов от кулацких элементов, и при организации новых колхозов кулаков уже не принимали. Кулацких хозяйств, находящихся на территории колхозов, по нашим подсчетам, у нас имеется около 600.

т.Каминский: много у вас таких?

-Очень мало.

-т.Каминский: имущество их было взято в неделимый капитал?

-Имущество их, земля обобществлены, а скот еще не был обобществлен. Потом уже при обобществлении скота, скот был весь переведен в общественный фонд.

-т.Каминский: а инвентарь?

-Инвентарь, скот и земля обобществляются.

т.Каминский: Я говорю про кулаков, как их приняли: членами колхоза или использовали как работников?

- Членами колхоза.

-т.Каминский: и никаких особых требований не поставили в отношении имущества?

-Мы лишили их права голоса и права быть избранными. В случае попыток вредительства мы немедленно их из колхоза исключаем.

-т.Каминский: имущества никакого у них не было взято в неделимый капитал?

-Согласно устава, у нас установлен следующий пай: с едока кулацкого хозяйства - 100 руб., с середняка - 50 руб. и с бедняка - 10 руб. с предоставлением ему рассрочки.

-т.Каминский: других паев не было? Это денежный пай.

-Этот пай выражался в его скотном инвентаре. Из инвентаря у него ничего не оставалось. Может быть, мы что-нибудь не досмотрели.

-т.Каминский: что-то у вас 100 рублевые кулаки. Маловато.

_ Сто рублей это с едока, так как если у него в семье 6 едаков, он должен внести 600 руб. Да еще до принятия устава кулак сумел довести свое хозяйство до одной лошадки, до одной коровки и средства реализовать в вещи домашнего обихода» ^[744].

Обращает на себя внимание то, с каким пристрастием к выяснению мельчайших подробностей Каминский интересуется положением тех единичных хозяйств, которые заочно причислены к кулацким. На момент вступления в колхоз по своему имущественному положению они не выделялись на общем фоне деревни, но Каминский подводит местных руководителей к необходимости ужесточения санкций против них.

9 декабря 1929 г. И.М. Варейкис направил секретарям окружкомов запрос прислать соображения по следующим пунктам: «1.

управления в округах и районах сплошной коллективизации. 2. О кулаке в районах сплошной коллективизации. 3. О материальных ресурсах для округов и районов сплошной коллективизации. 4. О кадрах. 5. О способах мобилизации крестьянских средств. 6. О способах организации крупного производства. 7. Данные о сплошной коллективизации. 8. Календарный план коллективизации».

В течение декабря по этим пунктам партийные главы округов формулировали свои соображения и присылали руководству. Тексты посланий были весьма похожи, их объединял дух подчеркнутой классовой ненависти к кулаку (в духе партийной фразеологии того периода) и идея максимальной централизации различных объединений на местах. В качестве примера можно привести в сокращенном варианте послание секретаря Острогожского окружкома И.Иванова. «Обкому ВКП(б). Соображения о коллективизации с/х»:

Документ 3. Послание секретаря Острогожского окружкома И.Иванова. «Обкому ВКП(б). Соображения о коллективизации с/х» (декабрь 1929 г.)

1. К 1 декабря 1929 г. в Острогожском округе земельная площадь колхозов составляет -32%. На совещании секретарей РК (25.11.1929) принято решение к 1 октября 1930 г. коллективизировать 70%, а к 1 февраля 1931 г. все 100%.

2. В округах и районах сплошной коллективизации считаю

возможным и целесообразным передачу функции хлебной кооперации Колхозсоюзу - вернее, все организационно-производственные, сбытовые и снабженческие операции должен выполнять единый колхозно

управленческий орган (Колхозсоюз). В районах. По-моему, следует создать один орган- Райколхозсоюз, подчиняющийся Окрколхозсоюзу. Вся производственная деятельность колхозсоюзов должна протекать в соответствии с планами Окр.ЗУ и других планово-регулирующих советских органов - точнее производство колхозов должно вытекать из предъявляемых к ним государством требований.

3. При сплошной к/з районов считаю необходимым, прежде всего, встать на путь выселения кулацких хозяйств в другие малозаселенные места СССР, но не на окраины.

4. Округа и районы сплошной коллективизации должны иметь бесспорное преимущество как в получении тракторов и других сложных с/х машин и орудий, так и кредитов...

5. О специалистах вопрос может быть отчасти разрешен за счет

организации специальных окружных агро-курсов, через которые в течении года нужно пропустить максимальное число лучших, более грамотных крестьян бедняков-колхозников.Кроме того, необходимо путем

мобилизации техническо-счетных работников укомплектовать колхозы последними. В Острогожском округе предположено снять 30% счетного аппарата из окружных и районных учреждений и командировать для работы в колхозах. Такую посылку нужно организовать из области и столиц. Вместе с этим, необходимо организовать в каждом округе счетоводные курсы для подготовки счетных работников...

770

Секретарь Острогожского окружкома ВКП(б) И.Иванов» .

Таким образом, центральное руководство провозгласило судьбоносный для крестьн курс, а на местах слабо представляли, как он должен выглядеть.

Средний показатель по области, согласно справке о коллективизации сельского хозяйства ЦЧО на 1 декабря 1929 г., составлял 16,7%. 300179 хозяйств ЦЧО объединились в 5510 колхозов на земельной площади 2191630 га. При этом наибольший процент коллективизации (12,8%) был достигнут за последний хозяйственный год. Так, 1 октября 1928 г. было

коллективизировано 1,9% земельной площади, средний размер колхоза составлял 140 га. 1 октября 1929 г. уровень коллективизации вырос до 7,7%, как и средний размер колхоза - до 237 га. К 15 ноября 1929 г. эти показатели

771

составили 16,7% и 398 га соответственно .

После решения августовского окружного слета колхозников и крестьян-единоличников Хоперского округа о сплошной коллективизации округа у районных руководителей появился шанс обратить на себя внимание центрального руководства путем объявления о высоких темпах коллективизации. В ЦЧО, вопреки намеченным первоначально районам, первыми к сплошной коллективизации приступили Льговский и Россошанский округа, таким образом старт гонке за показатели коллективизации в ЦЧО был объявлен. По заявлениям местного руководства, в Льговском округе на 15 декабря было коллективизировано 52,4%

772

крестьянских хозяйств, в Россошанском - 25% . В докладной записке А.Я.

Яковлеву от 15 декабря 1929 г. приводились такие данные по округам: ^{[745] [746] [747] «Белгородский - 16,7%, Борисоглебский - 13,1%, Елецкий - 8,7%, Курский - 5,5%, Козловский - 12,7%, Орловский - 11,4%, Острогожский - 32%, Льговский - 62,4%, Старо-Оскольский - 8,1%, Россошанский - 25%, Тамбовский - 9,9%, Усманский - 14,2%». Общий процент коллективизации по области назывался тот же, что и в справке от 1 декабря - 16,7%, тогда как показатель в Льговском округе вырос по отчетам за тот же период с 52,4% до 62,4%. Менялись и сроки окончания коллективизации: «1) Для Льговского, Острогожского и Россошанского округов к весенней посевной кампании 1930 г. не менее 70%. 2) Для Тамбовского и Борисоглебского округов к осенней кампании 1930 г. не менее 75%. 3) Для остальных 7 округов намеченные % к сплошной коллективизации должны быть выполнены к}

773

осенней посевной кампании 1931 г.» .

Чтобы выполнить задачу усиления коллективизации 5 округов областное руководство требовало существенного увеличения финансирования в 1929/30 г., добавив к утвержденной смете в 41451,3 тыс. руб. 74410 тыс. руб. Предлагалось 32,7 тыс. руб. собрать с населения в виде налогов (местное руководство, таким образом, выступало с инициативой дополнительного налогообложения). Остальные затраты - 41,70 тыс. руб. -

774

просили покрыть госвложениями . Но у руководства страны не было для проведения политики массовой организации колхозов ни денег, ни техники, с наличием которой региональные лидеры связывали успехи коллективизации. По данным И.М. Варейкиса, в 5 округах ЦЧО, где планировалось коллективизировать население в первую очередь, к середине декабря 1929 г. насчитывалось 1784 трактора, из них в рабочем состоянии находилось 1557. С учетом дополнительных поставок их количество планировалось увеличить

775

до 7143, тогда тракторный парк мог бы обрабатывать 25% земли .

В региональной печати, как и в прессе других зерновых районов, стала пропагандироваться идея борьбы за высокие темпы: «Уже к настоящему ^{[748] [749] [750] времени мы в два раза превзошли проектировки пятилетки по колхозному строительству. В итоге двух лет мы будем иметь выполнение пятилетки по вовлечению населения в колхозы в 323%, площадей - 316%»[751] [752].}

Одновременно с насаждением новых колхозов происходила кампания «чистки» старых колхозов: по опыту предыдущего этапа колхозного строительства на местах знали, что далеко не все объединения отвечали критериям оплота социализма на селе. При этом «кулацкую засоренность» колхозов нельзя понимать буквально. Любая попытка крестьян извлечь выгоду из собственной кооперации и объединиться с близкими им по духу или по родственным связям людьми идентифицировалась как «засоренность». Примеров, подпадающих под это определение, было множество. В Каменском районе колхоз «Кадное» отказывал во вступлении беднякам: одному «как бесхозяйственному», другому как «не имеющему репутации». В Апгасовском районе Тамбовского округа колхоз «Братская любовь» состоял «исключительно из кулаков и сектантов». В Черемисинском районе Острогожский округа уполномоченные обнаружили «купеческо-

777

жандармский колхоз» .

Тем не менее, качество новых объединений волновало представителей местной власти куда меньше, чем их количество. Ускоряя коллективизацию, центр в 1929 г. еще не обозначил сроков завершения этой акции, видимо, ожидая реакции с мест. Когда же она была бурно подхвачена в регионах и руководители стали соревноваться за проценты коллективизации, 5 декабря 1929 г. была создана специальная комиссия по колхозному строительству, которую возглавил нарком земледелия Я.А. Яковлев. В состав комиссии вошли представители как союзных, так и региональных партийных органов, в том числе И.М. Варейкис.

Выступая на заседании комиссии о темпах коллективизации 14 декабря 1929 г., относительно ЦЧО Г.Н. Каминский заявлял следующее: «По ЦЧО мы

737

760

761

1 r\o 1 778

намечаем коллективизацию к осени 1931 г., то есть в четыре кампании» . Разработанный комиссией проект лег в основу постановлений ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 г., по которому ЦЧО вместе с Украиной, Сибирью, Уралом и Казахстаном была отнесена ко второй группе территорий по срокам коллективизации, которая должна быть завершена осенью 1931 или весной 1932 г. Вместе с тем, было бы неверно рассматривать позицию Москвы как прямолинейную. Я.А. Яковлев, выступая в середине декабря на заседании председателей комиссий по вопросу темпов коллективизации, отмечал: «Коллективизация представляет, с одной стороны, величайшую опасность какого бы то ни было административного восторга, заскоков, излишней торопливости, которые... грозили бы обюрокрачиванием движения, отпугиванием некоторых слоев середняков и бедняков от коллективизации действительной - коллективизацией показной, фальшивой, которой нам не нужно. С другой стороны, это движение показывает, что нам ни в коем случае нельзя отставать от стихийного роста; тут коренная наша задача состоит в том, чтобы этот стихийный рост возглавить по всем линиям, соответствующим образом перестраивая всю систему работы»^{[753] [754] [755]}. Такое заявление крупного партийного функционера очень симптоматично и доказывает, что в центре обратили внимание на региональную гонку за показатели коллективизации и открестились от нее на случай неуспешного исхода, но при этом культивировали миф о «стихийном росте» колхозов, который должно возглавить местное руководство.

Для местных работников ускорение темпов коллективизации стало очередной политической кампанией. Попасть в список районов, которые предполагалось коллективизировать в первую очередь, стало делом

780

престижа .

Раздуваемый на местах ажиотаж охватил все уровни местного управления, энергия коллективизаторства искала выход на правительственный уровень. 18 декабря 1929 г. секретарь Тамбовского окружкома ВКП(б) О.Т. Галустян обратился к Я.А. Яковлеву с просьбой включить Тамбовский округ в число округов сплошной коллективизации^[756]. Чтобы добиться включения Тамбовского округа в число округов сплошной коллективизации, секретарь окружкома утверждал, что коллективизация крестьянских хозяйств достигла там 25%. (По данным И.М. Варейкиса, на 15 декабря 1929 г. процент коллективизации в Тамбовском округе составил всего лишь 9,9%).

Выпад Галустяна вписывался в канву поведения всего партийного руководства округов ЦЧО. 13 декабря 1929 г. секретарь Белгородского окружкома Павловцев весьма эмоционально просил Варейкиса включить Белгородский округ в заветный список^{[757] [758] [759] [760]}. В сводке о колхозном строительстве Орловского округа от 2 января 1930 г. отмечалось, что темпы колхозного строительства превзошли ожидания руководства парторганизации и поставили задачу сплошной коллективизации весной 1930

783

г. 19 января 1930 г. пленум Курского ОК ВКП(б) требовал «Догнать и

784

перегнать» другие округа ЦЧО .

Надо отметить, что областное руководство трезво оценивало отчеты окружкомов. Приписки ему были хорошо известны. Кампанейство властных акций порождало бюрократизм, формализм и бумажную волокиту в работе на всех уровнях. В районах планы посевных кампаний переписывались механически, без учета конкретных местных особенностей, в результате получалось, как отмечали в документах, «мертвое дело». В Козловском округе от каждого агронома требовалась через каждые 4 дня отчетность, при

785

этом 5 раз в месяц они должны были заполнять форму с 960 вопросами .

В Борисоглебском округе райисполкомы посылали в Облземуправление дутые сводки. По мнению инструктора ВКП(б), все данные по зерноочистке в округе не соответствовали действительности: «Происходит сплошное надувательство... директивных органов»^{[761] [762] [763]}.

Таким образом, в области хорошо знали, что происходит на местах, но не делали замечаний по поводу раздувания цифр. При этом областное руководство само отчитывалось высокими показателями коллективизации,

787

одновременно подстегивая рядовых исполнителей . Эта ситуация обмана на разных уровнях властной иерархии провоцировалась неподготовленностью коллективизации и недоумением местных работников, которые, в сущности, не понимали, что такое «колхоз». Впрочем, партийная выправка не требовала изучения сути обстоятельств: более чем десятилетняя практика «кампанейства» научила провинциальных партийцев развивать бурную деятельность, даже если конечная цель призрачна.

Это проявлялось, в частности, на примере организации

соцсоревнования. Цель соревнования зависела от текущего периода: весной велась за повышение урожайности, осенью - за своевременность и уборку урожая без потерь. Но для основной массы соревнующихся внешняя форма в виде подписания договоров, вызовов и перекличек вполне подменяла

788

содержание не совсем понятного для них действия .

Центр требовал массового включения в соцсоревнование не только всех партийных советских организаций, но и предприятий с земельными обществами, игнорируя негласный конфликт рабочих и крестьян, который вместо «смычки» разрастался в пропасть в течение всех 1920-х гг. С началом коллективизации институциональные отношения, характерные для промышленности, стали активно внедряться в деревню, чему во многом способствовал хлынувший в деревню поток рабочих. Помимо привнесенного из промышленной сферы опыта соцсоревнования, селу навязывалась и практика создания ударных бригад. Эта экспансия промышленных форм в колхозный быт дополнялась архаичными языческими традициями. В

Кореневском районе Льговского округа население перед севом принарядилось как на праздник. 14 октября отмечался «День урожая и коллективизации»: как традиционно в этот день на Покров подводили итоги хозяйственного года, так в 1929 г. проводили колхозный смотр с

789

сельскохозяйственными выставками .

Осенью 1929 г. и зимой 1930 г. особенно актуально стало соревнование за создание колхозов. Отчеты о колхозном строительстве украшали районные сводки. «Сельскохозяйственная газета» писала, что ЦЧО находилась на втором месте в республике после Северного Кавказа по степени развития

790

этого движения .

В справке о колхозном строительстве и подготовке к посевкампании в Орловском округе ЦЧО на 1 января 1930 г. с пафосом обрисовывалась ситуация в Троснянском районе. «Крестьяне деревни Грачевка Березовского сельсовета Новосильского района в числе 29 дворов организовали колхоз. Поселок Островки Малоархангельского района вызвал на соревнование Никольское общество. Последнее вызов приняло и в свою очередь вызвало на соревнование деревню 2-я Александровка. Деревня 2-я Александровка вызов приняла и вызвала деревню 1-я Александровка, а эта деревня вызвала на соревнование 3-ю Нижнюю Гнилушку»^{[764] [765] [766]}. Если отбросить официальный пафос, то видна тенденция коллективизаторов включать в колхоз не отдельные дворы, а деревни целиком. Это привело к тому, что колхоз стал преемником общины.

В Репьевской районной организации Острогожского округа применили «простой и вместе с тем показательный» метод работы с населением - поход бедноты. «Тысячная масса» крестьян села Старо-Уколова двинулась коллективизировать село Ново-Уколово. Среди крестьян распространился слух о том, что соседи идут закрывать церковь, и они ожидали их враждебно настроенными. Но подготовленная партячейкой встреча прошла торжественно: «Когда же эта тысячная масса вошла с красными флагами в центр соседнего села и слилась с ожидающей массой, получилось настоящее торжество. Повсюду втиснулись в группы ораторы-бедняки - крестьяне, которые простыми, незамысловатыми словами сумели доказать выгодность коллективизации новоуколовцам. К вечеру все село приняло решение слиться в один колхоз с селом Старо-Уколово». Примечательно отождествление бедноты с победителями, а самого похода - с завоеванием враждебно-кулацкой крепости. Красные флаги, ораторы - все наводило на мысль о том, что острогожские партработники использовали в качестве образца при организации похода сценарии празднования Октябрьской

792

революции .

Поддержка власти беднейшим крестьянством стала важнейшим условием победы коллективизации, разрушавшим деревню изнутри. Во многом прав был С.С. Маслов, утверждая, что через деревню проходило два фронта: «На одном крестьянство ожесточенно билось с агентами власти, на другом - со своими односельчанами, содействовавшими этим агентам. Борьба деревни против «внешнего врага» сплеталась с борьбой против

793

“внутреннего врага”, война внешняя - с войной гражданской» .

Инициирование широкого крестьянского участия подкреплялось сообщениями о включенности в процесс профессиональных и общественных организаций города, так как для власти важна была комплексность преобразований. Примеры подобных акций приводились в «Справке о колхозном строительстве и подготовке к посевкампании в Орловском округе ЦЧО на 1 января 1930 г.»: завод им. Медведева взял шефство над колхозами Малоархангельского района, профсоюзы организовывали бригады для отправки в деревню, была развернута кампания по «добровольному» отчислению средств на покупку тракторов, рабочие колбасной фабрики отработали один день на постройку тракторной колонны и т.д. ^{[767] [768]}

Сопутствующими коллективизации мероприятиями были контрактация и создание семенных фондов: «Отбирали, что называется, последний пуд муки, ... если не выполняли этой разверстки, которая указывается на повестке, приходили и описывали все, что было дома, даже до последней поневы, а когда эту поневу пытались не давать, ее сжигали. Были также случаи, когда за невывоз 100% семенного фонда у середняка разобрали сруб, за то, что он не довез 10-15 пудов»^[769]. Иными словами, создание семенных фондов соединило худшие черты продразверстки и хлебозаготовок с применением конфискаций.

Разворачивающаяся коллективизация сопровождалась массовой агитацией под разными предлогами: всевозможными собраниями крестьян, совещаниями по поднятию урожайности и т.д. По данным областной посевной комиссии, по состоянию на 12 сентября 1929 г. в области было проведено 20841 производственное совещание и совещание по поднятию урожайности, которые охватили 569341 человека. Было созвано 1818 инструкторских совещаний, где присутствовало 31303 человека. 3030 слушателей посетили агрономические курсы. Более чем полумиллионная аудитория (603674 человек) в ЦЧО была включена в те или иные виды агитационной деятельности. Пассивные формы участия в ней сочетались с активными: в соцсоревнование вступило 143 совхоза, 441 колхоз, 711 земельных обществ, 39 районных исполнительных комитетов и

сельсоветов^[770]. Такого количества собраний черноземная деревня не видела после 1917 г. Большинство мероприятий инициировались и проводились пришлыми людьми: районными уполномоченными, партработниками, представительницами женских союзов и т.д. Собрания были основной формой массовой работы в деревне. Правда, не везде эти собрания проходили в нужном власти ключе. Крестьяне часто под любым предлогом пытались сорвать собрания по поводу коллективизации. Власти списывали это на происки «кулаков». Так, в справке ОГПУ отмечалось, что в с. Ново- Сергиевке Льговского округа «кулаками было сорвано 15 раз назначавшееся собрание»^[771]. В других случаях крестьяне пылись использовать их как трибуну для высказывания своего мнения. Собрание земельного общества Елизаветинского сельсовета после выступления агронома о внедрении чистосортной пшеницы и контрактации постановило: «Нам не нужно контрактации и агроминимума». После выступления о создании семфонда крестьяне зафиксировали в протоколе: «Постановили: нам не нужно семфонда, нехай лучше лежит в закроме дома»^[772].

В документах Орловского Окружкома имеется перечень крестьянских вопросов, заданных на 5 общих собраниях в Дросковском районе в феврале 1930 г. Крестьянские вопросы показывают многоплановость восприятия коллективизации, отражают боязнь будущего неизвестного социального устройства, сомнения в правильности проводимой политики, а порой и просто ее психологическое отторжение: «Отец и сын не живут вместе, а вы хотите, чтобы мы все жили вместе, из этого ничего не выйдет. Власть запрещает ходить с иконой, говорит, можно заразиться, а в коллективы идти, так наверняка заразимся». Вопросы отражают страх крестьян перед властью, который становится мощным импульсом вступления в колхоз: «Будут ли применять репрессии [против тех] кто не пойдет в колхоз из бедняков и середняков? Что будет тому, кто до вступления в колхоз израсходовал свое имущество?» Проявилась и ставшая традиционной в послереволюционный период зависть к городским рабочим: «В деревне проводится

коллективизация, почему же не проводится коллективизация в городе?» Интересовало крестьян и будущее колхозное устройство: «Вовлекая в колхозы крестьян, кто будет управлять колхозами, и будет ли само колхозное население избирать себе руководителей или руководители будут назначаться? Будем ли мы в коллективе хозяева своего продукта? Как будут работать в коллективе, все ли будут получать равное жалование, и как быть с нетрудоспособными и детьми?» Наряду с этими, вполне осмысленными проблемами, представителей деревенского социума волновали и утопические идеи как результат своеобразного приземленного восприятия коммунистической пропаганды нового быта: «Будет ли в коллективе две кухни - одна для белых, а другая для черных? Что будут делать крестьяне в

798

колхозах, когда их труд заменит машина?» .

Таким образом, на примере вопросов крестьян к представителям власти на собраниях зимой 1930 г. мы видим всю сложность и неоднозначность восприятия коллективизации деревенским социумом. Ряд вопросов отражает чуткое понимание противоречивости правительственного курса и демагогии власти в отношении поддержки аграрного сектора. Подтекстом большинства крестьянских высказываний было предположение того, что коллективизация несет гибель деревне. Правда, крестьяне не были уверены, что правительство знает их отношение. Центральной власти удавалось и в послереволюционный период при помощи мифов и поисков виновных среди местных управленцев поддерживать в крестьянской среде своеобразный «наивный монархизм». В отличие от других ментальных стереотипов, с этим пережитком не спешили бороться.

Для проведения коллективизации деревня «накачивалась»

коммунистами. Вместо ранее существовавших территориальных ячеек в деревне - в колхозах и совхозах - стали создаваться партийные ячейки по производственному признаку. С Іиюля 1928 г. по 1 апреля 1930 г. количество территориальных ячеек уменьшилось с 966 до 576, а колхозных ячеек выросло с 19 до 809, совхозных - с 92 до 225. Общее число сельских партийных ячеек в ЦЧО за два года выросло с 1077 до 1632, а количество производственных ячеек увеличилось в 10 раз^{[773] [774]}. По данным И.М. Варейкиса, приводимым в отчетном докладе на II областной партийной конференции в июне 1930 г., парторганизация ЦЧО выросла с 41876 коммунистов на 1 июля 1928 г. до 60923 на 1 апреля 1930 г.^{[775] [776]}

В своем докладе его заместитель И.Г. Бирн добавлял к этой цифре еще 7900 человек на основе заявлений, поданных в апреле-мае 1930 г., насчитывая к началу июня в составе организации 67602 человека. Часто рост местных организаций проходил после замечаний в обкоме. Так, например, Тамбовская парторганизация после указаний из Воронежа почти удвоила свой состав - с 5000 до 9101 коммуниста. Важно определиться с количеством партработников в деревне, чтобы представлять себе масштабы партийного присутствия и возможную их степень воздействия на крестьянство в процессе коллективизации. По словам И.Г. Бирна, в деревне летом 1930 г. было 22406 коммунистов, или 41,7% всей организации. Партийная прослойка среди сельского населения, несмотря на все усилия по наращиванию партийного состава, была незначительна. В ЦЧО насчитывалось 25583 населенных пунктов, исходя из численного состава деревенских коммунистов - 22406 человек, их было недостаточно даже из расчета по 1 партийцу на 1 населенный пункт. 1 партячейка имелась в среднем на 14 населенных пунктов. Особое значение придавалось усилению партийной прослойки в колхозах. На 1 января 1930 г. в колхозах состояло 10088 коммунистов, или 91,7% партийцев-крестьян. Для сравнения, годом раньше, 1 января 1929 г., в колхозах области коммунистов было 9,8%, т.е. почти в 10

раз меньше. Но в целом присутствие коммунистов в колхозах зимой 1930 г.

801

было крайне незначительно - 1,14% колхозников . К тому же Бирн призывал обратить внимание на кадры сельских ячеек: активное привлечение бедняков и батраков должно было сопровождаться их элементарным образованием^[777].

По данным справки о коллективизации сельского хозяйства ЦЧО на 1 декабря 1929 г., из общего числа партийцев области, ведущих сельское хозяйство (8715 чел.), на 1 октября в коллективных хозяйствах состояли 38,5%. Отдельные партработники рассуждали так: «Зачем я пойду в колхоз, у меня крепкое хозяйство, пусть до моего хозяйства дорастет колхоз» (Щигровский район, Курского округа); «Колхоз - это выдумка городских

803

коммунистов» (Малоархангельский район Орловского округа)» . Японский

исследователь Х. Окуда считает, что «некрестьянский, вне-общинный характер коммунистов сильно мешал их вступлению в коллектив». Деревенские коммунисты оторвались от непосредственного производства и привыкли занимать руководящие должности, они сами были носителями

804

тенденции раскрестьянивания .

Итак, мы видим, что количественное присутствие коммунистов в деревне было крайне незначительно. И.Г. Бирн, отдавая должное «крепкой организации» на селе, все же признавал «колоссальную возросшую помощь города»^{[778] [779] [780]}. Без вливания в деревенскую среду городских рабочих, а также без формирования огромной внутренней социальной базы в лице деревенских бедняков силами партийцев осуществить коллективизацию было невозможно.

Став приоритетной целью социалистического строительства, коллективизация вовлекла в себя самые разные общественные силы. В деревню волнами хлынули партийные и советские функционеры, профсоюзные деятели, комсомольцы, рабочие. Одни направлялись непосредственно на практическую работу, другие для наблюдения и доносов в центр с целью корректировки отчетов, третьих можно назвать борцами «культурного фронта». К ним относились члены т.н. «агропохода», культармейцы и «ликвидаторы» (участники движения по преодолению неграмотности).

При этом действительно опытных кадров было крайне мало. Об этом свидетельствует справка о посылке рабочих бригад на агропоход в

Орловский округ ЦЧО от 15 января 1930 г. Профсоюзы округа командировали на агропоход более 500 человек, организовав 53 рабочие бригады. В деревни округа направились также 63 агронома, 40 инженеров и техников, 180 счетоводов. Было задействовано также 11 тысяч культармейцев для обучения деревенских жителей началам грамотности^[781]. В справке о колхозном строительстве и подготовке к весенней сельскохозяйственной кампании в Орловском округе ЦЧО по состоянию на 10 марта 1930 г. отмечается непосредственная работа по коллективизации 2 тыс. культармейцев, а также 250 человек, которые были мобилизованы из Орла для составления упрощенных производственных планов. Кроме того, 4527 человек посещали курсы по подготовке кадров колхозных работников, из них 681 учились на счетоводов^[782].

Не связанные внутридеревенскими отношениями, они должны были в одночасье разрубить «гордиев узел» трудных проблем и развернуть крестьянское мышление в сторону коллективного хозяйства. Поэтому ноябрьский пленум ЦК ВКП(б) принял решение о мобилизации 25 тысяч рабочих промышленных мероприятий на «колхозный фронт». Рабочих из столиц было явно недостаточно, чтобы разбудить черноземную деревню, поэтому областное руководство дополнительно рекрутировало рабочих из городов области.

Всего в ЦЧО на колхозное строительство к 10 февраля прибыло 2246 двадцатипятитысячников (из запланированных 2419 человек^[783]), из них московских рабочих - 1766, ленинградских - 192, из городов ЦЧО - 288^[784]. Помимо «двадцатипятитысячников», в деревне работало множество других посланных из города профессиональных кадров: агрономов, землемеров и т.д. В докладе И.М. Варейкиса Я.А. Яковлеву о ходе коллективизации от 2

марта 1930 г. упоминалось о 8 тыс. человек, посланных из города для работы в деревне ЦЧО^{[785] [786]}.

Сведения о специфике подбора рабочих бригад имеются в «Справке о посылке рабочих бригад в деревню по колхозному строительству и подготовке весенней сельскохозяйственной кампании на 13 марта 1930 г.» В орловскую деревню было послано 128 рабочих (в документе не указывается, за какой временной промежуток, но очевидно, это была «последняя волна»), 118 мужчин и 10 женщин. При отборе командируемых предпочтение отдавалось партийцам (56 человек) или комсомольцам (20 человек), а также имеющим производственный стаж. Старались посылать тех, кто был незнаком с тонкостями деревенской жизни, меньше сочувствовал крестьянам, а значит, легче и беспристрастнее мог бы осуществлять коллективизацию. Партийные структуры следили за отбором кадров, направляемых в деревню, чтобы туда не просочился «нежелательный и порой социально-чуждый» элемент. Тем не менее, среди посланных оказалось 9 осужденных за самогоноварение, растраты, недисциплинированность и т.д. В Змиевском сельсовете Свердловского района в старшем рабочей бригады Гурове местные жители узнали сына бывшего жандарма из крестьян Еропкинского сельсовета, пограничного со Змиевским, и заявили, что коллективизировать сельское хозяйство под его руководством не будут. Из командированных 7 рабочих было отозвано за присвоение кулацкого имущества, пьянство, дискредитацию советской власти и т.д. Помимо рабочих было направлено 64 счетовода и специалиста инженернотехнического персонала, но их «качественный состав» был неизвестен. В

справке также отмечается, что за все время кампании, то есть с декабря и до

811

начала марта, профсоюзы г. Орла послали в деревню около 2000 человек .

Помимо рабочих, активными проводниками «революции сверху» в деревне являлись работники административно-управленческого аппарата,

костяк которого составляли члены ВКП(б). В фондах государственного

архива экономики имеются автобиографии некоторых участников этого

812

движения . Для них характерны хронологическая путаница и противоречивость изложения. Обрывочность информации сочетается с отсутствием личностного начала, все изложение пронизано канцеляризмом, стремлением придать «правильность» своей автобиографии. Такая форма самопрезентации была обусловлена тем, что в советском обществе правильная биография была залогом определения классовой принадлежности

813

индивида .

Активная мобилизация работников разных звеньев советского и партийного аппарата, рабочих и молодежи на село поставила проблему взаимоотношений пришлых сотрудников и местной власти, что создавало напряженность и объективно порождало внутреннюю конкуренцию. Прибывшая в Анненский район Усманского округа агробригада из выпускников Воронежского сельскохозяйственного института встретила далеко не радушный прием. Руководителя агробригады на пленум райкома в день приезда не пустили^{[787] [788] [789]. Конфликт «свой - чужой» накладывался на противоречия отцов и детей. Старшее поколение недоумевало, почему так игнорируется их социальный опыт, но страдали от этого выяснения отношений в наибольшей степени крестьяне. Были случаи, когда местная власть дистанцировалась от «пришельцев», предоставляя им разрубать гордиев узел сельских недоразумений[790].}

Проблема взаимоотношений приезжих специалистов и двадцатипятысячников с местным руководством поднималась в письме направленного в Болховский уезд агронома К. Городецкого к Сталину весной 1930 г. С его точки зрения, в деятельности рабочих бригад и двадцатипятитысячников было много «неувязок, а подчас и прямого головотяпства», например, сплошь и рядом болховские бригадиры спорили с орловскими на глазах у населения: «кто кому помешал в работе». Он приводил пример отчаяния молодой двадцатипятитысячницы из Наро- Фоминска Колосковой, столкнувшейся с реальностью «болховской» коллективизации. Малограмотную девушку после приезда назначили председателем несуществующего колхоза, «сидела она недели две, получала распоряжения со всех ведомств, полные «угроз» и «трибуналов» и всего чего хотите. Как-то в сельсовете расплакалась от этой работы, сказав мне: «Помогите, Городецкий, здесь в тюрьму посадят ни за что ...»^{[791] [792] [793]}.

Но в большинстве случаев присланные из города коллективизаторы действовали очень жестко. «По-моему, нужно немного урезать демократию, а поставить вопрос ребром - или в колхоз, или за бортом и никакой помощи им не давать, как говорят, “желательно, но не обязательно”, в частности я взял такую линию в своей работе, - сообщал уполномоченный

Облколхозсоюза по Ровеньскому району Россошанского округа Борсанов в обком. - Я обнаружил, что демократия ни к чему не приводит и не создает

817

нужного нам роста» . Практически повсеместно «массовая работа» строилась на запугивании деревенских жителей. Крестьяне боялись не напрасно, среди арсенала репрессивных методов коллективизаторов было объявление отказывающихся вступать в колхозы крестьян врагами советской власти. Они могли быть осуждены по 58 ст. УК РСФСР как активные антисоветчики и контрреволюционеры. Правда, это использовалось не так часто, возможно, в силу низкой правовой культуры исполнителей.

Самой распространенной постановкой проблемы, пресекающей все

вопросы и возражения крестьян на собраниях, была следующая: «Кто

818

выступает против советской власти»? . В этой связи Л. Виола обращает внимание на очень важный аспект психологии организаторов и проводников коллективизации в процессе взаимодействия с крестьянством - персонификации власти. «”Советская власть” была своеобразным идолом для государственных и партийных работников, которые строили социализм во имя новых “богов”, новой веры, зачастую питая слепую ненависть или пренебрежение к крестьянству. Эта же идея становилась орудием личной власти для каждого чиновника, делая его олицетворением воли правительства. Она же служила законной ширмой, прикрываясь которой, официальные лица вели борьбу с оппонентами, когда были исчерпаны все методы убеждения»^[794].

Примеры угроз насилием содержатся в справке, подготовленной информационным отделом ОГПУ «Об административном произволе в связи со сплошной коллективизацией в ЦЧО», датированной «не ранее 5 января 1930 г.»^{[795] [796]}.

Отличительной чертой репрессивной практики коллективизации была ее децентрализация, выражавшаяся в том, что правом ареста злоупотребляли самые разные органы власти и группы лиц: «бригады по организации колхозов, бедняцко-батрацкие группы, сельские советы, уполномоченные по коллективизации, органы ОГПУ, партийные и советские работники всех уровней, милиция и т.д.» Грань между гражданским и преступным миром стиралась, в таких условиях неизбежно наступала криминализация сознания как арестованнных, так и исполнителей. Г.Г. Ягода в записке заместителю председателя ОГПУ С.А. Мессингу и начальнику Секретно-оперативного управления ОГПУ Е.Г. Евдокимову, свидетельствовал: «За это время арестовывали все “кому не лень”: и беднота, и УГРО, и все это вели к нашему уполномоченному, если последний не дурак, то он не принимал, дурак же все брал (Калуга, Острогожск и другие районы)». Ягода призывал

прекратить дальнейшие массовые аресты и «арестовывать только по делам и

821

бандам» .

Подтверждение слов Г.Г. Ягоды мы находим в докладной записке начальника Информационного отдела ОГПУ по ЦЧО Зедина, охватывающей период с декабря 1929 г. по 10 февраля 1930 г. 12 января 1930 г. в с. Засосном, Буденовского района Острогожского округа были арестованы и отправлены в районный административный отдел 30 человек с указанием, что «препровождаются кулаки и подкулачники». Уполномоченный РИКа Трунов, принимая арестованных в районный отдел милиции, написал свою резолюцию: «Посылаю арестованных, которых задержать на целый месяц - до окончания коллективизации». Среди арестованных была женщина с грудным ребенком, а также молодая сестра красноармейца, у которой дома остался один 70-летний старик. В тот же день в Буденовское РАО Острогожского округа была прислана из села Прилепы арестованная женщина, у которой дома остался грудной ребенок; «после двухсуточного заключения грудь у нее, от скопления молока распухла, ввиду чего ее направили в больницу». В Никитовское РАО ежедневно прибывало более 30

арестованных, в основном бедняков. В Буденовском районе за декабрь-

822

январь было арестовано уполномоченными свыше 500 человек .

Ш. Фицпатрик видит истоки такого поведения исполнителей в

823

разрушении большевиками правовой и судебной системы . По мнению Л. Виолы, такое отношение было результатом культурного конфликта, сущность которого «в глубоко укоренившихся предрассудках и стереотипах в отношении крестьянства», воспринимаемого большевиками в качестве

824

классового врага .

Руководители ЦЧО не любили, когда непопулярные среди крестьянства действия мотивируются необходимостью утверждения на селе советской власти, обрушивались за это с критикой на нижестоящих управленцев. Насколько правомерна была эта критика? В большинстве своем рядовые исполнители были людьми с низким уровнем общей и политической культуры, следующие конъюнктуре. Они не могли должным образом ^{[797] [798] [799] преподнести «игры в демократию», разворачиваемые на собраниях всех уровней сельского социума.}

В силу того что на местах имели слабое представление о сущности «массовой работы», примеры последней были крайне разнообразны, иногда даже комичны. Так, представитель ЦКК тов. Землячка на II областной конференции ВКП(б) ЦЧО (5-13 июня 1930 г.) вызвала смех в аудитории рассказом о коллективизации в Овсюнском сельсовете Красенского района Тамбовского округа. На попа местной церкви в порядке испытания была возложена обязанность провести сплошную коллективизацию по 4 обществам, у него даже взяли подписку о том, что он сагититует крестьян за

-> 825

2 дня .

Позицию центрального руководства в отношении регионального разгула репрессий демонстрирует оценка уполномоченных ЦК,

отправленных на места в феврале 1930 г. проследить, как идет коллективизация и «выполнение плана ссыпки семян». В ЦЧО был направлен М.И. Калинин. После возвращения из поездки по преуспевшим в показателях коллективизации районам он утверждал, что «не видел особого стремления гнуть, ломать, крошить». «Наоборот, - подчеркивал он, - я считаю, что на местах делают тот необходимый минимум ломки, без которого обойтись нельзя. И в этом отношении они поступают более правильно, чем иной раз

CCT~T 44 826

проповедует Правда » .

Партийные кампании в деревне зимой 1930 г. стали своеобразным испытанием деревенских коммунистов на прочность. Многие из них были вчерашними крестьянами, поэтому болезненно воспринимали ломку социально-экономического уклада сельской жизни. Порыв отчаяния с их

827

стороны выражался в резкой критике насаждения колхозного строя . Ответственный работник обкома И.Г. Бирн интерпретировал эти эксцессы как результат того, что «во многих организациях широко растет правый ^{[800] [801] [802] оппортунизм и примиренчество». Правым оппортунизмом, как болезнью, были заражены не только райкомы, но и целые окружкомы - Орловский, Острогожский и Тамбовский[803].}

Крестьяне, не желавшие вступать в колхоз, активно резали скот. 14 февраля 1930 г. Обком ВКП(б) ЦЧО направил на места постановление «О порядке обобществления средств производства в колхозах», чтобы упорядочить хаотичный процесс колхозного строительства и «немедленно приступить к практическому проведению типового устава артели». Секретарь обкома И.М. Варейкис предлагал проявить максимальную гибкость при обобществлении продуктивного скота, используя широкую общественную подготовку в первую очередь среди крестьянок^[804].

Как признавался сам И. М. Варейкис в докладе о ходе коллективизации, мероприятиях по ликвидации кулачества и подготовке к весеннему севу в ЦЧО от 2 марта 1930 г. наркому земледелия Я.А. Яковлеву, при обобществлении весьма спорной была проблема оценки товарности скота^[805]. Чтобы воспрепятствовать «хищническому истреблению» и распродаже скота крестьянами накануне вступления в колхоз, местные руководители доходили до полного запрета продажи скота и мяса на рынке. Это в свою очередь наносило ущерб горожанам как потребителям сельской продукции, поэтому запрет на продажу скота был частично снят, но только для колхозников.

Процесс обобществления материальных ценностей при вступлении в колхоз был крайне неорганизован, хаотичен, создавал почву для хищений и растрат. В сводке от 7 февраля 1930 г., составленной из писем лиц, посланных в деревню для проведения коллективизации, приводился отрывок из письма руководителя агробригады по Вейделевскому району Острогожского округа, в котором говорилось о том, что учет поступающих ценностей либо не ведется вообще, либо присутствует отрывочными сведениями на разных листах бумаги, расчетных книжек нет, расписки в получении денег не берутся, «деньги хранятся по карманам граждан, их собирающих». Из Тербунского района Елецкого округа руководство агробригады жаловалось на «большой недостаток в канцелярских принадлежностях». Члены правления колхозов и сельсоветов не могли произвести простую запись производственных мероприятий, не имели счетных книг, квитанций. Записи в крупном хозяйстве, где находилась агробригада, велись на клочках бумаги и хранились «у члена правления за

831

голенищем сапога» .

Примечательно, что в отчетах о коллективизации партийного руководства области в центр значились в основном показатели бурного роста колхозного движения, тогда как речи о внутреннем состоянии дел в новоиспеченных колхозах не было. Но в центре на это обращали внимание. Так, в «Справке Информационного отдела ОГПУ об организационных недочетах, перегибах и классовой борьбе вокруг колхозного строительства в ЦЧО по материалам на 1 февраля 1930 г.», подготовленной 19 февраля 1930 г., отмечался значительный «ряд недочетов и ненормальностей» во внутреннем состоянии колхозов. Колхозники обобществляли скот и инвентарь крайне неохотно, сдавая в колхозный фонд, в первую очередь, инвентарь, приобретенный за счет кредитов. К обобществленному скоту относились бесхозяйственно. Об этом явно свидетельствует тот факт, что в селе Карай-Салтыково Инжавинского района Тамбовского округа в колхозе «Первый путь женщины» без присмотра в поле оказались 500 пуд. корма оказались. За отсутствием кормов колхозники решили рабочий скот распродать или, в крайнем случае, раздать. Растрата и долг по кредиту отягощали ситуацию в колхозе. Колхозный инвентарь использовали нерационально, при этом бывшие владельцы старались заполучить его в единоличное пользование. Например, в колхозе «Гигант» Усманского округа просорушка была возвращена бывшему владельцу ее. Колхозники мало заботились о трудовой дисциплине и самовольно уходили на заработки. ^[806]

Кредиты тратили не по назначению. К примеру, в правлении колхоза «Муравей» (с. Большая Грибановка Борисоглебского округа) была обнаружена растрата в 500 рублей, что дало повод колхозникам отказываться от погашения кредита на сумму 5000 рублей. Коммуна «Новый мир» (с. Вячка Кирсановского района Тамбовского округа) потратила 1500 рублей

832

кредита на покупку кузнечного инструмента для постройки дома .

По мере того как процесс коллективизации ускорялся, усиливалось разбазаривание, выражавшееся в уничтожении скота. В январе-марте 1930 г. в ЦЧО крестьяне извели 25% крупного рогатого скота, 53% свиней, 55% овец и 40% кур^{[807] [808]}. Государственное давление и крестьянский протест слились в замкнутый порочный круг. Неорганизованность, половинчатость, а в отдельных местах и просто бюрократический фантом коллективизации не мешали местной власти праздновать триумф. Уполномоченный из Россошанского округа сообщал: «Работники блаженствуют успехом

сплошной коллективизации, а руководства колхозом нет, они хвастаются борьбой с кулаком, а громадные задолженности за кулачеством, дети кулаков в школе, и никто из кулаков за разбазаривание скота не привлечен»^{[809] [810]}.

Особенности проведения коллективизации зимой 1930 г. вместе со сложившейся практикой отчетности делают показатели коллективизации по партийным отчетам весьма относительными, но при этом они демонстрируют «бурю и натиск» со стороны местного руководства. На 1 января 1930 г. было коллективизировано 30,5% крестьянских хозяйств. Это притом, что по плану показатель коллективизации должен был составлять 5%. К концу января показатели еще увеличились. 26-27 января 1930 г. на очередной пленуме обкома ВКП(б) И.М. Варейкис привел средний процент

835

коллективизации по области - 43,5% . В докладе в Москву о ходе

коллективизации и мероприятиях по ликвидации кулачества в ЦЧО от 18 февраля 1930 г. Варейкис отмечал 73,6% коллективизации области, заявляя, что «сплошная коллективизация области будет закончена в основном в весеннюю посевную кампанию 1930 г.»^[811]. Областное руководство, таким образом, сократило срок коллективизации, определенный планом на 2 года, до полугода, или в 4 раза. Это решение вдогонку оформляло коллективизаторский порыв снизу и одновременно подстегивало отстающих функционеров. В результате некоторые окружкомы принимали решения завершить сплошную коллективизацию в два-три месяца, райкомы - в две- три недели, партийные ячейки - в 5-10 дней. На пленуме Острогожского окружкома, который лидировал в гонке, еще в декабре 1929 г., было вынесено решение коллективизировать округ к 15 февраля. В Дросковском районе Орловского округа за февраль 1930 г. уровень коллективизации возрос с 16% до 94%. В этом районе отличился Липовский сельсовет, где партийно-комсомольское собрание постановило закончить сплошную коллективизацию за 5 дней. Динамика коллективизации в ЦЧО выглядела пусть не так фантастически, но тоже весьма впечатляюще. П.Н. Шарова приводит следующие данные: показатель вовлеченности крестьянских хозяйств в колхозы с 5,9% в октябре 1929 г. увеличился до 33,7% к 10 января 1930 г., к 20 января он составлял 44,9%, к 1 февраля - 56,6%, к 10 февраля - 73,6%, к 1 марта - 85%^[812].

В докладе о ходе коллективизации в ЦЧО Я.А. Яковлеву 2 марта 1930 г. И.М. Варейкис отмечал, что к 20 февраля в колхозы объединились 85,9% хозяйств области: «Это означает, что к концу февраля первый этап работы, связанный с переходом к сплошной коллективизации, можно считать законченным». Очевидно, что материал был подготовлен до того, как вышла статья Сталина «Головокружение от успехов», датированная также 2 марта. При этом И.М. Варейкис признавал, что «все данные, поступающие с мест, обычно “приукрашивают” положение». Как пример «администрирования в колхозном движении» глава обкома приводил текст объявления,

размещенного в ряде мест в Давыдовском районе Острогожского округа: «Объявление. Настоящим доводится до сведения граждан с. Дерявное и д. Пустыни, что на основании распоряжения Давыдовского рика и райкома ВКП(б) с. Деревянное и д. Пустыни считается все население в колхозе. В трехдневный срок подать заявление в правление. В трехдневный срок, считая с 21 февраля. Указать причины нежелания. За уполномоченного рика Попов. Председатель колхоза Сальнев»^{[813] [814]}. Впрочем, встречались и другие, почти анекдотичные, объявления. Секретарь районного комитета партии

Таловского района Фролов рассказывал председателю Колхозцентра Г.Н. Каминскому о том, как окружная газета помогала в колхозной агитации. «Выпустят, например, такой плакат: “Товарищи, граждане, пересмотрите свои сундуки, не найдется ли у вас лишнего барахла, чтобы передать его в пользу воскресника”. Я этот лозунг снял, поехал на пленум окружного комитета и решительным образом навел на него критику». Примечательна

839

реплика Каминского: «Чтобы до сундуков не добрались» .

По сведениям Наркомзема РСФСР о ходе коллективизации в РСФСР на 1 марта 1930 г., колхозная статистика выглядела следующим образом. По данным ЦСУ к весне 1930 г. в ЦЧО насчитывалось 2020,3 тыс. хозяйств. На их базе было запланировано создание 5860 колхозов, а организовано 5876, или 100,3%. На 1 марта было коллективизировано 1749,7 тыс. хозяйств вместо намеченных планом 1090 тыс. хозяйств, или 160,5%. Процент коллективизации по области составил на 1 марта 86,6%. Обобществление пашни в колхозах составило 93,2%, обобществление скота в колхозах -

69,4%^[815].

Несмотря на то, что в разных партийных отчетах показатели коллективизации не совсем совпадают, они показывают недвусмысленную тенденцию всплеска активности регионального руководства. При этом усердие распространялось как на увеличение численности колхозов, так и на интенсивность обобществления средств производства, создание коммун с максимальным обобществлением жилых построек, мелкого инвентаря, птицы, скота. Так, в Калачеевском районе Россошанского округа из 26 колхозов 24 числились коммунами. Русско-Бродский район был сплошь «коммунизирован»: на его территории находились 3 коммуны размером 1826 тыс. га, в Ливенском районе треть всей коллективизированной площади

841

занимали коммуны в 55 тыс. га . Специальных инструкций из Москвы относительно формы коллективных хозяйств зимой 1930 г. не существовало (Примерный устав сельскохозяйственной артели был опубликован 2 марта), поэтому на местах решили действовать по максимуму.

Отрыв от реальности и стремление скорейшего воплощения фантазий большевиков относительно крупного производства проявился в «гигантомании», в образовании колхозов на территории в 100 тыс. га и больше. Они включали десятки населенных пунктов, несколько сельсоветов и даже районов, иногда с разным хозяйственным и бытовым укладом. В 1929 г. в области планировалось к концу 1930 г. организовать 200 таких гигантов с

842

общей площадью 621950 га . В Острогожском округе к 20 марта 1930 г. из 194 колхозов было 57 колхозов с площадью свыше 10 тыс. га. В Елецком округе размеры земельной площади колхозов составляли 18, 26 тыс., а

843

местами доходили до 55 тыс. га. Самые обширные объединения существовали в Белгородском округе. Так, в Чернянском районе существовали три из них с центрами в Чернянке (440 кв. км), в Ольшанке (320 кв. км) и в Вологове (200 кв. км). Эти гиганты прекратили свое существование в апреле-мае 1930 г. К концу мая средний размер колхоза в Острогожском округе сократился в 38 раз^{[816] [817] [818] [819]}. «Гигантомания» была

обусловлена тем, что в проекциях большевиков колхоз должен был принадлежать «миру крупного механизированного, социалистического

845

сельскохозяйственного производства» . В этом плане деревня в полной

мере испытала влияние индустриальных идей и концепций механизированного будущего.

Сначала создание огромных колхозов, а затем их неминуемый распад имели определенные социально-политические последствия: с образованием гигантов укрупнялись сельсоветы, а после их распада эти сельсоветы теряли свою административную значимость. Кроме того, большие объединения поглотили разветвленную сеть низовой сельской кооперации, которая с распадом этих колхозов оказалась удаленной от сел и деревень и больше не возродилась. Учитывая, что телефон и телеграф были диковинками в черноземной глубинке, а способ сообщения между населенными пунктами был невозможен без личного контакта при наличии плохих дорог, можно предположить, что управление «колхозами-гигантами» было формальным. Реальным было воплощение других иллюзий при переходе к новому обществу, лишенному религиозных предрассудков и

частнособственнических инстинктов, - отказ от церквей, рынков и базаров.

В восприятии большевиков церковь как оплот прежней жизни самим фактом своего существования препятствовала коллективизации. Поэтому зимой 1930 г. активизировалась антирелигиозная кампания. Изменение хозяйственного уклада было только началом «социалистической переделки», главным же ее объектом являлась «душа сельского населения»^{[820] [821] [822]}. Не случайно создание колхозов часто начиналось с символического закрытия церкви как основного культурного института традиционной деревни. Вот как освещала газета «Колхозник» празднование Первого мая в селах Кутилово и Максимовка: «Объединившись, обе деревни организуют летучий митинг. Школьники устраивают карнавал со знаменами, лозунгами. Вечером колхозники едут в Борисоглебку на открытие крестьянского клуба в бывшей

847

церкви» .

На селе запрещались религиозные праздники, у крестьян отбирались и сжигались иконы. По сведениям Орловского окружного отдела ОГПУ к 1 апреля 1930 г., действующими в округе оставалось 222 церкви, 36 было закрыто вышестоящими органами власти, 212 закрыто в связи «с местными потребностями», видимо, по инициативе местных властей, 82 церкви были засыпаны хлебом, 26 занято под учреждения культуры, со 110 церквей сняли

848

колокола .

В рамках антирелигиозной кампании проводились и т.н. очистки церквей. Содержание подобных акций раскрывает письмо орловского комсомольца В. Волкова, написанное 4 апреля 1930 г. брату курсанту Тульской совпартшколы: «В церкви под руководством секретаря комсомола мы убирали церковь. Нас он заставлял снимать иконы, и сам вскрывал могилы, и нас заставлял пробивать склеп покойника и с какой целью он вскрывал, мы не знали. Секретарь комсомола Малыгин перевернул престол и сбил крест с престола ...и плащаницу. Алехин Васька вскрыл. На собрании он нам говорил, чтобы к 23 февраля очистить церковь под клуб и поставить

849

кино» .

Стихийная коллективизация не могла не затронуть практику налогообложения. Напряженной зимой 1930 г. административный нажим осуществлялся и в сфере самообложения. По сведениям от 20 февраля 1930 г., крестьянам Орловского округа была спущена контрольная цифра 1145000 рублей, сходы же «приняли» 1167884 рублей: власть навязала деревне 102%

850

контрольного задания .

Таким образом, зимой 1929/30 г. коллективизация достигла апогея. Региональные руководители всех уровней форсировали темпы коллективизации в духе очередной политической кампании, не совсем понимая, что представляют собой колхозы. Приписки и организация «бумажных колхозов» фиксировались с самого начала и были хорошо ^{[823] [824] [825] известны центру. Но до определенного момента никакой реакции не следовало, что еще раз указывает на наличие политической импровизации в процессе коллективизации. В ходе ее проведения массовая общественная работа подкреплялась властным произволом и организованным насилием, что во многом обусловливалось спецификой ударной коммунистической работы, низким образовательным и культурным уровнем проводников этой политики, маргинальным наследием гражданской войны, а также отношением большевиков к крестьянам как к людям «второго сорта». Хлынувшая в деревню волна коллективизаторов встретила недружелюбный прием не только со стороны крестьянства, но и от местного руководства. Процесс коллективизации и раскулачивания, отданные на откуп функционерам, вышел из-под контроля Москвы зимой 1930 г., спровоцировав мощную волну крестьянского недовольства[826] [827] [828].}

Интенсивность коллективизаторов по всем направлениям вызвала шквал крестьянских возмущений. На II областной партийной конференции ЦЧО (5-8 июня) отмечалось, что из 43 тыс. крестьянских жалоб, направленных в Наркомат РКИ, 20% исходило от черноземных крестьян. Из них 50% жалоб приходилось на Козловский, Тамбовский и Елецкий

852

округа . Местами крестьянское возмущение выливалось в активные антиколхозные выступления. С 17 декабря 1929 г. по 14 февраля 1930 г. по области было зафиксировано и отражено в партийных документах 38 массовых выступлений с 15170 участниками. Из них 6 выступлений в Острогожском округе, лидировавшем по показателям коллективизации, были

853

ликвидированы при помощи вооруженной силы .

Противодействие крестьянства заставило центральное руководство отступить, что было очевидно из статьи И.В. Сталина «Головокружение от успехов», вышедшей в свет 2 марта 1930 г. В этот же день вышел Примерный устав сельскохозяйственной артели, в котором были изложены основные принципы организации общественного хозяйства в деревне. Основной формой производственного объединения крестьян признавалась сельскохозяйственная артель, в которой обобществлялись лишь основные средства производства - земля и рабочий скот. Предусматривалась сдельная оплата труда и учет всех форм выработки членов артели.

Примечательно, что в ЦЧО к тому моменту, когда только появилась инструкция из центра о сути обобществления (с весьма размытыми критериями) уровень коллективизации, по отчетам, достигал 85%. Это еще раз демонстрирует огромную долю политической импровизации в деле социалистического преобразования деревни. Запуская механизм коллективизации, центральное руководство уже вдогонку, по факту, вносило в него коррективы. Ограничивающим условием воздействия в данном случае выступала сама деревня, принимающая или отталкивающая преобразования. Когда в центре осознавали размах крестьянского сопротивления, то понимали, что дальше давить нельзя, и отступали, прощупывая «почву».

10 марта на места было разослано постановление ЦК «О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении», которое ориентировало на создание артелей и возвращение крестьянам обобществленной птицы, коров, мелкого скота, приусадебной земли. От местной власти требовалось «прекратить в какой бы то ни было форме насильственную коллективизацию», исправить «ошибки», допущенные при

854

«раскулачивании», отменить массовое закрытие церквей . Власть признавалась во многом, но далеко не во всем. Основополагающие факты бесправия, заключающиеся в размытости критериев кулацких хозяйств и неправомерности репрессий по отношению к ним как к преступникам, обходились стороной. Не подвергались сомнению магистральные принципы деятельности партии в деревне - коллективизация и раскулачивание. «Перегибы» были максимально сведены к распространенным методам ^[829] действий низовых исполнителей, а также к проявлениям их самодеятельности и неподчинению центру. Популизм данной акции должен был, с одной стороны, успокоить крестьянство, с другой, - вернуть контроль центра над ситуацией в регионах, утерянный в ходе стихийного раскулачивания и коллективизаторства с явным «комбедовским» уклоном.

2 апреля в закрытом письме ЦК ВКП(б) «О задачах колхозного движения в связи с борьбой с искривлениями партийной линии» вся вина за перегибы объяснялась провокацией контрреволюционных элементов, а также влиянием «правых». Местное руководство получало презумпцию

невиновности. Вместе с тем, руководство ЦЧО критиковалось за форсирование темпов коллективизации, которую оно предполагало

855

закончить уже к весенней посевной кампании 1930 г. Это должно было заставить региональных партийцев почувствовать еще большую зависимость от Москвы.

Примечательно, что первое нарекание за форсирование темпов коллективизации секретари окружкомов получили не от Сталина, а от Варейкиса уже 28 февраля 1930 г. на совещании секретарей окружкомов ВКП(б). Стенограмма совещания демонстрирует, что осознание

ошибочности заданных темпов было одновременно и признанием потери контроля над ситуацией на местах^{[830] [831] [832]}. В итоге мартовские директивы ЦК отчасти были на руку областному руководству, поскольку возвращали ему контроль над ситуацией.

857

Реакция на местах была неоднозначной . В орловской глубинке новый поворот осмыслили не сразу, а через неделю-две после выхода сталинской статьи. О развале колхозов говорится в директивном приложении к протоколу Бюро ОК ВКП(б) от 17 марта, из которого следует, с одной стороны, признание справедливости обвинения местных властей со стороны

Сталина, с другой, - стремление подкорректировать свои действия, пойдя на

858

временную уступку крестьянству, но не отказываясь от конечной цели .

Это касалось и церковной политики. Закрытие церквей временно было приостановлено, некоторые были даже возвращены общинам (в Орловском округе из 294 закрытых церквей после директивы открыто 52 церкви, а церкви, используемые как амбары, освобождались от зерна и передавались

859

общинам ). Но антицерковная пропаганда не прекращалась и широко освещалась в печати. Например, в тамбовской газете «Колхозник» была рубрика «Уголок безбожника», в которой наиболее агрессивные выпады совершались на крупные христианские праздники. 5 апреля 1930 г., в преддверии Пасхи, была опубликована статья с символическим названием «В поход на бога», заканчивающаяся призывом к объединению атеистов: «Развращающей деятельности религиозно-сектантских сект нам необходимо противопоставить свою организованность и сплоченность. В поход на бога!»^{[833] [834] [835]}. 10 апреля 1930 г. «Колхозник» освещал план проведения

антипасхальных дней в Тамбове. 19 апреля в клубе бюро ячейки Союза безбожников планировался «суд над богом», 20-го - «антирелигиозный карнавал», 21-го - антирелигиозный вечер^[836]. Пасха клеймилась как «праздник пьянства, рабства и невежества»^[837]. Традиционному празднованию противопоставляли спартакиады или трудовые будни в духе соцсоревнования. В деревне Ново-Александровке решили засеять «безбожную десятину».

В пасхальные дни 1930 г. в деревне Тамбовке был проведен антирелигиозный карнавал, закончившийся митингом с такой резолюцией: «В ответ на травлю нашей страны церковниками во главе с папой римским усилим социалистическое строительство. Пасхальные дни превратим в трудовые дни. Увеличим ряды Союза воинствующих безбожников»^[838]. В резолюции примечательно искажение заявлений папы римского Пия XI, осудившего в феврале 1930 г. христианские гонения в СССР. 19 марта 1930 г. он отслужил мессу в поддержку преследуемых католиков, осудил репрессии против священников, что было воспринято в Москве как объявление «крестового похода» против СССР. В провинции сразу стали интерпретировать это явление как «капиталистическую угрозу» и использовали как повод для ответной антирелигиозной кампании. Газета «Колхозник» объявила социалистическое соревнование по сбору средств на постройку эскадрильи «Наш ответ папе римскому»: сотрудники редакции сами внесли 5 рублей 50 копеек и «вызвали» ряд должностных лиц округа для продолжения акции. Свою лепту в борьбу с капиталистическим миром во главе с папой римским решили внести крестьяне села Тамбовки. Они обязались посеять гектар в фонд эскадрильи «Наш ответ папе римскому», вступить в ряды Союза воинствующих безбожников, работать на пасху и собрать деньги на транспортную колонну^[839]. Очевидно, что вся эта «антипапская» истерия местного масштаба преследовала цель консолидации населения вокруг власти на антирелигиозной почве. Идея борьбы против «наглой провокации и травли СССР капиталистами» (цитата из резолюции собрания села Тамбовки) использовалась для борьбы против местных священнослужителей и церкви как важнейшего института крестьянской жизни, служившего препятствием к раскрестьяниванию деревни.

И все эти процессы разворачивались на фоне самокритики после сталинской статьи. Орловские коммунисты «извращением» называли начало строительства колхозов с закрытия церквей, оскорбление чувств верующих, устройство в христовой плащанице кормушки для свиней^[840]. В Орловском Окружкоме пришли к выводу: «Мы не коллективизировались»^[841].

«Метание стрел» в адрес окружных и районных работников вызывало у некоторых праведный гнев, что видно из стенограммы II областной партийной конференции в июне 1930 г. Представитель Курского округа тов. Жужжалов вину за «перегибы» перекладывал на областное руководство: «Я думаю, дело не только в слепой деревенской практике, дело не только в том, что деревенские коммунисты малограмотные, ... а дело в том, что установка наших вышестоящих парторганизаций была не совсем верна (я имею в виду Областной комитет партии)». Рассказ Жужжалова о коллективизации в Курском округе вызвал оживление и бурную реакцию в зале: «Куравский, секретарь Курского окружкома, на совещании секретарей заявил, что теперь задача практического укрепления колхозов. Мы это поняли. Только уезжаем 14 февраля, получаем телеграмму - срочно обком требует сообщить, сколько коллективизировано? Я говорю на 50%. О, товарищи, вы отстали, надо 75%. Если бы аппарат наш не действовал так, не было бы безобразий. Я тогда прямо сообщил, думая, не попасть бы в правые оппортунисты (смех), написал т. Исаеву, что к 20 марта будет 90% (смех). И представьте себе, вышло 100% (смех). 100% потому, что у нас было назначено сразу несколько учредительных съездов (15-16-20 февраля), и вот с 20 февраля даем сведения 100% (Куравский: ты дал 105%) (смех). Нет, это не я. (т. Рябинин: сколько

867

осталось сейчас? Осталось 7% (смех)» .

На конференции примечателен эпизод с участием главы Тамбовского окружкома Галустяна, который в декабре 1929 г. обратился к Яковлеву с просьбой включить округ в район сплошной коллективизации. В своем выступлении Павловцев отмечал: «У нас еще нехорошая привычка, которая заключается в следующем: если приехал в Обком, то старается втирать очки или т. Варейкису или Бирну и т.д. (тов. Галустян: Это ты по себе судишь?) Думаю, что тов. Галустян втирал очков не меньше! Я считаю, что это положение надо признать и исправить. С места: “Сам исправь!”»^{[842] [843]}.

Объектом самокритики стали раздутые показатели коллективизации. 11 марта в «Коммуне» была опубликована статья «Головокружение в Таловой», об «особенностях» местной статистики: количество коллективизированных хозяйств было увеличено в 3 раза (с 32% до 96%), а обобществление скота - в 4 раза (с 11% до 41%)^{[844] [845]}.

В реакции местных партработников поражает, как быстро большинство из них признали «перегибы» и горячо раскаялись. Такие повороты были неизбежной составляющей политической конъюнктуры и происходили от несовпадения целей коллективизации и способов ее официальной презентации.

После сталинской статьи началась «полоса покаяний». В обкоме сразу вспомнили о постановлении от 22 февраля «Об ошибках Россошанского окружкома». Опираясь на него, можно было заявить, что в ЦЧО работа по исправлению допущенных ошибок началась в феврале - тоже своеобразный показатель скорости. Весеннее раскаяние шло в зеркальном отражении с зимними успехами в области коллективизации: первыми разоблачались округа с самыми высокими процентами. 12 марта осуждению подвергся Таловский район Борисоглебского окружкома. 18 марта обком разбирал

положение дел в Острогожском округе. 28 марта состоялось партийное собрание в Воронеже, на котором партийная столица ЦЧО присоединялась к борьбе с искривлением партлинии. 30 марта дошла очередь до

Раненбургского района Козловского округа, первый секретарь которого был снят с работы за закрытие рынков. Наконец, последним, согласно сложившейся традиции покаяния, выработанной еще партийными чистками и кампаниями по самокритике в 1920-е гг., 7 апреля призналось в ошибках

870

бюро обкома ЦЧО . При этом Варейкис, подобно Сталину, не упустил возможности «приструнить» нижестоящих управленцев, сравнивая

нежелающих исправлять перегибы с кулаками^[846].

У местных организаций весной 1930 г. в отчетах центральному руководству наряду с показным моментом раскаяния присутствовал не менее показной момент прозрения: в «Предварительных материалах о колхозном строительстве в ЦЧО» Союза Сельскохозяйственных коллективных союзов, направленных в Колхозцентр 19 мая 1930 г., события до марта 1930 г.

872

назывались «игрой в коллективизацию» .

По неполным сведениям НКВД РСФСР, к началу июня 1930 г. к судебной и административной ответственности за «перегибы» в ЦЧО было привлечено 3275 человек. Однако большинство рядовых исполнителей не понесли вообще никакого наказания или отделались выговорами и снятием с должности.

Пробуксовка в процессе коллективизации заставила власть в очередной раз на повестку дня поставить вопрос о работе с беднотой. В начале 1930 г. количество бедняцко-батрацких групп незначительно уменьшилось. На 1 февраля 1930 г. числилось 319 групп с 3290 бедняками. На 1 мая 1930 г. насчитывалось уже 375 групп с общей численностью 5014 человек. Правда, сведения подали только 8 районов округа. Нельзя сбрасывать со счетов и другой фактор - успешные отчеты с мест о почти 100% коллективизации (до начала реакции в округе на статью Сталина), когда необходимость в группах

873

бедноты отпадала автоматически . 1930 г. внес неразбериху в работу с группами бедноты. Окрыленные успехами коллективизации (вернее, собственными отчетами о проделанной работе), создатели колхозов слабо представляли перспективы работы с группами бедноты. Как писала инструктор Колхозцентра Юдина: «Один из области велел распустить группу, а другой из района велел создать группу из всей бедноты колхоза»^{[847] [848] [849]}.

О работе с беднотой энергично заговорили, когда новоявленные колхозы стали сыпаться после «Головокружения от успехов». Секретарь Орловского ОК ВКП(б) Котляр в письме к районным секретарям от 17 марта 1930 г. называл бедноту «палочкой-выручалочкой» низовых организаций на

875

селе в деле коллективизации .

Согласно директиве от 1 мая 1930 г., в колхозах при выборных органах должны были создаваться группы бедноты. В уцелевших колхозах созданные группы бедноты были небольшими (в среднем 10 человек), но важными организациями. Их собрания должны были активизировать неорганизованную бедноту и подготавливать ее для участия в общегражданских собраниях. К 20 апреля 1930 г. в колхозах ЦЧО бедняки и батраки составляли 49,9%, из них 51,3-69% являлись на собрания, из которых 63,3-81,8% - выступали. Такая активность бедноты использовалась в социально-политических акциях^{[850] [851] [852]}. Пример возросшей общественного интереса бедноты приводила инструктор Колхозцентра П. Томаш-Польская 15 июня 1930 г. в «Материалах обследования групп бедноты в Старо-

877

Юрьевском районе Козловского округа ЦЧО» .

После создания колхозов необходимость работы с группами бедноты отпадала, хотя власть и настаивала на ее продолжении до закрепления колхозного строя. Согласно постановлению XVI съезда ВКП(б) (26 июня - 13 июля 1930 г.), в обязательном порядке группы бедноты должны были организовываться при ТОЗах. А в сельхозартелях, как более прогрессивных коллективных объединениях, они создавались в виде исключения, когда этого требовали условия данной артели. Работа с беднотой в артелях должна была вестись в общем порядке путем проведения собраний бедноты, а также систематического вовлечения бедняков наряду с середняками в работу производственных совещаний колхозов, то есть, по логике партийных функционеров, уровень общественного сознания колхозников должен быть выше, чем у крестьян, и процессы социальной дезинтеграции (выделение и обособление бедняков в качестве привилегированной группы) должны были смениться интеграцией в новый колхозный социум.

На практике работа с беднотой продолжала все традиции политической кампании периода «борьбы за хлеб». По сообщению инструктора Колхозцентра ЦЧО Г.Е. Горшунина в Колхозцентр СССР от 2 августа 1930 г., отсутствие партийного руководства массовой работой было характерно для всех округов ЦЧО. Настроения местных партработников выразил один из членов Знаменской партячейки Орловского округа: «Пусть на ладони вырастет шерсть, тогда и буду проводить массовую работу»^{[853] [854] [855]}.

Однако в отличие от 1927-1929 гг., летом 1930 г. были видны результаты работы с беднотой. Как сказал один из присутствующих делегатов на II областной конференции, «было бы нелепо думать, что мы

879

загнали 85% крестьянства в колхозы насильно» .

В ЦЧО уровень коллективизации, по одним данным, сократился с 83%

880

в марте до 18% в мае, по другим, с 85% до 15,8% . Это была общая тенденция: уровень коллективизации к концу лета 1930 г. снизился почти на две трети, составив 21,4% по СССР и 19,9% по РСФСР^[856]. Временное отступление от намеченного курса со стороны власти было не только в факте признания сокращения колхозов, но и в процессе восстановления в правах неправильно раскулаченных крестьян. Своеобразная «крестьянская

амнистия» привела к тому, что в 11 округах ЦЧО на 25 мая было восстановлено в правах 32583 раскулаченных середняцких хозяйства^{[857] [858]}.

Резкое сокращение уровня коллективизации произошло в основном за счет «бумажных» колхозов. Покинуть колхоз оказалось не так просто, часто при подаче заявлений крестьяне сталкивались с гневной реакцией местных управленцев: поданные заявления рвали на глазах крестьян и бросали в печку. Такие примеры приводятся в докладной записке инструктора

883

Колхозцентра от 1 апреля 1930 г. Уполномоченный Колхозцентра по ЦЧО Суровягин в своем отчете 30 апреля 1930 г. сообщал в Москву, что газету со статьей Сталина имел почти каждый крестьянин, «платили по 5 руб. за

884 о

номер», а многие местные руководители статью даже не читали . Здесь большевики столкнулись с последствиями продвижения печати в массы. Тираж передового издания ЦЧО «Коммуна» вырос с 18000 экземпляров в 1928 г. до 55 тысяч в июне 1930 г. Тираж областной «Крестьянской газеты» и окружных массовых газет вырос с 84000 до 434000 экземпляров, а общий тираж газет области вырос за это время с 148000 до 714600 экземпляров. В этом наращивании темпов издательского дела партийное руководство было мотивировано лозунгом: «Дать миллион экземпляров газет для ЦЧО». Одновременно с тиражами увеличивалась численность рабселькоров с 27000 до 76660 человек^{[859] [860] [861]}. Судя по всему, знакомство крестьян с печатью не очень обрадовало местных управленцев весной 1930 г.

Казус, свидетельствующий о полной дезориентации сельских жителей, описывала тамбовская районная газета «Колхозник». После распространения слухов о том, что старухам в колхозе будет жить плохо, их будут бить

плеткой и выгонять на работу, одна пожилая женщина подала заявление о

886

выходе из колхоза, несмотря на то, что в колхоз не вступала .

Несмотря на то, что многие деревенские жители покинули колхозы весной 1930 г., пагубное влияние самого процесса коллективизации уже давало о себе знать. Вышедшим крестьянам, особенно тем, у кого согнали скот и обобществили инвентарь и землю, не просто было приспособиться к новым условиям, вернее, они оставались не у дел, часто без земли и скота, в канун сева. При этом никто не снимал ответственности за налоги и хлебозаготовки осенью. В этих условиях многие опять возвращались в колхозы, где, как им казалось, маячила государственная поддержка. Характерными для этого времени являются два заявления, поданные в правление Калачеевского района маломощным середняком Е.К. Краснолуцким. В заявлении от 7 мая он писал: «Прошу исключить меня из членов артели с моим семейством, так как не желаю быть членом артели». Через 10 дней единоличной жизни он понял, что «що хуже и знову подав

887

заявление» о вступлении в колхоз .

Одним из самых острых вопросов выхода из колхоза было возвращение обобществленного имущества. Местные руководители требовали от центра не реагировать на крестьянские требования возращения земли^{[862] [863] [864] [865]}. Колхозное правление не спешило возвращать землю, обращение в суд мало помогало. Из инструктивного письма Гражданской кассационной коллегии Верховного суда РСФСР по делам, связанным с выходами крестьян из колхозов от 6 октября 1930 г. видна позиция руководства в этом вопросе: «Артель - не проходной двор, и нельзя в любое время брать из колхоза рабочий скот, с/х

889 -г,

инвентарь и проч.» . В лучшем случае крестьянину могли отдать его

имущество по окончании хозяйственного года, и только ту его часть, которая не вошла в неделимые фонды колхоза. Меткое сравнение этому подобрал С.С. Маслов: «Колхоз походил на крысоловку: в него попадали хозяйственно живые члены, а выбирались и выбрасывались из него только хозяйственно

890

мертвые» .

Помимо земельных противоречий распад формально организованных колхозов повлек за собой шлейф разнообразных проблем. Инструктор Колхозцентра 15 июня 1930 г. сообщала о ситуации с контрактацией в СтароЮрьевском районе Козловского округа. В январе в районе посредством административных мер был создан «гигантский» колхоз, от имени которого был заключен договор на сплошную контрактацию. В марте новообразование рассыпалось, потребовалось заключение нового договора. Крестьяне обратились к местному администратору Шишову о денежной компенсации за сданный ими семенной материал, на что он ответил: «Свои люди - сочтемся». В ответ на общем собрании крестьяне не только отказались от контрактации, но и сняли с повестки уже принятый вопрос о

891

сельхозналоге .

Показное покаяние местных управленцев перед начальством не означало признания ошибок перед сельскими жителями, чьи хозяйства, а часто и судьбы были изломаны действиями местного руководства. На II областной конференции ВКП(б) ЦЧО представитель Россошанского округа приводил пример поведения партячейки, которая вместе с сельсоветом при восстановлении раскулаченных середняков заявила им публично: «...Хоть и районная и окружная власть вас восстанавливает, но мы все же будем вас считать кулаками, хотя мы возвращаем вам ваше имущество. Взгляд на вас

892

мы не изменим» .

Временное отступление партии в марте 1930 г. было вызвано необходимостью успокоить бунтующую деревню и обеспечить по мере возможности нормальные условия для сева. Финансирование весенней посевной кампании шло преимущественно по линии социалистического сектора. По данным 12 районных сельхозкредитных товариществ Орловского округа, на 1 мая 1930 г. было выдано 722658 руб. кредитов социалистическому сектору (из них 570521 руб. - колхозам) и только 20757 единоличным хозяйствам (в основном, бедноте, освобожденной от уплаты налога - 19335 руб.)^{[866] [867] [868]}.

Власть придавала огромное политическое значение проведению первой колхозной весны. Размеры коллективного сева в области резко сократились в марте, поэтому облисполком призывал расширить его до 18%, называя это «решительным ударом по кулаку и агентуре». Подобное продолжение атаки на «ветряные мельницы» со стороны государственных органов свидетельствовало о том, что политическое мифотворчество опосредовало реальность и короткое «прозрение» после статьи Сталина, а также восстановления в правах к 15 мая в 11 округах ЦЧО 32583 неправильно раскулаченных хозяйств не помогало.

Посевная кампания находилась под патронажем правительства. Еще в феврале 1930 г. с этой целью в ЦЧО был направлен М.И. Калинин. Он совершил визит в отстающие по севу (хотя и опережавшие по коллективизации) Россошанский, Борисоглевский округа, посетил Таловский район. Для проведения весенней посевной кампании был задействован и рабочий актив. В деревню ЦЧО было направлено около 15 тысяч рабочих из Москвы, Ленинграда, Воронежа, Орла и Тамбова^[869]. В официальных

документах говорилось о том, что передовые силы города с готовностью могут поднять отсталую деревню. И.М. Варейкис заявлял:

«Социалистический город ныне действительно на деле стал руководителем нашей деревни. В этом кроется одна из предпосылок наших успехов в области колхозного строительства»^[870].

Однако в провинциальной среде противопоставление передового города и отсталой деревни весьма условно. Ведь процесс урбанизации, который шел в начале ХХ в., напоминал скорее аграризацию городов. Рабочих в таких городах, как Орел, Тамбов, Курск и др., нельзя считать пролетариатом по марксистской классификации. Они не успели порвать связи с сельским окружением, были во многом зависимы от него экономически, схожи с ним традиционными представлениями и ментальными установками, наконец, опутаны родственными отношениями. Случаи ухода мужчин на заработки в близлежащий город с оставлением семьи в деревне были не редкость. Таким образом, в культурном ландшафте черноземной провинции противопоставление города и деревни на тот момент было искусственно и условно. Вместе с тем этот «поход за коллективизацию» вполне вписывался в логику социального раскола населения по различным критериям и выделения «целевых групп». С этой целью в колхозах стали создаваться по образцу промышленности ударные бригады из передовых колхозников, комсомольцев, активной молодежи, женщин.

Во время противоречивой колхозной весны 1930 г. как центральное, так и местное руководство много сил потратило на то, чтобы развивать появившиеся в 1929 г. в разгар коллективизаторского всплеска организационные формы. Например, практику социалистического соревнования теперь использовали для проведения сева. В ЦЧО в соревнование по севу включилось 30% колхозов и 40% колхозных кустовых объединений^{[871] [872]}. Контроль за проведением сельхозработ осуществлялся в виде различных смотров. В Тамбовском округе с 5 по 15 апреля прошел смотр готовности к посевкампании, затем - смотр организации труда в

897

колхозах, с 15 апреля по 15 мая - смотр общественного питания и т.д. Мы видим, что на деревне был сфокусирован весь опыт проведения в духе «бури и натиска» политических кампаний, что было знакомо большевикам еще со времен Гражданской войны.

С самого начала функционирования колхозной системы обнаружилась тенденция идеологического взбадривания в условиях внеэкономического принуждения. С этой же целью использовались и старые языческие обряды, связанные с началом сельхозработ: пробный выезд в поле старались сделать праздничным с музыкой, песнями и красными знаменами. Вместо прежних сельских сходов, регламентировавших ход весенних работ, стали проводиться производственные совещания, составляться производственные планы. Правда, по словам И.М. Варейкиса, составление производственных планов шло «крайне неудовлетворительно». К началу весны только 28-30% колхозов имели планы, большинство из которых представляли собой «сложную, запутанную схему часто совершенно ненужных расчетов» и были непонятны для крестьянина^[873]. В итоге разрушенный прежний общинный механизм производственного планирования и организации сельхозработ в созданных наспех колхозах не был заменен на новый.

Наиболее эффективный отклик социалистические призывы находили в молодежной среде: «Характерным для настоящего колхозного сева является то, что основные работы сева вынесли на своих плечах колхозная молодежь и

899

подростки при неполном участии взрослого населения» .

Местным руководителям после потери кредита доверия со стороны крестьянства было трудно удерживать колхозы и организовывать коллективный сев. Кроме того, на местах отступление от форсированного строительства было не равномерным, степень его глубины определялась многими факторами: сопротивлением крестьянства, гибкостью руководства, состоянием крестьянского социума и его противоречиями. К тому же вдруг отказаться от действенной репрессивной практики, когда масса вооруженных посланников из города уже привыкла вершить судьбы крестьянства, было невозможно, поэтому некоторые села в период сева находились почти на «осадном положении». Об этом сообщал в обком 1 апреля 1930 г. уполномоченный Гостев. В Давыдовском райкоме дежурит отряд партийцев и комсомольцев «наготове с винтовками». Крестьяне не желали коллективно сеять, а индивидуальные выезды крестьян в поле райком и рик не допускали, «т.к. район 100% коллективизирован». В селе Почепском уполномоченный проводил беседу с 50-60 крестьянами о добровольности коллективизации. В это время подъехал отряд вооруженных людей во главе с секретарем райкома ВКП(б) и начальником милиции, последний приказал «подготовить фураж к совместному выезду в поле и забрать сортовые семена, тут же приговаривая, мы заставили село-колхоз Дрокино выехать вместе, а там было волнение, и

900

вас заставим, и тут же двух человек арестовали» .

О том, что подобные случаи были не единичны, свидетельствует справка ОГПУ от 10 мая 1930 г. о перегибах в работе по коллективизации, ^{[874] [875] допускаемых отдельными низовыми работниками с 5 по 10 апреля 1930 г.: «В отдельных селах, уполномоченные, дабы “исправить” допущенные недочеты и окончить подготовительную работу к севу в срок, объявляют село на военном положении и предлагают все мероприятия проводить “в 24, в 48” часов. Отмечены случаи, когда с целью удержания в колхозах бедноты и середняков, работники низового сов. аппарата производят аресты подавших заявление о выходе, как за “срыв коллективизации”»[876].}

Практику привлечения военных к участию в хозяйственной жизни деревни можно вполне считать отголоском Гражданской войны. При этом присутствие военных носило не обязательно карательный характер, иногда они выполняли контролирующие и мобилизационные функции. Газеты Тамбовского райкома ВКП(б) «Колхозник» 5 апреля 1930 г. сообщала: «Чтобы проверить готовность организации и колхозов к севу, легкая кавалерия в конце марта сделала налет на села Жариково и Граждановку»^[877].

Итоги первой колхозной весны подводились 5-8 июня 1930 г. на II областной партконференции ЦЧО. Партийные рапорты об успехах коллективизации были гораздо скромнее, чем в январе-феврале. В мае 1930 г. в области насчитывалось 5004 колхозов, объединявших 326,1 тыс. (15,8%) крестьянских хозяйств и 1692,8 тыс. га (16,3%) посевных площадей. Но областное руководство нашло, за что себя похвалить: эти результаты были выше наметок пятилетнего плана^[878]. Местное руководство отчитывалось также увеличением посевной площади и стоимости средств производства колхозов. При этом для увеличения разницы показателей при сравнении точкой отсчета выбирались колхозы 1928 г. Но вплоть до второй половины 1929 г., периода форсированного коллективизаторства, колхозы были только по форме, а не по сути социалистическим единицами в деревне. Мотивы и практика их создания были продиктованы личной или кооперативной выгодой, поэтому большинство из них в дальнейшем претерпели реорганизацию или были распущены как лжеколхозы. Но для украшения партийной статистики показатели их развития активно использовались в 1930 г. Оптимизм регионального руководства не разделяли в центре, о чем свидетельствует телеграмма И.В. Сталина И.М. Варейкису о необходимости форсирования весеннего сева от 9 июня 1930 г. Генсек телеграфировал: «С окончанием сева у Вас неблагополучно. Остается засеять свыше 800 тыс. га. Каковы Ваши перспективы насчет выполнения плана сева, что думаете предпринять для форсирования сева?»^[879]

В мае 1930 г. в области насчитывалось 5,7% коммун, 76,3% артелей, 17,3% ТОЗов. Большинство из них имели неделимые фонды: 91,1% коммун, 83,6% артелей, 73,3% ТОЗов. Доля неделимых фондов в основных фондах колхозов составляла 76,6% в коммунах, 51,1% в артелях, 58,7% в ТОЗах^[880]. Средний колхоз объединял 65,4 хозяйства с посевной площадью 295,6 га и со стоимостью основных средств производства 10900 руб. При этом, несмотря на рапорты об успешном обобществлении, сохранялись индивидуальные посевы в колхозах. Например, на 1 июня 1930 г. насчитывалось 66,3% объединений с индивидуальным посевом (включая озимый клин). На один колхоз приходилось 88,7 га индивидуального посева, или одна треть, один двор в среднем самостоятельно обрабатывал 1,4 га. 18,6 % колхозов имели рабочий скот в индивидуальном пользовании, в среднем на один колхоз приходилось 15,8 единиц индивидуального рабочего скота. Большинство колхозов, 69,9%, использовали только тягловую силу рабочего скота. Производство велось, главным образом, обобществленным рабочим скотом и крестьянским инвентарем. Машинная база колхозов на 1 июня 1930 г. была еще очень слаба. Только 17,8% колхозов имели тракторы, 9,7% - локомобили, 63,2% - уборочные машины, 58,1% - молотилки. 14% всей двигательной силы колхозов приходилось на тракторы и локомобили, но из-

за недостаточной технической подготовленности населения 11,2% тракторов бездействовали^[881].

Оценить итоги первой волны коллективизации ЦЧО в сравнении с другими районами можно также на основании материалов Наркомзема, Колхозцентра и статистического сектора Госплана СССР, которые подготовили развернутую справку к XVI съезду ВКП(б) 1 июля 1930 г. Динамика коллективизации в регионе представала в следующем виде: в 1927 г. - 0,6%, в 1928 г. - 1,2%, 1929 г. - 3,2%, к 1 июля 1930 г. - 15,1%^[882]. Мы видим, что данные, вошедшие в официальные сводки центра, гораздо скромнее тех, которыми отчитывался председатель обкома ЦЧО. Согласно официальным сведениям, и по проценту коллективизации крестьянских хозяйств, и по проценту коллективизации озимых и яровых посевов к общему посеву (17,6% в 1930 г.) ЦЧО находилась на предпоследнем месте в европейской части СССР (включая Украину), опережая только Московскую область. В ЦЧО насчитывалось 6 районов сплошной коллективизации с 1 МТС, показатель коллективизации составлял в них 84,3%.

Коллективизированные хозяйства ЦЧО в середине 1930 г. на 8% были представлены СОЗами, на 86% - артелями и на 6 - коммунами. Мы видим расхождение около 10% по количеству товариществ, в сравнении с данными, приведенными Шаровой. А вот средние размеры колхоза идентичны: он состоял из 65,4 крестьянских хозяйств, имел посевную площадь 295,6 га и 10,9 тыс. рублей основных средств производства. 19,2% колхозов имели число хозяйств как в обычном населенном пункте. Конечно, эти общие цифры по области имели существенные колебания по округам. Так, например, в колхозах Орловского округа в одном колхозе состояло в среднем 120 человек, а размер неделимого капитала составлял 8,7 тыс. руб.^[883]

После стихийного приписывания крестьян к колхозам следующим шагом руководство считало «производственное укрепление колхозов», которое собственно и обернулось обобществлением орудий и средств производства колхозников. Поэтому важнейшим показателем коллективизации была степень обобществления внутри колхозов. Для колхозов ЦЧО обобществление посевов увеличилось с 49% в 1928 г. до 83,3% в 1930 г.; рабочего скота с 14,9% до 93,2%; коров с 6,8% до 15%. Эти показатели серьезно расходятся с данными Шаровой, особенно в пункте об обобществлении посевов. Особое внимание обращалось на образование неделимых фондов. Неделимые капиталы летом 1930 г. были у 82% колхозов. В среднем эта доля составляла 7,3 тыс. руб. на один колхоз. Неделимый фонд в колхозах составлял 61%. Больше половины колхозов (55,3%) получили неделимые капиталы от раскулачивания. Доля фондов от раскулачивания в неделимом капитале составила 28%. Данные о тракторной и машинной базе колхозов полностью совпадают со сведениями П.Н. Шаровой. В справке отмечается, что только 16,9% колхозов ЦЧО были связаны с МТС, при этом в весеннюю посевную кампанию МТС обслужили 17,4% колхозов^[884].

Основная масса колхозов ЦЧО по сравнению с другими регионами была бедной. Здесь был самый большой процент (8%) объединений со стоимостью средств производства до 1000 рублей. По другим районам европейской России этот показатель колебался от 0,8% на Нижней Волге до 3,6% на Северной Кавказе, на Украине бедных колхозов насчитывалось 4,1%. 22,9% колхозов обладали средствами производств на сумму от 1000 до 3000 руб., 4,6% - от 3000 до 15000 руб., 13,4% - от 15000 до 63000 руб., 1,4% - от 63000 до 127000 руб., 0,5% - свыше 127000 руб. Основная масса колхозов во всех регионах, кроме ЦЧО, располагались в 3 и 4 группе в классификации по стоимости средств производства от 3000 до 15000 рублей и от 15000 до 63000 руб. Основная масса колхозов ЦЧО (67,5%) входила во вторую и третью группу, со стоимостью от 1000 до 3000 тыс. руб. и от 3000 до 15000 тыс.руб.

При этом процент задолженности по обобществленным фондам колхозов составлял 38,1%^[885].

Одним из важных вопросов колхозного производства было эффективное использование труда. Идеологи колхозного строительства предполагали, что рост производительности труда с использованием техники приведет к высвобождению значительного количества рабочей силы, что колхозное движение открывает огромные возможности для рационализации труда в сельском хозяйстве. Но в начале коллективизации это было делом неопределенного будущего. В справке отмечалось, что в представленных материалах вопросы организации труда «не получили надлежащего освещения». Дело было в том, что многие колхозы просто не дали сведений по вопросам использования труда. Причем процент не предоставивших сведений колхозов в ЦЧО был наибольшим - 56,7%. Те же, что сведения предоставили, обнаружили недоиспользование запасов своей рабочей силы в колхозном производстве. 8,4% колхозов Черноземья использовали труд колхозников менее чем на 25%, на 25-50% труд колхозников использовался в 22,7% колхозов, на 51-75% - в 18%, с отдачей 76-100% труда функционировало 50% объединений, 0,9% колхозов заявили о нехватке рабочей силы^{[886] [887]}. Таким образом, почти треть из зарегистрированных колхозов использовали свою рабочую силу меньше, чем наполовину. Что же касается отходничества, то по ЦЧО не было никаких сведений, по всей видимости, в регионе его учет не велся. Низкая производительность обуславливалась неопределенностью оплаты труда. Среди предоставивших данные колхозов (менее половины) имели и сдельную норму и тарифную сетку оплаты труда - 18,5%, только сдельную норму - 4,6%, только тарифную сетку - 27,1%, не ввели ничего - 49,8%. В справке отмечалось, что в УССР и

912

ЦЧО имеет место «значительная пестрота форм оплаты труда» .

Довольно слабо дело обстояло с политико-просветительными и культурно-бытовыми учреждениями в колхозах. Только 21,4% колхозов в регионе имели политпросветучреждения, 22,8% завели стенгазеты, 63,7% колхозов не имели ни учреждений, ни стенгазет. Согласно «Предварительным материалам о колхозном строительстве в ЦЧО» Союза сельхозсоюзов ЦЧО от 19 мая 1930 г., охват ликбезом неграмотных колхозников в возрасте от 16 до 34 лет составлял 70%, но посещаемость ликпунктов была чрезвычайно низка - до 22%. В области действовало 500 кинопередвижек, но «городские» цены на киносеансы отталкивали колхозников. Колхозы ЦЧО имели около 300 громкоговорителей, но половина из них бездействовала, так как колхозники просто не могли настраивать радиоволны. В целях просвещения колхозников были созданы 402 библиотеки, печатались тематические газеты и журналы (13 названий, около 300 тыс. экземпляров). Сельхозкооперация развернула издательскую деятельность в канун весенней посевной кампании. Большую часть изданий составляли брошюры на политические темы: «Лозунги 18 наименований», «Ответ т. Сталина колхозникам» и т.д. Много изданий касалось проблем колхозной организации: «Правила внутреннего распорядка в колхозах», «Организация и оплата труда», а также хозяйственной деятельности: «Брошюра об инкубаторах», листовки «Правила ухода за лошадьми»,

913

«Подсолнечник» и т.д.

В качестве активной формы популяризации колхозного движения использовались экскурсии крестьян в показательные колхозы. Весной 1930 г. было организовано 275 экскурсий, на 75 больше запланированных. В них приняли участие 5139 человек, в основном (80-90%) интерес проявили женщины, что вполне объясняется женским любопытством^{[888] [889]}.

Бытовое обслуживание в материалах учета характеризовалось двумя показателями: организацией дошкольных детских учреждений и созданием общественных столовых. В ЦЧО была зафиксирована их «исключительная необеспеченность»: 88,2% колхозов не имели ни детских учреждений, ни общественных столовых^[890]. Насколько эта сфера отставала от плановых показателей, видно из данных Союза Сельхозсоюзов ЦЧО. По сведениям 3 округов ЦЧО (другие, видимо, просто отсутствовали), к 19 мая 1930 г. были организованы 531 ясли вместо запланированных 2100 и 894 детплощадок вместо 5000^{[891] [892]}.

Особое внимание в сплошном обследовании колхозов уделялось колхозным кадрам. В руководстве колхозов преобладали бедняцко-батрацкие элементы деревни (батраков насчитывалось 4,1%) и рабочие (7,1%), составлявшие 53,7% членов правлений. Середняки в социальном составе правлений занимали 43,1%. 88,1% двадцатипятитысячников в регионе работали на руководящих должностях в колхозах. Женское участие в правлениях было представлено слабо - 8,3%. Количество членов и кандидатов партии в колхозах было незначительно - 2,3%, комсомольцев - немного больше - 3,5%. Но одной из самых слабых сторон кадровой обеспеченности была явная нехватка специалистов сельского хозяйства:

917

89,6% колхозов не имели агрономов, 54,9% не имели счетоводов .

Характерной чертой проводимой коллективизации было отсутствие компетентных колхозных кадров, поэтому реформирование деревни шло рука об руку с процессом обучения участников и руководителей колхозного движения. Основным инструментом повышения квалификации руководящих работников колхозов являлись различные курсы, при этом обучение колхозных кадров проводилось без содействия органов образования и учебных заведений. Поэтому программы обучения или отсутствовали, или приходили безнадежно поздно, преподавателей было недостаточно, к тому же уровень их квалификации был крайне низким. Продолжительность подготовки кадров составляла от двух недель до трех месяцев. К апрелю 1930 г. районные курсы подготовки прошли 65000 человек, в том числе 3503 руководителей колхозов, 2393 счетоводов, 7736 трактористов. Курсы были дорогой статьей бюджетных расходов на преобразование деревни: государство затратило на них за октябрь 1929 - март 1930 г. около 1,5 млн рублей (для сравнения объем кредитования колхозов ЦЧО за этот срок составил 10 млн 779 тыс. рублей). Помимо этого, просветительная деятельность вменялась в обязанность общественным организациям. Профсоюзы и шефобщества провели к тому моменту курсы колхозников, которые окончили около 40 тыс. человек. В социальном составе курсантов преобладали бедняки - 52,8% и середняки - 37,1%. Большинство курсантов, на которых власть рассчитывала как на «застрельщиков коллективизации», были молодые люди - 53% из них в возрасте до 30 лет^[893].

Таким образом, стремившиеся отличиться перед центром региональные руководители, невзирая на реальное положение дел, отрапортовали об окончании коллективизации в тот момент, когда под давлением крестьянства наметилось временное отступление в деле коллективизации. Но рефлексия местной власти после «Головокружения от успехов» была не так сильна, как готовность продолжать начатое дело, подкорректировав на короткое время методы борьбы с крестьянством. Во время первой колхозной весны 1930 г. обозначился круг проблем, который был актуален на всем протяжении колхозного строительства: адаптивная позиция местной власти, полностью лояльной центру, нежелание партии отказываться от принятого курса, производственная слабость навязываемых колхозов.

Новый виток коллективизации был связан с осенней посевной кампанией. Предполагалось, что благодаря коллективизации можно осуществить государственное планирование сельхозработ, которое будет намного эффективнее спонтанных крестьянских решений. Но дестабилизация аграрного производства, вызванная первой волной коллективизации и раскулачивания, сильно влияла на планы государства в сфере организации сельхозработ. Конкретные решения по развитию сельхозпроизводства региона откладывались, так как продолжала существовать неопределенность в системе земельного фонда колхозов из-за чехарды обобществления и крестьянских выходов из колхозов.

До осени хрупкое равновесие между крестьянством и государством сохранялось. Но спад коллективизации не устраивал сталинское руководство даже в краткосрочной перспективе. Опыт «борьбы за хлеб» 1927-1929 гг. показал, проблема хлебозаготовок и индивидуальное крестьянское хозяйство несовместимы. Накануне новой хлебозаготовительной кампании под угрозой срыва оказался проект форсирования тяжелой промышленности, принятый на XVI съезде партии летом 1930 г. В итоге партия нацелилась на организацию «нового колхозного прилива». При этом предполагалось сделать основной акцент не на административные методы, а на экономические и организационно-массовые меры воздействия на крестьянство. Экономические меры предусматривали резкое увеличение налогового бремени на единоличников с расширением и возможностью выработки на местах критериев кулацких хозяйств, а также увеличение плана хлебозаготовок в 1,8 раз.

1 сентября 1930 г. Политбюро ЦК ВКП(б) поставило на повестку дня вопрос «О директиве по коллективизации». 24 сентября было утверждено «Письмо ЦК ВКП(б) всем крайкомам, обкомам и ЦК нацкомпартий». Региональные организации критиковались за то, что они не сумели провести конструктивную работу по дальнейшему приливу в колхозы, заняли выжидательную позицию, пуская на самотек новый прилив, откладывая организацию новых колхозов до весны, ослабили наступление на кулака^[894].

Для ЦЧО подхлестывание центра было особенно актуально, так как область никак не могла восстановить радужной картины зимы 1930 г., а темпы коллективизации были намного меньше среднесоюзных. Она потеряла позиции лидерства в гонке за создание колхозов. К 1 июня 1930 г. средний показатель коллективизации по СССР составлял 24,4%, к 10 июля - 23,6%; по области этот показатель составлял к 1 июня - 15,7%, к 10 июля - 14,9%. Очень скромно выглядел в области и ожидаемый центром новый подъем колхозного движения. Процент коллективизации к 1 октября поднялся только до 15,1%, это притом что средний показатель по стране на 1 октября 1930 г. составлял 22,1%, а в ряде регионов он был значительно выше. Так, на Нижней Волге показатель коллективизации вырос до 37,4%, а на Северном Кавказе - до 53,6%^{[895] [896] [897]}.

Местным руководителям было сложно мириться с положением отстающих, поэтому, по примеру осени 1929 - зимы 1930 г., они развернули массовую политическую кампанию коллективизации, приурочив ее ко «Дню коллективизации и урожая» (14 октября). Опять мобилизовались все партийные и комсомольские организации, женский актив, советская общественность, выделялись новые организаторы. Все деревенские коммунисты, кандидаты и комсомольцы обязывались вступать в колхозы. Стоило части села войти в колхоз, как тут же в колхоз вербовалось все село или вовлекалась вся община. Ударники-колхозники на митингах премировались промтоварами, недоступными для присутствовавших

921

единоличников .

Широкое распространение получили инициативные группы: 22 июля бюро обкома обсудило вопрос об их организации, а в августе, по сведениям П.Н. Шаровой, в 140 районах ЦЧО их уже насчитывалось 3394. С 1 сентября

922

1930 г. по 1 февраля 1931 г. было создано 5999 инициативных групп . Данные Колхозцентра выглядят несколько скромнее, чем цифры, приводимые в советской историографии: в середине сентября в области

923

насчитывалось 1067 инициативных групп^[898]. (По сведениям инструктора Колхозцентра Юдиной от 6 сентября 1930 г., многие из них существовали только на бумаге, и состояли они из служащих сельсовета и районных работников, не имеющих отношения к крестьянству)^{[899] [900]}. Эти группы должны были проводить конференции и выступать основой для создания колхозов. За период сентября-декабря 1930 г. ими было создано 47% колхозов.

На базе колхозного актива создавались вербовочные бригады. Импульс их создания, как правило, приходил извне: под влиянием приезжего уполномоченного ячейка объявляла себя ударной, и разворачивалась бурная деятельность. Весьма показательна ситуация, описанная в докладе инструктора Колхозцентра П. Томаш-Польской от 9 октября 1930 г. После приезда в Александровский сельсвовет Россошанского района инструктор связалась с секретарем ячейки Ильченко по поводу организации нового прилива в колхозы. «Тов. Ильченко сразу заявил, что сейчас, мол, идут хлебозаготовки и проч., коллективизацией некогда заниматься. Я ему резко заявила, что за такое отношение к делу коллективизации ему райком будет кости ломать, что такое отношение квалифицируется как оппортунизм на практике и что как секретарь ячейки он при таком отношении может только

925

вредить делу» . На следующий день было созвано бюро ячейки совместно с

партийным, комсомольским и колхозным активом, где проштрафившийся секретарь ячейки «держал себя положительно в отношении коллективизации и выступал ударно». Вся парторганизация сельсовета была задействована в процессе создания вербовочных бригад. От имени вступающих в колхозы единоличников было сформулировано и отредактировано инструктором Колхозцентра воззвание ко всем единоличникам ЦЧО.

Было решено создать специальные женские вербовочные бригады, которые расписывали прелести колхозной жизни среди единоличниц. Например: «В колхозе “Вперед”, “Борьба”, «Шевченко” колхозницы пользуются 2-х недельным отпуском до и после родов. Первые две недели после отпуска назначаются только на легкие работы и т.д.».

В Жердевском районе, по сообщению инструктора Колхозцентра Юдиной, райком максимально упрощал задачу, выдвинув лозунг «Каждый колхозник должен завербовать двух не колхозников»^{[901] [902]}. На местах стали применять новые агитационные средства адресного воздействия. В Березовском районе пионеры единоличникам с. Хвощеватки разослали письма, на которых с одной стороны была информация о собрании, с другой надпись: «В нашем колхозе на человека приходится 1р. 50 коп. в день. А

927

сколько зарабатываешь ты?» . Власть, используя различные методы

агитации за колхозы, играла на материальных интересах крестьян, готовила для них ловушку. Колхозы создавались для выкачивания хлеба в закрома государства, но при этом крестьянам объясняли, как будет расти их собственный доход, хотя в случае с колхозами это в принципе не предполагалось, по крайней мере, в период индустриализации.

Это видно при сравнении отчуждаемой продукции до вхождения в колхоз и после. Приведем в качестве примера материал обследования инструктора Колхозцентра тов. Шишковой совместно с сотрудниками экономического статистического сектора Облплана ЦЧО Ивановым и Малевичем колхоза «Волна революции» Токаревского района

Борисоглебского округа ЦЧО с 1 по 6 июня 1930 г. Для статистического анализа был выбран хорошо производственно оснащенный коллектив. В качестве критерия товарности (вернее, вынужденной товарности) были взяты средние объемы хлебозаготовок на одно хозяйство до вступления в колхоз и после. Если до вступления в колхоз в среднем 1 хозяйство по заготовительным ценам 1929 г. сдавало продукции на 124 руб. 14 коп., то в 1930 г. в статусе колхозного оно сдало продукции на 411 руб. 54 коп., более, чем в 3 раза^[903]. (При этом, конечно, административный фактор не учитывался).

Сравнение доходности крестьянских хозяйств до и после вступления в колхоз приводится и в информационном сообщении Облколхозсоюза Колхозцентру от 20 ноября 1930 г. По сведениям Корсаковского РКС, колхозник (бедняк) Торгунов, вступивший в колхоз «Красная Новь» в 1930 г., получил 150 рублей дохода, тогда как в 1929 г. в результате индивидуального хозяйствования его доход составлял 61 руб. В том же колхозе бедняк Морозов заработал 184 руб., что почти в 2 раза превышало его доход как единоличника (94 руб.). Тербуновский РКС сопоставил доходы семьи коммунаров и единоличника. В коммуне «Герой труда» семья коммунара из 6 едоков при 2 трудоспособных получила 482 р. 10 коп., в то время как середняк из того же сельсовета Пухов И.В. получил доход в размере 223 руб.^[904] Местная печать также подключилась к иллюстрации экономической выгоды вступления в колхозы. «Курская правда» 24 октября 1930 г. писала, что члены колхоза «Зорино» получают в два с половиной раза больше, чем единоличники. В Дмитриевском районе в районной газете «Коллективист» 25 октября 1930 г. агроном Лазарев утверждал, что доход коммунара Маркина увеличился с 530 руб. 55 коп. до 641 р. 70 коп. после его вступления в «Парижскую коммуну»^[905].

Материалы были предоставлены районными колхозсоюзами без пояснений критериев выборки хозяйств и типичности приводимых примеров. Поэтому использовать их для выведения закономерности повышения доходов в колхозах не совсем правомерно. Здесь важно другое: стремление доказать единоличникам преимущества колхозной жизни при помощи экономических показателей, демонстрируя важность увеличения дохода, несмотря на то, что совсем недавно крестьянство клеймилось партийными теоретиками за мелкобуржуазный характер, а в период «борьбы за хлеб» повышение дохода крестьянского хозяйство неминуемо вело к налоговому переобложению и причислению к кулакам.

Для агитации широко использовались массовые мероприятия. 1

октября был объявлен Днем ударника. В Алексеевском сельсовете Россошанского округа его использовали как повод для приема новых колхозников. С этой целью был устроен народный праздник с привлечением единоличников окружающих деревень. «Гвоздем программы» было

премирование отличившихся колхозников. «Каждый премированный

вызывался на высокую трибуну, под звуки оркестра музыки давалась краткая характеристика его как лучшего колхозника и тут же давалась премия: ботинки, сапоги, костюм, большой теплый платок, отрез на платье или костюм и т.д. Премирование произвело огромное впечатление на массу колхозников. После премирования колхозники говорили: “Кабы мы знали,

931

что так будут награждать, да прославлять, мы бы день и ночь работали”» .

(В дальнейшем опыт с премированием будет широко использоваться в масштабах области. Так, для премирования в день коллективизации и урожая

932

в октябре 1931 г. областной фонд выделит 60 тыс. руб.) . В Песковском

районе колхоз «Красные Пески» провел слет 8 колхозов, который постановил организовать «массовые обозы смычки». 100 ударников отправились обозами с гармошкой и флагами в близлежащее село для проведения сева и организации колхоза. Обратно обоз вернулся в составе 130 подвод. Во время его встречи организовали «митинг смычки». После митинга ударники «рассыпались по селу и завербовали 50 хозяйств».

Для популяризации вступления в колхоз создавались специальные бригады агитаторов - «красные сваты». Колхозники Пушкарского сельсовета Суджанского района организовали три бригады «красных сватов», которые разбили село на 3 участка, ходили по домам единоличников и проводили индивидуальную вербовку. Среди сватов были не только молодые парни и девушки, но и пожилые колхозники. При этом, как отмечал информатор, «особенно ценную работу проводят старики и старухи»^{[906] [907] [908]}.

Крестьяне неоднозначно реагировали на работу вербовщиков. В докладе инструктора Колхозцентра отмечается, что большинство

единоличников высказывалось таким образом: «Посмотрим еще, мы не против колхоза, а выжидаем». Но были и противники вступления, мотивировавшие свой отказ семейными обстоятельствами: «У меня много детей, баба все время с хозяйством будет возиться, мало будет на семью трудодней». Встречались и такие заявления со стороны единоличников: «Вот сначала волов продам, потом пойду в колхоз»^{[909] [910]}. Крестьяне боялись реставрации помещичьего хозяйства: «Хотя и хороши ваши колхозы, но мы туда не пойдем, так как это панское хозяйство». В Лебедянском районе крестьяне не давали вербовщикам ни хлеба, ни ночлега: «Не будете кормить, скорее уедут». Выступали против колхозов и отдельные представители общественных организаций. В Валуйском районе председатель сельсовета всем уполномоченным, работающем на селе, дал указание не говорить о коллективизации, «иначе сорвется хлебозаготовка».

Часто в адрес вербовщиков сыпались обвинения и угрозы со стороны крестьян. Для такой, вполне предсказуемой, реакции населения советская власть давно придумала формулу: «кулацкая агитация». Например, россошанских вербовщиков местное население встретило негативно: «Нашей

935

бригаде подкулачники предложили убраться или будем убиты» . На

деревенскую активистку, сотрудничавшую с бригадой, было совершено нападение.

В Центрально-Черноземной области за период с октября по декабрь 1930 г. около 120 тыс. крестьянских хозяйств вступили в колхозы^[911]. Таким образом, кампания лета-осени 1930 г. по вовлечению крестьян в колхозы отличалась большей структурной организованностью и эксплуатацией идеи проявления крестьянской инициативы. Это отчетливо перекликалась с уралосибирским методом хлебозаготовок 1929 г. Партийными стараниями по стимулированию колхозной заинтересованности (что, разумеется, не исключало, ставших традиционными насильственных методов) с большим трудом был увеличен процент коллективизации в ЦЧО к 20 ноября 1931 г. до 19,3%)^{[912] [913]}.

Импульс новому витку наступления на крестьянство под знаменем коллективизации дал декабрьский 1930 г. Пленумом ЦК, и последовавшая за ним третья сессия ЦИК СССР в январе 1931г., утвердившие «контрольные цифры» коллективизации на 1931 г. для всех регионов страны. Для зерновых районов устанавливалась планка 80%, что означало «завершение в основном

938

сплошной коллективизации и ликвидацию кулачества как класса» .

ЦК ВКП(б) 20 января 1931 г. принял постановление «О развертывании производственной агитации и массовой работы в связи с подготовкой к весенней посевной кампании»^[914]. Постановление предписывало местным партийным организациям организовать «мощный прилив в колхозы», повысить темпы коллективизации в соответствии с декабрьским пленумом ЦК.

Как и в ситуации с «новым методом» хлебозаготовок 1929 г., инициатива создания колхозов должна была идти снизу, от самих колхозников. После постановления Колхозцентра СССР от 29 декабря 1930 г. старые колхозники (удивительно, когда они успели стать таковыми, видимо, первый год коллективизации считался солидным стажем) должны были объединяться в бригады в целях оказания помощи единоличникам при создании колхозов. Мы видим, что вновь был задействован инструментарий массовой работы.

С 5 января по 5 февраля 1931 г. в ЦЧО был провозглашен месячник коллективизации, в период которого развивались апробированные в ходе хлебозаготовок формы массовой агитации - «колхозный буксир», «красные сваты» и др. В деревню хлынула очередная волна городских пришельцев. Но в отличие от предыдущих волн, она наполовину дополнялась колхозным активом. Так, с декабря 1930 г. по апрель 1931 г., по данным на 126 районов области, на месячник коллективизации и подготовки сева было мобилизовано 16595 человек, из них партактива - 1782, комсомольцев - 2747 человек, профактива - 3891, специалистов (агрономов, счетоводов и т.д.), включая студентов, - 973, колхозников-активистов - 7202. Кроме того, на осуществление мероприятий в деревне, которые некогда были основными крестьянскими занятиями (например, сев), а теперь проводились под строгим патронажем государства, было мобилизовано более 80% районного актива - 12500 человек. Таким образом, ориентировочное число работников, находящихся в деревне с целью коллективизации и подготовки сева,

r\ Γη г\ Q 940

составляло 27-28 тыс. человек .

В отстающие районы направлялись бригады, в среднем по 15-20 человек, которые осуществляли социальный заказ на просвещение деревни в целом. В состав таких бригад входили наряду с пропагандистами и политпросветработники, киномеханики, сотрудники театра, журналисты, врачи, агрономы, юристы и т.д. В деревнях стали проводиться семейные вечера колхозников с единоличниками, вечера вопросов и ответов по колхозному строительству и т.д. В период с декабря 1930 г. по 20 марта 1931 г. было организовано 9688 инициативных групп, из них 6953 группы влились в колхозы. К 20 марта 1931 г. в ЦЧО работало 8211 вербовочных бригад, включавших 57717 колхозников. Зимой 1931 г. стала практиковаться переброска колхозников для обмена опытом, активизирующая

горизонтальную мобильность колхозного движения. По плану было намечено перебросить 21715 человек, но к марту удалось переместить в 3 раза меньше - 7085 колхозников^{[915] [916] [917]}. В январе 1931 г. обком партии объявил

942

ленинский призыв в колхозы .

Массовая пропаганда выливалась в созыв различных собраний, съездов, слетов. По накатанному сценарию партийной практики районные съезды сменялись областными. 8-12 февраля 1931 г. в Воронеже состоялся областной колхозный съезд с участием более 500 представителей колхозов, принявший решение продлить месячник коллективизации до 1 марта, что позволяло улучшить колхозную статистику. На очередном пленуме обкома ВКП(б), проходившем 14-15 февраля 1931 г. подытоживали его успехи: на 1 января в области насчитывалось 8741 колхоз, а к 1 февраля - 9840 колхозов. Высокие показатели, правда, применяемые чуть с большей осторожностью,

943

возвращали к практике предыдущей зимы .

В конце января - первой половине февраля 1931 г. в информационных сводках Колхозцентра, облколхозсоюзов, уполномоченных докладывать о ходе коллективизации и подготовке к весеннему севу, преобладали позитивные оценки. Местным руководителям хотелось поскорее отчитаться о выполнении постановления ЦК. На волне «нового подъема» июньский (1931 г.) Пленум ЦК ВКП(б) резюмировал: «завершена коллективизация в основных зерновых районах», а «колхозное крестьянство уже превратилось в центральную фигуру земледелия». Завершить же сплошную

944

коллективизацию в стране следовало не позже весны 1932 г.

В действительности, с начала сева 1931 г. темпы коллективизации снизились и продолжали падать, особенно в период уборочной кампании и хлебозаготовок. В справке ОГПУ от 16 июля 1931 г. отмечалось, что в «северных районах ЦЧО (Данковский, Раненбургский, Лев-Толстовский и др.) темпы коллективизации еще недостаточно высоки, причем по многим селам этих районов нет роста колхозов и не ведется никакой работы по

945

коллективизации» .

Тем временем на местах продолжались «перегибы и искривления». Инструктор ЦИК СССР, направленный летом 1931 г. в Сосновский район ^{[918] [919] [920]}

Центрального Черноземья проверять крестьянские жалобы Калинину, констатировал: «По своему характеру и глубине ошибки превосходят даже ошибки 1929-1930 гг.»^[921] Об этом сообщалось и в спецсправке Секретнополитического отдела ОГПУ «О недочетах в колхозном строительстве по Центрально-Черноземной области» от 16 июля 1931 г.^[922]

В докладной записке об обследовании ЦЧО инструктора Президиума ВЦИК Л. Гусева от 30 сентября 1931 г. отмечалось, что к хозяйствам, не желающим вступать в колхозы, применялись меры административного воздействия: раскулачивание, лишение избирательных прав, применение 61 ст. УК и т.д.^{[923] [924] [925]} В Поповском земельном обществе «ура-коллективизаторы», по определению Гусева, нашли верного союзника в лице местного учителя Атюльского, который так проводил разъяснительную работу с крестьянами: «”Подымай руки, кто против завершения сплошной коллективизации, кто против решения июньского пленума ЦК партии”. Тишина. “А ну-ка, подымай руки, кто за сплошной колхоз в нашем земобществе” Подняли руки трое, уже состоявших в колхозе. “Значит, мое предложение проходит. Против нет”, - умозаключил Атюльский, создал комиссию по оценке имущества, которая сейчас же после собрания, несмотря на ночное время, отправилась обобществлять скот у всех единоличников. Атюльский, окрыленный успехом, напился пьяным, стал бить стекла в первых попавшихся домах, стучал в двери, требуя немедленного вывода скота. Отобрали 60 лошадей, свели в общественную конюшню, поотрезали

949

хвосты» .

Комиссия ВЦИК установила, что в 1931 г. крестьяне ЦЧО направили 350-400 тысяч жалоб на издержки проведения коллективизации, увеличение

950

плана сдачи зерна и т.д.

Вместе с тем нельзя сказать, что все местные управленцы применяли жесткие административные, а иногда и криминальные методы при организации колхозов. Некоторые из них попросту бездействовали, игнорируя организацию нового притока в колхозы. Отдельные работники даже противодействовали коллективизации, облагая середняков, пожелавших вступить в колхозы, твердыми заданиями по хлебозаготовкам. В деревне Полибино Данковского района члены сельсовета, выделенные в бригаду по коллективизации, во время обхода домов вместо вербовки крестьян проводили контрагитацию: «Не ходите в колхоз, пусть раскулачивают, все равно колхозы существовать не будут». Смятение, растерянность, отказ от проведения коллективизации советскими и партийными работниками встречались и Ранненбургском районе ЦЧО. К сожалению, документы не содержат количественной информации о способах такого противодействия официальной линии, чтобы судить о масштабах этого явления, а не о том, что оно носило прецедентный характер в отдельных селениях^[926].

Стараниями местных партийцев уровень коллективизации в отстающей от союзных показателей ЦЧО повысился до намеченного пленумом обкома в феврале 1931 г.^{[927] [928]:}

Динамика колхозного роста (в %) в первой половине 1931 г.

(Источник: Колхозное строительство в СССР. М., 1931. С.13).

22 мая на заседании пленума ЦЧО торжественно отмечалось: «Будучи одной из наиболее отсталых в экономическом и культурном отношении,

953

ЦЧО ныне уже встала в ряды передовых районов Советского Союза!» . Это

был своеобразный итог социалистического натиска на аграрный сектор страны в целом. Коллективизация привела регионы страны к хозяйственной нивелировке, позволив за счет снижения общего производительного потенциала выбиться в лидеры некогда отстающим областям. Этому способствовала и манипуляция различными критериями успеха, при которой абстрактные цифры коллективизации (местами еще формальной) подменяли производственные показатели.

Создаваемые наспех, при помощи жестокости и насилия колхозы распадались: как только ослабевало давление извне, крестьяне спешили их покинуть, несмотря на проведенный сев. Летний период был не лучшим для переходов, однако в справке ОГПУ зафиксировано 104 выхода по 7

954

районам .

«Новый подъем» коллективизации, о котором грезили в центре, стал спадать осенью. С конца года начались массовые выходы крестьян из колхозов, набирало силу антиколхозное движение, однако активного масштабного крестьянского сопротивления, как весной 1930 г., не было. Содержание сводок ОГПУ, постановлений обкомов резко изменилось по сравнению с началом года, но механизм «нового подъема колхозного движения» был раскручен на полную мощность и подкреплен пропагандой.

2 августа 1931 г. вышло постановление ЦК ВКП(б) «О темпах дальнейшей коллективизации и задачах укрепления колхозов», где были определены новые сроки коллективизации страны. ЦЧО была отнесена к районам второй очереди, где завершить коллективизацию предполагалось в 1932 г. Областное руководство отрапортовало о состоянии дел в августе: 65 районов (Россошанский, Льговский, Таловский, Свердловский и др.), где было коллективизировано 68% хозяйств, признали завершившими сплошную коллективизацию; 47 районов (Орловский, Белгородский, Острогожский и др.) с процентом коллективизации около 60% сочли близкими к завершению коллективизации; 43 районам (Тамбовскому, Усманскому, Кирсановскому и т.д.) предписывалось увеличить темпы коллективизации^{[929] [930]}. При этом созданные колхозы находились под «тщательным наблюдением», о чем свидетельствует «Информационная сводка и анализ районов еще не завершивших сплошной коллективизации от 10.09.1931 г.». Среди районов, давших сведения в областной центр, были выделены такие категории: районы, давшие отсев, - 4; стабильные районы - 13; районы, давшие

-i o956

незначительный прирост, - 13 .

Местные партийцы уверяли центр в успешном проведении нового этапа колхозного движения. По данным обкома, на 1 декабря 1931 г. в области уровень колхозного строительства достиг 70,2% (средний показатель по СССР составил 62,2%), и сплошная коллективизация сельского хозяйства

957

была в основном завершена . При этом колхозная статистика на местах по- прежнему строилась на случайных, непроверенных сведениях выезжавших на места уполномоченных и инструкторов, а также на стремлении преувеличить успех в отчетах.

Реальность не совпадала с радужными проекциями регионального руководства, о чем наглядно свидетельствует спецсправка Секретнополитического отдела ОГПУ «О ходе коллективизации и массовых выступлениях крестьянства в 1931 г. - в январе-марте 1932 г.», подготовленная в апреле 1932 г. Относительно ЦЧО приводились следующие показатели коллективизации. Выходы из колхозов в начале 1932 г., по оценке ОГПУ, «не принимали широких размеров»: в феврале было зафиксировано 247 выходов, в марте - 731. Но при этом динамика коллективизации была отрицательной. По данным Областного земельного управления, за период с 1 октября 1931 г. по 20 марта 1932 г. количество коллективизированных хозяйств сократилось на 36046, процент снижения составил 1,8%, с 70,2% до 68,4%. При этом оговаривалось, что полномочный представитель ОГПУ «относит в основном снижение за счет уточнения цифр коллективизации». Это обстоятельство свидетельствует, что весной 1932 г. еще были такие пережитки, как «бумажные» колхозы, но даже с ними процент

956

957

ГАВО. Ф. 1439. Оп.4. Д.67. Л.59-61. Шарова П.Н. Указ. соч. С. 229.

коллективизации не дотягивал до 100%. Среди почти трети не вовлеченных в колхозы крестьян набирало темпы «неорганизованное отходничество и отказ от сева». Под этой формулировкой в документе, скорее всего, скрывалось бегство единоличников из деревни. В 25 районах ЦЧО, было зафиксировано 526 случаев, когда единоличники отказывались от сева. Больше всего «отказников» было зарегистрировано в Добринском, Льговском и Новохоперском районах. Сведения о неорганизованном отходничестве фрагментарны по районам, но тенденция роста очевидна. В январе из 7 районов области ушли 1150 хозяйств, в феврале-марте, по данным 11 районов, деревню покинули около 2 тыс. хозяйств. Одновременно по 58 районам было зарегистрировано 1244 случая отказов единоличников от земли и посева. В Суренском районе общее собрание единоличников отказалось принимать посевное извещение.

Несмотря на негативные тенденции, партийное руководство ЦЧО отчитывалось об успешном выполнении решений июньского 1931 г. пленума ЦК ВКП(б), о завершении в основном сплошной коллективизации сельского хозяйства в области в 1931 г. или не позже весны 1932 г. В центре считали коллективизацию состоявшейся, если в районе было коллективизировано от 68% до 78% крестьянских хозяйств и от 72% до 97% крестьянских посевных площадей. ЦЧО едва «переступила» этот барьер, натянув необходимые 68% коллективизации хозяйств и 72,2% колхозных посевов^[931]. Одновременно с завершением коллективизации было объявлено об окончании ликвидации кулачества как класса.

Следует согласиться с Р. Дэвисом и С. Уиткрофтом, которые считали оптимизм центрального руководства по поводу завершения коллективизации преждевременным: «Через несколько месяцев аграрный кризис камня на камне не оставил от этого оптимизма. Успешная кампания коллективизации не привела к созданию жизнеспособного сельского хозяйства»^[932].

4.3.