1. Историография

В конце 1940-х - первой половине 1950-х гг. появляются обобщающие

21

исследования . Первой крупной монографией по проблемам коллективиза-

22

ции была работа экономиста М.А. Краева . Исследования до середины 1950х гг., оставаясь в рамках идеологической догмы, опирались на небольшой круг источников, отличались выборочностью проблематики,

поверхностными обобщениями, слабостью доказательной базы. Как правило, они не анализировали, а иллюстрировали события, в том числе, на примере ЦЧО^[23]. Таким образом, первый этап историографии отличался схематизмом, ортодоксальностью и единообразием оценок коллективизации.

Ситуация в советской историографии изменилась в связи с «оттепелью» в середине 1950-х гг. Благодаря привлечению новых документов шло постепенное преодоление концептуальной ограниченности «Краткого курса ВКП (б)». В работах этого периода расширяется проблематика, предпринимаются попытки переосмыслить ряд вопросов истории социалистических преобразований в деревне. В монографиях историка Ю.А. Мошкова, экономистов А.А. Барсова и В.Н. Яковецкого анализировалось сельскохозяйственное производство в годы первой пятилетки^[24]. В книгах И.Е. Зеленина и С.П. Трапезникова были сделаны акценты на «решающий этап сплошной коллективизации» в масштабах страны^{[25] [26] [27]}.

Историки-аграрники обратились к региональным аспектам

26 r

социалистического переустройства сельского хозяйства , стали писать об

27

ошибках и перегибах в коллективизации , связанных с личностью Сталина, тем не менее, доказывая неизбежность и прогрессивность коллективизации^{[28] [29]}. В 1963 г.

29

хозяйства в Центрально-Черноземной области (1928-1932 гг.)» . В ней были обобщены источники из фондов местных архивов черноземных областей. П.Н. Шарова анализировала своеобразие предпосылок и процесса коллективизации в ЦЧО в сравнении с другими регионами страны. Введенные ею в научный оборот статистические показатели не противоречат данным из документальных источников, опубликованных в начале 2000-х гг. Обращение к коллективизации «снизу» открыло ряд сюжетов, изучение которых актуально и по сей день, например, деятельность групп бедноты, происхождение инициативных групп, вербовочных бригад и т.д., несмотря на то, что их трактовка оставалась в рамках идеологического клише советской эпохи, когда сама коллективизация рассматривалась как важнейший этап в борьбе за построение социализма.

Проблемы коллективизации обязательно затрагивались в контексте «партийной летописи» ЦЧО^[30] и в многочисленных типовых очерках

областных партийных организаций . Появляются и региональные

32

социально-экономические исследования .

В 1958 г. коллектив авторов Института истории СССР АН СССР под руководством В.П. Данилова начал разрабатывать историю коллективизации на основе документов, ставших доступными в ходе «хрущевской оттепели». В 1963 г. была подготовлена рукопись первого тома из двух. В ней, как пишет В.В. Бабашкин, «под напором документальных фактов

коллективизации как центрального события нашей аграрной истории (да и вообще отечественной истории) ХХ века привычные одежды так

33

называемого марксизма-ленинизма затрещали по всем швам» . Сразу после смещения Н. С. Хрущева книга была отправлена на доработку. В октябре 1968 г. последовала разгромная рецензия кафедры истории КПСС АОН, и готовый типографский набор тома в издательстве «Мысль» был рассыпан.

В середине 1960-х - начале 1970-х гг. критика сталинизма была свернута. Проблематика коллективизации освещалась под знаком догматического труда академика С.П.

35

советского крестьянства продолжалось . Фундаментальным исследованием доколхозной деревни стали две монографии В.П. Данилова^{[36] [37]}. В середине 1980-х гг. увидела свет коллективная работа «История крестьянства СССР.

37

История советского крестьянства» . В ней нашли свое отражение все концепции советской историографии.

Перестройка вызвала архивную революцию и документальный бум. Начался коренной пересмотр устоявшейся концепции коллективизации. С конца 1980-х гг. изучение проблем трансформации деревни в 1920 - 1930-е гг. выходит на иной уровень. Поднимаются трудные вопросы, закрашиваются белые пятна, возникают новые сюжеты^[38]. Выдвигается проблема альтернатив сталинской коллективизации, ретроспективно рассматриваются возможности сохранения и «переформирования» нэпа^[39]. Историки обращаются к ленинскому кооперативному плану как варианту сохранения нэпа, рассуждают об альтернативе Н.И. Бухарина^[40]. До 1991 г. историки рассматривали коллективизацию в рамках социалистического выбора, но они впервые ставят проблему цены социалистических преобразований^[41]. Глубоко изучается процесс раскулачивания как составляющая процесса раскрестьянивания^[42]. Начат анализ причин и хода голодной катастрофы начала 1930-х гг.^[43]. В.П. Данилов, сформулировал концепцию ретроспективной возможности поступательного развития крестьянского хозяйства на базе нэпа^{[44] [45]}. На смену осуждению сталинизма приходит осмысление отдельных проблем, в том числе и специфика

45

проведения коллективизации в отдельных регионах страны .

Последние 25 лет постсоветской историографии стали периодом кардинального переосмысления процессов социально-экономической истории и апробации новых методологических подходов.

Архивная революция и развитие историографии способствовали более

47

панорамному и объемному освещению событий рубежа 1930-х гг . Если в начале 1990-х гг. теоретики крестьяноведения воспринимали

коллективизацию как широкомасштабную акцию по ликвидации крестьянства, инициированную Сталиным, то спустя десятилетие исследователи все чаще отмечали наличие не только субъективных, но и объективных детерминант коллективизации^[48]. Например, концепция «аграрного перехода» Г.Е. Корнилова, дискуссионная теория капитализации М.А. Безнина и Т.М. Димони^[49]. Несмотря на различие трактовок сущности коллективизации, сторонники такого подхода исходят из того, что она являлась непременным этапом необходимой модернизации аграрного строя

России после исчерпания потенциала развития крестьянского хозяйства в условиях нэпа.

Чтобы лучше понять, почему в отечественной историографии коллективизации имел место такой резкий поворот от догматизированного «Кратким курсом истории ВКП(б)» общего взгляда на эти события как на реализацию «объективных законов истории» к представлению о субъективизме и волюнтаризме в определении партийно-политической линии, необходимо уделить некоторое внимание тому, что писали об этом зарубежные историки.

Хрущевская «оттепель» сделала возможным появление так называемого «нового направления» в советской историографии,

представители которого подвергали глубокому сомнению сам факт существования аграрного капитализма в России накануне большевистского переворота в 1917 г. и, тем более, в СССР накануне коллективизации^[50]. Тем самым под вопросом оказывалась трактовка коллективизации как «социалистического» переустройства аграрного сектора советской

экономики в ортодоксально-марксистском значении этого слова. К началу 60-х гг. советская партийно-пропагандистская машина подвергла разгрому это направление отечественной историографии, что стало одним из отчетливых признаков окончания «оттепели»^[51]. Но при этом возникало ощущение, что в западной историографии, где вопрос о «социалистическом» характере сталинской аграрной политики в принципе не стоял, такое важнейшее событие российской истории ХХ в., как коллективизация, исследуется более адекватно^[52].

Ситуация усугублялась тем фактом, что написанная группой историков (В.П. Данилов, М.Л. Богденко, И.Е. Зеленин, Н.А Ивницкий) с привлечением новых для того времени архивных источников «История коллективизации» чем-то настолько не устраивала партийно-идеологическое руководство, что готовый типографский набор первого тома монографии был в конечном итоге рассыпан в издательстве «Мысль». И в это же самое время в этом же издательстве выходит знаковая книга под названием «Критика

53

антикоммунизма по аграрному вопросу» , положившая начало целому жанру историко-идеологической литературы^{[53] [54]}. Лейтмотивом произведений этой литературы была «антинаучность» всего того, что пишется по истории коллективизации и по другим вопросам истории аграрных отношений в России не от лица партийных ученых. Последние якобы имели на вооружении научный коммунизм как истинную науку, а потому были в состоянии отличить правду о коллективизации от «буржуазного вымысла».

«Краткий курс» идеально подходил на роль такой «истинной науки» благодаря четкости и логичности подачи исторического материала. В контексте этой книги вполне органично выглядел вывод о том, что «наука об истории общества, несмотря на всю сложность явлений общественной жизни, может стать такой же точной наукой, как, скажем, биология, способной использовать законы развития общества для практического применения»^[55]. Заведующий Отделом науки ЦК КПСС С.П. Трапезников к концу «оттепели» убеждал своих коллег по политическому руководству страны в необходимости переиздать «Краткий курс»^[56]. Им была уже проделана работа по обоснованию теоретической состоятельности прежних идейных позиций в отношении коллективизации в условиях разоблачения культа личности . И когда стало понятно, что возврата к открытому сталинизму не будет, увидел свет двухтомник «Ленинизм и аграрно-крестьянский вопрос»^{[57] [58], дважды переизданный в последующем и послуживший вполне качественным оружием для критиков «буржуазных фальсификаторов» по этому вопросу.}

В конце 80-х гг. тема сталинизма вообще и коллективизации в особенности стала играть в отечественной историографии и публицистике роль некоего критерия, по которому проще всего было определить, каких идейно-теоретических позиций придерживается тот или иной автор, что по инерции тоталитарного мышления позволяло говорить о научности или «антинаучности» этих позиций. При этом вчерашние «фальсификаторы» стали представляться истинными учеными, а их марксистско-ленинские критики - как раз таки фальсификаторами. Многие из последних как-то очень легко и непринужденно перешли в стан вчерашних объектов своей гневной критики. Это оказалось делом совсем не сложным - достаточно было заменить прилагательное «буржуазных» каким-либо противоположным по смыслу в следующей формуле: «Но историческая действительность, исторические факты убедительно опровергают эти измышления буржуазных фальсификаторов»^[59]. Английский историк, или, как он сам себя позиционирует, исторический социолог, специализирующийся на изучении истории аграрных отношений в нашей стране, Т. Шанин не увидел в этой метаморфозе ничего удивительного. Стремительный «переход многих российских историков из ярых марксо-прогрессистов в не менее завзятые рынко-прогрессисты» ^[60] он объясняет не столько оппортунизмом, сколько общностью методологии: это одна и та же теория прогресса, и дело лишь в том, чтобы определиться, какой способ организации производства и всех других сторон общественной жизни должен послужить образцом, шаблоном для всех стран и сообществ на мировой политической карте. Данный тип мышления, подчеркивает Шанин, характерен для тех, кто считает себя сильными мира сего.

Сам Т. Шанин, хоть и всегда старался учитывать в своих исследованиях аграрной России способ мышления и особенности поведения «слабых мира сего», какое-то время полагал (очевидно, под напором того, что написано в западной советологии о коллективизации), что советская коллективизация как тип аграрного реформирования эпохи модернизации стоит «особняком от трех спонтанных вариантов развития», которые дает история человечества^[61]. Первые два варианта воплотились в странах западной цивилизации. Эта была либо успешная конкуренция семейных крестьянских хозяйств с «фабриками продовольствия», обнаруживающими естественные пределы концентрации капитала в аграрном секторе производства, либо трансформация крестьянских хозяйств в фермерские, т.е. постепенное превращение мелких сельскохозяйственных производителей в профессиональных участников рыночных отношений с параллельным разорением наименее конкурентоспособных и утилизацией городской промышленностью избыточной деревенской рабочей силы. Третий - характерен для так называемых развивающихся стран. Это путь пауперизации крестьянства^[62]. Шанин пытается анализировать Россию ХХ века как развивающееся общество^[63] и обнаруживает множество

особенностей, фактически обусловивших именно коллективизацию как путь аграрного развития страны.

Дополнительный импульс к вечному размышлению о том, насколько коллективизация была органична для российской истории или силком навязана крестьянской деревне сталинистами, английский ученый получил на заседании Международного круглого стола на тему «Сталинизм и крестьянство», прошедшем 22 мая 2012 г. в РАНХиГС. В состоявшейся полемике звучало много такого, что плохо вписывается и в тот, и в другой варианты теории прогресса. К примеру, в выступлении А.П. Скорика было подчеркнуто, что у новых разоблачителей сталинизма не так уж много оснований говорить об ужасах «сплошной коллективизации» по целому ряду районов Юга России, где число коллективизированных хозяйств едва превышало 50%. Исследователь также показал, что в колхозах региона в 30-е гг. накапливался интересный и разнообразный опыт решения социальных проблем своих работников. Во время войны немецкие оккупационные власти часто сохраняли колхозы как оптимальный механизм управления сельским населением^[64]. А известный белорусский историк крестьянства О.Г. Буховец с цифрами и фактами на руках размышлял о том, где крестьянам было вольготнее - в Западной Белоруссии под польской администрацией или в СССР при колхозах, и сравнение получалось как-то совсем не в пользу цивилизованной Европы^[65]. Причем тема исторической альтернативы сталинской коллективизации, столь популярная в научной полемике последних двух с лишним десятилетий, в выступлениях участников мероприятия не звучала вовсе. Напротив, С.А. Есиков в очередной раз высказался как решительный противник такой постановки вопроса: «Крестьянский менталитет, с одной стороны, и доктринальный установки, с другой, не давали рынку, как и нэпу в целом, шансов утвердиться “всерьез и надолго”»^[66]. Т. Шанин признал, что большинство прозвучавших выступлений вносит существенную новизну в те теоретические оценки коллективизации, которые созвучны многому из написанного об этом на Западе и в последнее время стали привычными и в российской литературе^[67]. Очевидно, что эта новизна должна быть, в частности, связана с более добросовестным учетом региональных особенностей тех исторических событий, которыми сопровождались подготовка и проведение коллективизации, и детальное исследование сел и колхозов ЦЧО приобретает в этой связи дополнительную актуальность.

Если вернуться к вопросу о том, какие теоретические оценки советских аграрных реформ конца 20-х - начала 30-х гг. стали привычными в 90-е гг. у многих отечественных историков и публицистов с подачи их западных коллег, нужно, прежде всего, наверное, вспомнить монографию американца Р. Такера «Сталин у власти», столь своевременно увидевшую свет в 1990 году^[68]. Р. Такер раздавал интервью средствам массовой информации постперестроечной России, стоявшей на пороге демократического этапа своей новейшей истории. И в этих интервью он старался объяснить, какая историческая трактовка сталинизма уместна в условиях перехода страны от тоталитаризма к демократии. Семисотстраничный труд авторитетного американского профессора вобрал в себя очень многое из того, что было сделано в западной историографии по изучению коллективизации, концептуально оформив цифры, факты, трактовки в нечто вполне удобовоспринимаемое, удобоваримое. За помощью в таком непростом деле автор обращается все к тому же «Краткому курсу», вывод которого по коллективизации цитируется во введении полностью, отражая

концептуальную четкость и особенности стиля того удивительного издания: «Это был глубочайший революционный переворот, скачок из старого качественного состояния общества в новое качественное состояние, равнозначный по своим последствиям революционному перевороту в октябре 1917 года. Своеобразие этой революции состояло в том, что она была произведена сверху, по инициативе государственной власти, при прямой поддержке снизу со стороны миллионных масс крестьян, боровшихся против кулацкой кабалы, за свободную колхозную жизнь»^[69].

А затем Р. Такер подчеркивает, что его книга - это упражнение в области объясняющей истории (interpretive history), что удобнее всего делать,

отталкиваясь от уже существующей четкой и прочной интерпретации («от противного», по терминологии математиков). Да, он признает, это была глубокая революция, и она действительно покончила с прежним состоянием российского общества, но это было прекращение нэповского состояния и даже того состояния, в каком Россия подошла к событиям 1917 г. Страна обратилась к тем формам общественного развития, какие соответствовали более ранним стадиям ее истории. Да, это была революция сверху, направленная на то, чтобы сделать страну мощной военно-индустриальной силой, опирающейся на собственные ресурсы во враждебном

международном окружении. И многое действительно в этом отношении удалось. Но вот прямая поддержка снизу со стороны антикулацки настроенного крестьянства - это уж прямая ложь, которая легко

70 -г,

опровергается историческим материалом . В главе, посвященной «второй революции» в деревне с характерным заголовком: «Ужас и бедствие: сталинский Октябрь», историк возражает против использования западными коллегами слова «модернизация» для описания событий времени первых двух пятилеток. Он признает, что индустриализация и урбанизация действительно осуществлялись, но методы их осуществления можно сравнить с теми, что применял Петр I за два с лишним столетия до того. И «урбанизация» советского Востока была, по сути, расширением гулаговской

71

империи .

Доказывая, что ни о какой поддержке политики коллективизации со стороны деревенского населения не может быть и речи, Такер привлекает множество фактов, опубликованных в монографической и мемуарной литературе. Так, по воспоминаниям одного из «двадцатипятысячников», некоторые из тех, что с энтузиазмом ехали в деревню организовывать колхозы, возвращались надломленные и говорили о несправедливости,

72

грабеже и мародерстве . Специальное исследование деятельности на селе ^{[70] [71] [72] присланных партией рабочих, которое было проведено канадским историком Л. Виола, обнаруживало не столько союз пролетариата и крестьянства, сколько диктатуру пролетариата над крестьянством, эксплуатацию городом деревни[73] [74] [75]. Такая постановка вопроса была к тому времени если не общепринятой, то весьма распространенной в западной исследовательской}

74

литературе .

Резонно полагая проблемы раскулачивания и голода 1933 г. слабыми звеньями и запретными темами для советской историографии

коллективизации, Р. Такер уделяет этим вопросам большое внимание. Многие факты и данные, приводимые в западной литературе, действительно плохо согласуются с представлением о добровольной поддержке аграрной политики партии в начале 30-х гг. со стороны крестьянства. В 1942 г. были опубликованы воспоминания работавшего на строительстве Магнитки американца Джона Скотта. Там он воспроизводит рассказ другого рабочего

75

стройки, попавшего за Урал в результате раскулачивания . Аналогичные рассказы приводит в своей работе о принудительном труде в СССР профессор университета Вильно С. Свяневич, который провел три года в сталинских лагерях и много общался с бывшими крестьянами^[76]. В обоих случаях из рассказов можно сделать вывод, что какая-то часть бедноты активно и заинтересованно участвовала в акциях по раскулачиванию. Но это нарушает чистоту концепции о единой крестьянской оппозиции власти, поэтому Такер, вслед за цитированными авторами, склонен полагать, что это была малая часть крестьян, как правило, стимулированная властями, в то время как основанная масса жителей деревни были глубоко возмущены методами коллективизации, хотя и вынуждены были это тщательно

скрывать^[77]. Такой же вывод следует из публикации на Западе документов смоленского архива, захваченного немецкими оккупантами и после 1945 г. попавшего в Вашингтон^{[78] [79] [80]}.

Тема раскулачивания и голода детально раскрывается в изданных на Западе воспоминаниях бывшего партийного работника Виктора Кравченко и

79

бывшего председателя украинского колхоза Федора Белова , и эмоциональное восприятие этих деталей хорошо помогает усвоить мысль: не могло быть у такой политики массовой поддержки снизу. Более того, в западной научной литературе к 80-м гг. сформировалась концепция, согласно которой голод 1932-1933 гг. был сознательно организован партийногосударственным руководством СССР в наказание наиболее активно

сопротивлявшимся политике коллективизации сельским регионам страны и в

80

качестве острастки остальным . Монография английского историка Р. Конквеста «Жатва скорби» была издана в Лондоне в русском переводе^[81] и в 1989 и 1990 гг. публиковалась большими выдержками в журналах «Новый мир» и «Вопросы истории». Монографические исследования Ш. Фицпатрик и Л. Виола были посвящены проблемам культуры крестьянского сопротивления и способам выживания в условиях проведения советским государственным руководством политики коллективизации^[82]. Вроде бы, в самом названии каждой из этих монографий, которые также были опубликованы на русском языке^[83], содержится заявка на несколько иной теоретико-методологический подход - не от схемы «партия, город давят - крестьяне сопротивляются», но от представлений о крестьянской повседневности и приспособительных стратегиях деревни. Такой подход в западной историографии сформировался в 60-е гг. прошлого века как “Peasant Studies” и в настоящее время набирает силу в отечественных историко-социологических исследованиях под именем «крестьяноведение». Однако, в общем и целом книги Ш. Фицпатрик и Л. Виола удержались в привычной парадигме для основного потока западной литературы по коллективизации, когда основной упор делается на сопротивление, а не на приспособление, что подмечено автором аналогичного исследования по крестьянству Русского севера кировским историком Н.Г. Кедровым^[84].

Приблизительно такая же традиция изучения событий коллективизации существует и во французской исследовательской литературе, хотя, пожалуй, следует отметить более решительную, какую-то даже неприязненную, антисоветскую и антисталинскую риторику. Представление об этом можно составить по «Черной книге коммунизма»^[85], написанной группой известных французских историков, а также их польским и чешским коллегами. А представление о том явлении, о каком говорилось выше - как легко критики буржуазной науки переходят в лоно самой этой науки, дает первый же абзац обширной вступительной статьи к этому изданию под названием «Большевизм - социальная болезнь ХХ века», подготовленной доктором исторических наук, академиком РАН, бывшим членом Политбюро ЦК КПСС А.Н. Яковлевым: «Книга, предлагаемая вниманию читателя, уже издана во многих европейских странах. Она серьезна, масштабна, туго набита фактами, многие из них уникальны своей новизной, подчас невероятностью. Это своего рода исследование о раковой опухоли большевизма, которая беспощадно уничтожила поколение за поколением во всем мире и, прежде всего, в России»^[86]. Часть первая книги называется «Государство против своего народа», названия интересующих нас в этом контексте глав также говорят сами за себя: «От передышки к “великому перелому”», «Насильственная коллективизация и раскулачивание», «Великий голод».

В зарубежной литературе существовали и существуют и другие направления изучения истории России конца 20-х - начала 30-х годов ХХ века. Опубликованы исследования социальной организации российского крестьянства в этот период и связанных с этим его культурных и ценностных ориентаций, «рассматривались вопросы общины на завершающей стадии ее

87

существования» . Исследовались быт, настроения крестьян, их отношение к властям, отношение власти к крестьянству. Одним из первых в западной историографии обращает свой взгляд к этой проблематике англичанин Джон Мейнард. Он всю жизнь интересовался тем, как живут крестьяне в Индии, тем самым, по-видимому, выработав внутреннюю потребность лучше понять крестьянскую повседневность. С русскими крестьянами он начинал свое знакомство по произведениям Гоголя и Тургенева и очень увлекся изучением этой реальности. Поэтому когда в западной публицистике пошла волна обличений сталинской коллективизации как антинародной, антикрестьянской политики, ему сделалось как-то даже обидно за то, сколь пассивную роль во всем этом исследователи и публицисты отвели самим сельским жителям. Его не устраивает, что большинство пишущих о коллективизации не способны видеть, что жизнь богаче идеологических штампов, и сами крестьяне привносят свою специфику в то, что реально происходит в советской деревне. «Их органическое свойство жить, обходя правила, - пишет Дж. Мейнард о советских крестьянах, - спасительно. По этой причине и плановая

система для них не фатальна, поскольку они умеют корректировать самые

88

дурные планы» .

Сходные мысли о том, что крестьянство - не только объект политических манипуляций, но и субъект политики, роль которого изучена явно недостаточно, находим в монографиях историка-политолога Д. ^{[87] [88]}

Митрэни и историка-социолога Г. Дайнерштейна^[89]. Тот и другой стремятся увидеть в крестьянстве самостоятельный и довольно действенный фактор развития исторических событий, на который всегда нужно делать поправку, чтобы не сводить историческое исследование только к политической риторике или экономической статистике. К примеру, Г. Дайнерштейн, проведя большое количество интервью и бесед с бывшими украинскими крестьянами, эмигрировавшими в 30-е гг. в Канаду, приходит к выводу, который в принципе невозможен в рамках антикоммунистической литературы по коллективизации: в том, какие лозунги выдвигали большевики и как они действовали по реализации своих идейных установок, есть что-то глубоко созвучное образу жизни и образу мысли крестьян вообще и российских крестьян, в частности.

Одной из вершин развития этой исследовательской традиции следует считать монографию профессора университета Филадельфии М. Левина «Русские крестьяне и Советская власть»^[90]. Книга была впервые опубликована в 1966 г. в Париже на французском языке, когда ученый еще работал в Сорбонне. Хотя, конечно, достоянием широкой научной общественности ее сделало англоязычное издание десятилетием позже. В советской историографии коллективизации по известной причине аргументы и выводы ее автора не могли приниматься в расчет, ссылки на издание иначе как на «буржуазную фальсификацию» были весьма затруднительны. Участники семинара «Современные концепции аграрного развития», обсуждая монографию М. Левина в декабре 1993 г., неоднократно указывали на то, какие теоретические ее положения могли бы существенно обогатить российскую историческую науку, будучи своевременно включены в исторический анализ. Интересным представляется то, как оценил вклад этого исследования в мировую историографию проблем коллективизации французский историк, специалист по Советскому Союзу А. Берелович.

«Здесь уже говорилось о тех причинах, - сказал он, - по которым у книги “Российские крестьяне и советская власть”, когда она вышла в свет, не было возможности воздействовать на советскую историографию коллективизации. Я хотел бы сказать, чем стала эта книга в свое время для западной историографии Советского Союза. Это был настоящий поворот. Поворот от чисто политической истории, где все сводилось к борьбе за власть и интенциям власти, к истории социальной, к истории общества. Это было начало разрушения сложившегося стереотипа западного восприятия, когда шло постоянное сравнение между изначальной идеологической утопией и тем, что происходит на самом деле. Вместо этого предлагалось спуститься на землю и более внимательно взглянуть на экономические и социальные основы происходящего. В то же время проф. Левину удалось избежать другой крайности, свойственной некоторым его последователям, для кого в связи с интересом к социальной истории политическая проблематика вроде и перестала существовать. Ему в своих работах удается сочетать вопросы социального развития советского общества с пониманием центральной роли государства и власти в этой системе»^[91].

В качестве одного из примеров новаторской постановки исторической проблемы приведем те соображения, которые были высказаны М. Левиным в связи с появлением колхозов уже в середине 20-х гг., в особенности в марте- мае 1928 г. С его точки зрения, это было проявлением того, что некоторые крестьяне почувствовали, что набирающая силу и, стало быть, поворачивающаяся лицом к деревне власть благосклонно относится к таким формам организации труда, и в погоне за налоговыми льготами и другими видами поддержки часто целыми деревнями, целыми сельскими обществами принимали внешний облик колхозов. Это, в свою очередь, вызывало определенный энтузиазм в политическом руководстве. И для ситуации интенсивного поиска Сталиным и его группой эффектной теоретической аргументации против бухаринцев это оборачивалось серьезным аргументом в споре^{[92] [93] [94] [95]}. Материалами нашей диссертации реальность такой приспособительной реакции в деревне ЦЧО к политике центра подтверждается. Более того, нами выявлена еще одна категория крестьян, помимо бедноты и наиболее социально адаптивных середняков, представители которой были склонны к подобной приспособительной реакции - угадывать желательные для политического руководства страны формы социально-экономической организации и придавать своим хозяйствам

93

и хозяйствам своих родственников соответствующие внешние черты .

Концептуальным направлением историографии стало рассмотрение аграрной истории России в более широком историческом контексте. Осмысление процессов реформирования аграрного сектора в России первой половины ХХ века выводит исследователей на проблему модернизации.

Трактовка этого явления в современных исследованиях многоаспектна и многопланова. Специалисты дискутируют о типе, задачах и этапах советской модернизации. Социологом А.Г. Вишневским сформулирована

94

концепция консервативной или инструментальной модернизации . Характеристики модернизации как «консервативной» и «инструментальной» отражают две разные стороны процесса. «Консервативная» подчеркивает опору на имеющиеся устои, «инструментальная» указывает на зависимость от готовых технологических и научных достижений (инструментов) из

95

развитых стран .

Российский процесс модернизации носил догоняющий характер и был основан на избирательном заимствовании отдельных образцов социальноэкономической организации при сохранении традиционных основ общества. При недостатке исторически подготовленных стимулов движения вперед, политические изменения вынужденно опирались на сложившиеся социальные формы, что способствовало их консервации.

Анализируя коллективизацию в контексте аграрных преобразований XX в., Н.Л. Рогалина позиционирует ее как этатизацию и системную реформу, носившую не производительный характер. По сути

коллективизация являлась методом перераспределения (редистрибуции) того, что было создано фактически бесплатным трудом колхозников^{[96] [97] [98]}.

В.А. Бондарев делает упор на фрагментарный характер советской модернизации, отмечая технические достижения, а также повышение образовательного, культурного уровня и социальной мобильности реформируемого социума. В силу субъективных и объективных причин модернизационные преобразования были неполными и непоследовательными. «Социалистическое переустройство деревни»

(коллективизация) явилась ярким выражением этой фрагментарной

97

модернизации .

Ю.А. Васильев считает советскую модернизацию противоречивой во многих аспектах, поскольку технико-экономическая вестернизация сочеталась с установкой на антизападничество, восстановление элементов традиционного общества - с лозунгами борьбы с пережитками прошлого, а жесткий административный режим - с призывом к свободе. Автор разделяет

98

понятия «сталинская модернизация» и «советская модернизация» . Последнее представляется более глубоким явлением, по сути, и продолжительным по времени.

Более углубленному анализу социокультурной модернизации способствует взаимодействие историков и культурологов. Понимание, что для закрепления экономических и политических преобразований необходимо изменение системы ценностей и повседневной жизни людей, объединяет исследователей. Таким образом, более четко обосновывается взаимосвязь модернизационных процессов с созданием новой культурной среды для

99

поддержания новых социальных практик .

Концепция социокультурной модернизации позволяет рассматривать коллективизацию в контексте культурной революции. Она логически выводит на проблемы разрушения старых и формирования новых моделей поведения в крестьянской среде, специфику антирелигиозной кампании, сущность конфликта поколений, формирование образа будущего и т.д. Социокультурное измерение коллективизации позволяет оценить, например, причины ненависти к кулачеству, фаворитизацию бедноты, культ ударничества и т.д. Продуктивность социокультурного подхода заключается в его универсализме, позволяющем рассматривать в целом культурные, политические и хозяйственные элементы общества^{[99] [100]}.

Концепция социокультурной модернизации сочетается с другим актуальным подходом в современном научном дискурсе - институциональным. Институционалисты рассматривают институты как устоявшиеся в обществе формальные и неформальные нормы,

структурирующие политические, экономические и социальные взаимодействия^[101]. Если учесть, что нормы формируются в культуре, а институты реализуются в повседневной практике в качестве норм, то «институт - это своего рода институционализированная культурная норма»^[102]. Поэтому неслучайно реформирование начинается именно с институциональной среды. Социокультурный и институциональный подходы объединяет то, что они фиксируют устойчивые социальные характеристики вне зависимости от того, понимаем ли мы российское общество как «расколотое общество» или «кризисный социум»^[103].

Таким образом, институциональный подход позволяет проанализировать широкие экономические аспекты коллективизации. Очевидно, что благоприятные перспективы реформирования во многом зависят от подготовленности к ним экономической системы. Известно, что коллективизация вырастала из кризиса нэпа. Непоследовательная и противоречивая хозяйственная политика 1920-х гг. при попытке соединить командно-административные и рыночные институты создала ряд институциональных ловушек.

С точки зрения институциональной теории реформа рассматривается как «целенаправленное изменение институтов, предполагающее присутствие в экономической системе агентов, которые разрабатывают и реализуют план трансформации»^[104]. В этом контексте коллективизация является системной реформой, а в качестве агентов трансформации экономической системы выступают большевики.

Институциональная теория хорошо работает в сочетании с региональным подходом, основанном на учете многообразия сельских территорий России. Известный регионовед Н.В. Зубаревич отмечает определяющую роль «коридора возможностей» в условиях неравномерного пространственного развития при осуществлении институциональных изменений^[105]. Новые представления о региональном развитии актуализируют обращение к теории эндогенного экономического роста. Эндогенная теория развития позволяет диагностировать способность местных сообществ

адаптироваться к общегосударственным изменениям и приспосабливать их

106

под себя .

Таким образом, различные подходы в рамках данной теории модернизации не противоречат, а дополняют друг друга. Концепция фрагментарной модернизации не отрицает наличие консервативного начала и опоры на традиционные ресурсы. Признание культурно-идеологического контекста важнейшим направлением фрагментарной модернизации вполне соотносится с теорией социокультурной модернизации. Модель догоняющей модернизации предполагает, что власть подтягивала экономику к уровню развитых стран в приоритетных направлениях, воспринимая инструментальные достижения западных стран. «В то же время не создавались адекватные политические и социальные механизмы и институты советской системы, что исключало возможность создания импульсов саморазвития общества»^{[106] [107]}. То есть, выражаясь в терминах институционалистов, отсутствовали институты переходного периода. Вывод Н.А. Проскуряковой о том, что исследователей модернизации объединяет признание роли государства как инициатора модернизации и ее догоняющего, неорганичного характера имеет принципиальное значение для нашей проблемы^[108].

Характерной тенденцией в исследовании крупных трансформаций общественной и экономической жизни является междисциплинарность, совместные усилия историков, социологов, политологов, экономистов, культурологов. Этому способствует комплексность и многоплановость в рассмотрении «переходных» периодов. Если раньше коллективизация рассматривалась как разрыв прежней социально-экономической линии власти, то сегодня, исследовательские акценты смещаются на изучение преемственности социально-экономических и культурных институтов, соотношение формальных и неформальных практик. Обоснование такого подхода содержится в коллективной монографии «”Советское наследство”. Отражение прошлого в социальных и экономических практиках современной России»^[109]. Отмечая существование важнейших нематериальных и неинституциональных факторов, влияющих на скорость и направление общественной трансформации, авторы выделяют следующие концепты:

1) Взаимовлияние структуры (совокупность институтов,

воздействующих на поведение человека) и действия (активности людей). Для исследования социального поведения людей в период социалистического наступления на деревню значимо вытекающее из этого положение: выбор поведенческих альтернатив имеет свою собственную внутреннюю динамику, в основе которой лежат многочисленные факторы психологической, физической природы и накопленный опыт предыдущей жизни^[110].

2) Зависимость от исторического пути и культурное наследие. При определенных условиях выбор между альтернативными вариантами действия может повлечь за собой большие издержки. При этом принципиальное значение имеет изменение институтов вне зависимости от способа - революция или реформы. Действия, лежащие в основе реформ, воздействуют на поведенческие практики, которые в свою очередь могут быть довольно устойчивыми, так как базируются на ценностных представлениях людей.

3) Гражданское общество и тоталитарное государство. В основе этого концепта лежит попытка разобраться в природе взаимоотношений общества и власти в рамках дебатов между сторонниками тоталитарной парадигмы и ревизионистами. Принципиальным для нас является вопрос о влиянии общества на характер и степень воздействия государственной политики.

4) Сочетание «формальных» и «неформальных» практик, т.е. видов деятельности, отвечающих существующим правовым нормам, и так или иначе отклоняющихся от них.

Таким образом, современный историографический этап

характеризуется новыми аспектами изучения темы и методологическими подходами. Условным рубежом, отделяющим нэп от коллективизации исследователи признают хлебозаготовительный кризис 1927/1928 г. Несмотря на различия в трактовке его фундаментальных оснований, большинство историков считают, что его «непосредственной причиной стало связанное с конъюнктурными особенностями года сокращение крестьянами реализации произведенного ими зерна»^{[111] [112] [113]}. Менее распространенной является точка зрения о том, что главная причина кризиса заключалась в мифических представлениях власти о «невидимых хлебных запасах», в то время как у крестьян отсутствовало необходимое для власти количество хлеба. По мнению В.П. Данилова, кризис был спровоцирован путем сознательной

фальсификации данных о товарных запасах зерна в крестьянских хозяйствах,

112

в связи с чем был принят завышенный заготовительный план . И.В. Кочетков рассуждает о том, что в 1927 г. проявился «глубокий кризис» зернового производства, который стал «частью общего упадка мелкого крестьянского земледелия». В результате, производственный потенциал крестьянских хозяйств не удовлетворял даже собственных

113

продовольственных потребностей . Исследуя динамику

хлебозаготовительных кризисов на протяжении всех лет нэпа, В.А. Ильиных отмечал, что их причины «заключаются в объективно существующих противоречиях между крестьянством и государством по поводу уровня и соотношения сельскохозяйственных и промышленных цен»^[114]. Ценовую политику государства одной из главных причин кризиса называет и И.И.

Климин^[115]. Канадская исследовательница Л. Виола выдвигает еще одно предположение: хлебозаготовки к 1927 г. были не только экономической проблемой. Кризис спровоцировал среди рядовых городских коммунистов и рабочих появление настроений времен Гражданской войны -

приверженность к радикальным, максималистским решениям^{[116] [117]}.

Хлебозаготовки как основное направление аграрной политики сталинского руководства в годы первой пятилетки и их последствия анализирует В.В.

117

Кондрашин .

В современной историографии меняется оценка исследователями критериев социального расслоения крестьянства. Если для советских историков на первом месте стояли экономические критерии, то постсоветская историография все чаще обращается к анализу социокультурных аспектов дифференциации крестьянства, в том числе к рассмотрению своеобразия восприятия неравенства самими крестьянами. Так, расширение исследовательских позиций в отношении социальной стратификации выводит на проблему крестьянской идентичности - сравнительно нового сюжета в историографии.

Интерес к идентичности советского человека проявился в зарубежной историографии среди историков школы «советской субъективности», обративших внимание на характер коммуникации индивида и власти в Советском Союзе. Взаимодействие индивида и власти рассматривается как важное условие устойчивости политического режима. Одна из ярких представителей западной историографии данного направления Ш. Фицпатрик, которая изучает конструирование в эпоху сталинизма «нового советского человека» и соотнесения простого человека с этим образом^[118].

В отечественной историографии к проблеме идентичности крестьянства обращаются Г.Ф. Доброноженко, М.Н. Глумная, Н.Кедров. Под

пристальным интересом Г.Ф. Доброноженко оказались социальнополитические, социокультурные аспекты восприятия «кулака»

представителями центральной и местной власти, а также крестьянством^{[119] [120]}. Природа социальной стратификации нашла отражение и в исследованиях М.Н. Глумной. Обращаясь к проблеме создания и функционирования

колхозов, она считает их не просто производственными предприятиями, но и

120

«специфическим способом существования деревенского социума» . Анализ

идентичности и коммуникативных практик стал отправной точкой для молодого историка Н. Кедрова в реконструкции политического сознания крестьянства^{[121] [122] [123]}.

Одной из важных проблем анализа советской деревни является процесс раскрестьянивания. В.А. Ильиных считает его генеральной тенденцией

социального развития деревни этого периода, в который сформировалась

122

принципиально новая социальная общность . Коллективизацию в этом плане можно рассматривать как важнейшую составляющую «социалистического раскрестьянивания». Современные исследователи исходят из взаимосвязи процессов коллективизации и раскулачивания. О.В. Хлевнюк называет коллективизацию кровавой разрушительной кампанией, обрушившейся на деревню в 1929 г., предполагавшей по аналогии с

123

ситуацией в промышленности поиск внутренних врагов . Аналогичной точки зрения придерживается американский советолог Ш. Фицпатрик, подчеркивая обусловленность раскулачивания коллективизацией^[124].

Итальянский историк А. Грациози видит в раскулачивании установку «на нейтрализацию крестьянства путем уничтожения его верхушки», что во многом воспроизводило политику по отношению к казакам в 1919 г., на

125

Кубани и в Тамбовской губернии - в начале 1920-х гг. Российский историк Н.А. Ивницкий рассуждает о тщательной подготовке «операции по кулаку»^{[125] [126] [127] [128] [129] [130]}. При этом он не отрицает заинтересованности бедняцко-батрацкой части деревни, значения личных отношений, сказавшихся на масштабах и

127

характере раскулачивания . Исследователь отодвигает хронологические

128

рамки начала раскулачивания на осень 1929 г.

По мнению американских историков К.Р. Браунинга и Л.Х. Сигельбаума, раскулачивание соответствовало идеям классовой борьбы и принципам социальной идентификации большевиков. Оно оказалось самым грубым инструментом из тех, которые использовались при проведении

129

коллективизации . Российский исследователь А.А. Раков обращает внимание на методические вопросы исследования раскулачивания, составляя на основе баз данных многомерную типологию социального портрета

130

раскулаченных крестьян .

Современные исследователи коллективизации анализируют психологические установки крестьян. В.В. Бабашкин обращает внимание на социально-психологический контекст коллективизации. Важнейшим

фактором аграрного поворота он считает психологическое состояние граждан деревни и их социальных ожидания. Идеологемы ленинизма, по его мнению, были созвучны массовому сознанию сельских жителей^[131].

Американский исследователь Р. Саква рассуждает о специфике восприятия времени коммунистами. По его мнению, разгул насилия во время

раскулачивания нельзя просто свести к «эксцессу исполнителей». Его истоки гораздо глубже, в особенностях большевистского мировоззрения.

Революционное коммунистическое мышление отличалось своеобразным пониманием темпоральности, «когда фактические события рассматриваются как часть развертывания революционного процесса, и, таким образом, служили только подготовкой ко времени коммунизма». Это освобождало режим от моральности ответственности за свои действия, а отвлеченные

132

высшие ценности оправдывали практику насилия и принуждения .

Вариативность подходов характерна и для освещения процесса коллективизации. Ш. Фицпатрик считает коллективизацию своеобразной политической импровизацией, контуры этой политики проступали постепенно в результате диалога между властью и крестьянством. Этот государственный проект был рассчитан не только на эксплуатацию, но и на

133

модернизацию .

Рассуждая о коллективизации, историки проводят параллели с российской революцией, Гражданской войной, культурным

противостоянием. А. Грациози истоки противостояния крестьянства и государства усматривает в истории имперской России второй половины XIX в.^{[132] [133] [134]} Л. Виола рассматривает коллективизацию в социокультурном контексте, подчеркивая, что способом подчинения крестьянства власти был не только всепроникающий административный и политический контроль, но и насильственное включение «в доминирующую культуру». Она дает взгляд на коллективизацию как на гражданскую войну, противостояние культур^[135].

Исследователи в основном критично относятся к созданной в начале 1930-х гг. колхозной системе. В.А. Бондарев отмечает ее изначальную противоречивость, снижающую до минимума эффективность ее функционирования. Первые годы коллективизации он считает наиболее сложными, «причем не только из-за погодных условий, но и в особенности в результате насильственной и масштабной ломки прежнего уклада

136

крестьянской жизни» .

Н.А. Ивницкий итогом коллективизации считает упадок

сельскохозяйственного производства как следствие отчуждения крестьянина-

137

производителя от средств производства и результатов его труда . И.И. Климин причину неэффективности колхозной экономики, видит в «антикрестьянской», «антиколхозной» заготовительной политике

138

государства . По мнению И.Е. Зеленина, в результате коллективизации были разрушены основы существования крестьянства как такового^{[136] [137] [138] [139]}.

В русле общероссийской истории развивалось исследование названных сюжетов в региональной историографии. Огромное значение для современной отечественной историографии имеет функционирование симпозиума по аграрной истории Восточной Европы, на сессиях которого обсуждаются актуальные вопросы развития аграрного сектора^[140].

Региональная история на современном этапе представлена многочисленными диссертационными исследованиями^[141]. Рост числе исследований способствовал появлению обобщающих историографических

работ . Первым исследователем социально-политической истории ЦЧО на рассекреченных архивных фондах был П.В. Загоровский^{[142] [143]. В 2005 г. вышла в свет монография С.А. Есикова, посвященная проблемам коллективизации Черноземья[144].}

Таким образом, историография крестьянства в период подготовки и проведения коллективизации весьма обширна и многоаспекта. Большой фактический материал по этой проблеме был накоплен в советский период, однако ограниченная источниковая база и жестко очерченные идеологические параметры обозначили пределы ее развития.

Исследования вышли на новый уровень с открытием архивов, знакомством с опытом западных исследователей и свободой от идеологических догм. В 1990-е - начале 2000- х гг. появился спектр новых концептуальных и методологических подходов, который свидетельствует о новом важном этапе в исследовании периода развития советской деревни, за которым прочно закрепился эпитет «трагедия». Несмотря на огромный интерес к данной проблеме ряд вопросов, обусловленный осмыслением нового пласта введенных в научный оборот источников и теоретических междисциплинарных разработок, требует продолжения исследования, особенно на региональном уровне.

Междисциплинарный подход предполагает опору на специфическую источниковую базу, которая давала бы возможность реконструкции массовых настроений и социального облика населения. В работе были использованы следующие виды неопубликованных массовых источников из фондов:

- Государственного архива Российской Федерации (Ф. 393 - Народный комиссариат внутренних дел);

- Российского государственного архива экономики (Ф. 396 - редакция «Крестьянской газеты», Ф. 7446- Колхозцентр СССР и РСФСР),

- Российского государственного архива социально-политической истории (Ф. 17-Центральный комитет КПСС (ЦК КПСС), Ф. 558 - Сталин И.В.),

- Государственного архива Орловской области (Ф. П-1- Губернский комитет ВКП(б), Ф.П-48-Окружной комитет ВКП(б), Р-314-Орловское губернское земельное управление),

- Государственного архива общественно-политической истории Воронежской области (Ф.2 - Областной комитет ВКП(б) ЦентральноЧерноземной области),

- Государственного архива Воронежской области (Ф.1439 - Областной исполнительный комитет Центрально-Черноземной области).

Использованные архивные документы можно разделить на следующие

виды:

- Формализованные источники, обладающие четко выраженной структурой информации (протоколы и стенограммы партийных пленумов и съездов, директивы центральных и местных партийных органов, сводки ОГПУ и др.). Особенно важны стенограммы пленумов, где решались вопросы раскулачивания. Например, стенограмма VII Пленума ОК ВКП(б) от 26.01.1930 г., сохранившаяся в ГАОПИВО (Ф.2.Оп. 1. Д. 970). Она демонстрирует настрой местной партийной номенклатуры, от позиции

которой зависела степень давления на крестьянство. Комментарии к выступлениям участников пленума позволяют проанализировать подлинное отношение партийцев к проблеме.

- Частично формализованные источники (делопроизводственная документация, заявления, жалобы, письма, сообщения информаторов). Эти источники разноплановы. Одни имеют четкий план и внутреннюю логику, например, многочисленные материалы и доклады инструкторов Колхозцентра СССР по обследованию инфраструктуры колхозов ЦЧО, сохранившиеся в фондах РГАЭ (Ф. 7446, Оп.2). Также как и многочисленные отчеты о проведении различных политических кампаний (хлебозаготовки, проведение смотров групп бедноты, перевыборы советов и т.д.), находящиеся в фондах ГАОО, ГАОПИВО, ГАВО. Другой подтип - письма и жалобы - зависят от автора посланий, его статуса, грамотности, степени владения раскрываемой проблемой и требуют критического анализа при использовании.

- Неформализованные (нарративные) источники - периодическая

печать, на наш взгляд, особенно важно изучение районной периодики, региональных изданий, таких как «Орловская правда», «Курская правда», «Воронежская коммуна», «Голос трудового крестьянства», «Вестник Орловского губкома», «Известия Обкома ВКП(б) ЦЧО», «Тамбовская правда», «Хозяйство ЦЧО» и т.п. Местная печать является важнейшим историческим источником. Она была призвана осуществлять культурный переворот среди крестьянства: под эгидой ликвидации политической неграмотности предпринимались попытки повлиять на психологические и мировоззренческие установки сельского социума. Провинциальная

партийная печать была своеобразным посредником между государственнопартийными органами и широкими слоями крестьянства, излагая им в духе кампанейщины очередные «боевые задачи»: вопросы партийной политики, культурного шефства, ликвидации неграмотности, реклама антирелигиозных мероприятий и т.д. Местная печать в конце 1920-х гг. выполняла вполне определенный политический заказ - создание в сознании крестьян настроя на коллективизацию.

Отдельную группу источников составляют опубликованные документы. Среди них можно выделить несколько групп. К первой относятся документы органов государственной власти. Они систематизированы в «Собрании законов и распоряжений рабоче-крестьянского правительства Союза ССР»^[145] и были законодательной основой для действий местных органов власти. Нормативная база регионального уровня представлена решениями губернских, областных, окружных съездов Советов. Важнейшей спецификой советской власти было сращивание государственного и партийного аппарата, поэтому главной составляющей указанной группы источников являются программные и директивные документы ВКП(б). Документы высших органов партийной власти, определяющих магистральную линию аграрной политики, содержатся в многотомном издании советского периода «КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК»^[146]. Совместные постановления партии и правительства в период коллективизации содержатся в тематических сборниках^{[147] [148]}.

Подгруппу источников этого типа составляют работы партийных и государственных лидеров. Это, в первую очередь, публикации В.И. Ленина,

148

И.В. Сталина, Н.И. Бухарина , а также региональных представителей партийной элиты - И.М. Варейкиса, И.Г. Бирна^[149] и др.

Ко второй группе опубликованных источников относятся региональные сборники архивных материалов из серии «История коллективизации сельского хозяйства СССР. Документы и материалы». Для нас наибольший интерес представляет подборка документов об осуществлении коллективизации в ЦЧО^[150].

Третью группу источников составляют опубликованные в постсоветский период тематические подборки документов, отражающие изменение концепции изучения коллективизации. Первым из них стал сборник о начальном периоде коллективизации под редакцией В.П. Данилова и Н.А. Ивницкого «Документы свидетельствуют. Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации(1927-1932 гг.)»^{[151] [152]}.

Проследить особенности закулисной борьбы и сложных партийных дискуссий в период сворачивания нэпа стало возможным благодаря

152

публикации стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) в 1928-1929 гг. В постсоветской историографии историки бурно дискутировали об объективных и субъективных причинах сворачивания нэпа. Разобраться в непростом вопросе о роли политических лидеров в изменении государственного курса помогают стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 19281929 гг. Во время работы пленумов И.В.Сталин утвердился у власти, разгромив лидеров правой оппозиции - Н.И. Бухарина, А.И. Рыкова и М.П. Томского. Это стало предысторией «Великого перелома». Вначале 1990-х гг. до массовой публикации архивных документов исследователи активно рассуждали о неизбежности «сталинской революции сверху», исходя из двух гипотетически противоположных вариантов: «бухаринской альтернативы» или закономерности победы Сталина. Публикация стенограмм пленумов позволяет продолжить исследования на качественно новой архивной основе. Даже принимая во внимание все пределы и институциональные ограничения нэповской политики, нельзя не учитывать политическую составляющую в ликвидации нэпа и утверждении личной диктатуры Сталина. Возможность оценить мотивацию политической элиты и их заинтересованность в трансформации аграрной политики делает для нас опубликованные материалы важнейшим историческим источником.

Наибольшую значимость для нашего исследования имеют документы, опубликованные в начале 2000-х гг. В рамках международных проектов «Интерцентра» Московской высшей школы социально-экономических наук были подготовлены видовая документальная публикация «Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939» и тематическая публикация

документов «Трагедия советской деревни. Коллективизация и

153

раскулачивание. 1927-1939» . В первом проекте «Советская деревня

глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939» был опубликован комплекс

различных документов органов власти, вызывающих устойчивую ассоциацию с репрессивными действиями периода социалистического преобразования деревни. В результате в научный оборот были введены информсводки, тематические сводки, спецсообщения, докладные записки, обзоры о политико-экономическом состоянии страны и другие документы, которые позволяют реконструировать социально-политическую ситуацию по регионам в 1920-1930-е гг. На органы ОГПУ помимо функции государственной безопасности возлагалась работа сбора и систематизации государственной информации с целью выявления объективной картины на местах. Поступавшая в ОГПУ информация предназначалась для политической элиты, содержала значительный сегмент негативных описаний, поэтому доступ к ней строго ограничивался многочисленными грифами секретности. Так как данная информация была чрезвычайно важна для власти, она заботилась о ее полноте, всесторонности и проверке: данные ИНФО ОГПУ сравнивались с выкладками ЦСУ, Госполитуправления и др. Кроме того, широко использовался принцип обратной связи: на места шли запросы о реагировании, уточняющие запросы. Поэтому представленные источники очень ценны в выявлении разных уровней взаимодействия с властью. С одной стороны, просматриваются взаимоотношения крестьянства ^[153]

и власти на местах, с другой стороны, отношения губернских, а впоследствии, областных, партийных органов с центральными.

Для современной историографии характерно все большее выявление преемственности курса 1920-х и 1930-х гг. В этой связи важное значение имеет публикация документов ОГПУ периода новой экономической политики во втором томе «Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД» за 1923-1929 гг.^[154] Они позволяют увидеть динамику нэпа и уловить тенденцию его и факторы его слома. Так в сборнике опубликованы сводки, датируемые 1926 г. о ходе хлебозаготовок, составленные экономическим управлением ОГПУ, что показывает возросшую политическую роль заготовительных кампаний. Еще одним немаловажным вопросом является начало «сталинской революции сверху». Долгое время в историографии была устойчивая позиция о ее начале после XV съезда ВКП(б) в декабре 1927 г. Однако приращение источниковой базы позволяет исследователям сместить хронологические рамки на лето-осень 1927 г., когда происходило нагнетание обстановки «осажденной крепости» со стороны власти.

Сводки ОГПУ 1923-1929 гг. показывают эволюцию документов, предназначенных для руководства страны. До 1927 г. сводки фиксировали факты хозяйственно и социально-политического состояния деревни, контроля настроений крестьянства. Тематические сводки составлялись в зависимости от событий и политических кампаний. Учитывая специфику организации, они показывали в основном негативное отношение к власти. Применительно к данной работе использовался комплекс сводок о крестьянских настроениях и движении за создание крестьянского союза.

С осени 1927 г. изменяется постановка секретной информации. Резко увеличивается количество сводок. Возросший объем информации преимущественно освещает политические вопросы, проявления

оппозиционных настроений на местах. Сопоставление информационных сводок окружкомов и ОГПУ показывает ряда дополнений, которые,

очевидно, делались в центре. По мере расширения информации, которая фонтанировала из губерний в Москву, появляется потребность в ее дифференциации и систематизации, появляются новые разделы «о классовой борьбе», «об антисоветской деятельности» и т.д. Главной темой сводок становится ход хлебозаготовок и реакция на него крестьянства. Опубликованная информация для внутреннего пользования ОГПУ говорит нам о том, что репрессии против держателей хлеба начались в 1927 г., до опубликования сталинской директивы от 5 января 1928 г., с которой историки связывали начало «чрезвычайщины». Это очередной раз демонстрирует позицию местных органов власти, опережавших в своем рвении нажим из центра. По мере усиления давления власти на крестьянство в 1928-1929 гг. в сводках все большее место занимают сюжеты крестьянского сопротивления. Сводки четко дифференцируют различные формы протеста: «антисоветские» выступления, распространение слухов, листовок, прокламаций, террористические акты против партийных и советских активистов, массовые выступления. Размах крестьянского сопротивления изменяет риторику ОГПУ: если в 1929 г. широко используется понятие «массовые выступления», то с января 1929 - «массовая контрреволюция».

Сводки информотдела ОГПУ в 1929 г. освещают многочисленные факты сложного продовольственного положения крестьянства ЦЧО, что является значимым сюжетом для оценки последствий изменения аграрного курса. Одновременно с разворачиванием массового колхозного

строительства в сводках систематически уделяется внимание проблемам созданных организаций. Сообщения с мест пестрят сведениями об их экономической неэффективности и стремлении крестьян извлекать из них выгоду. Сборник содержит подборку документов инструктивнораспорядительного характера, отражающего последовательное наступление власти на «кулака», несмотря на поток высказываний крестьян, рядовых советских служащих и партийцев низового звена о невозможности выделить в деревне «кулака».

Информационный поток в центр достигает максимума в 1930 г., превышая возможности освоения поступающих материалов. В связи уже с четко определившимся курсом столь обстоятельная (часто дублирующая) информация с мест была не актуальна, поэтому ее объем сокращается и меняется характер. Это отражено в третьем томе «Советской деревни глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД». Для данной работы наибольший интерес представляют материалы первой книги этого тома за 1930-1931 гг.^[155] В сборник вошли материалы центрального аппарата ОГПУ, республиканских ГПУ и региональных ПП и архивов ФСБ РФ и РГАЭ. Меняется тематика сводок ОГПУ: если в 1928-1929 гг. преобладало освещение хлебозаготовительных кампаний, то в 1930 г. сообщения о «кулацком терроре», «классовой борьбе», деятельности «антисоветских элементов» в ходе сплошной коллективизации. Особое место в сборнике занимают специальные сводки по раскулачивания и сопровождающим его репрессиям. Распорядительные документы содержат важную информацию об этапах раскулачивания, категориях раскулаченных. Сводки пестрят сообщениями о различных категориях сельских жителей, ставших жертвой репрессивной политики. Документы показывают, что власть игнорировала эти факты и преподносила «ликвидация кулачества как класса» как уничтожение «кулацко-белогвардейско-бандитского элемента». Оперсводки ОГПУ выполняли политический заказ, обосновывая роль различных крестьянских объединений и группировок в организации сопротивления раскулачиванию и коллективизации, подготовки свержения советской власти и т.д. Им приписывался политический след, например, в Тамбовском округе зачинщиками считали «бывших антоновцев», «эсеров». При этом имевшие место вооруженные крестьянские выступления описывались детально, по тексам сводок видна их стихийность, неподготовленность и рассредоточение, что явно свидетельствует об отсутствии координационных центров. Благодаря опубликованным в данном томе документам, мы располагаем статистикой массовых крестьянских волнений по регионам, что позволяет представить динамику, масштабы и географию сопротивления. «Великий перелом» резко осложнил социальнопсихологическую обстановку на селе, что не могло не затронуть низовых советских и партийных работников, выходцев из крестьянской среды. Поэтому ОГПУ пристально следит за их настроениями, фиксируя «хвостистские и оппортунистические» моменты.

В пятитомном издании «Трагедия советской деревни» впервые введены в научный оборот документы из ранее засекреченных фондов ЦА ФСБ, РГАСПИ, ГАРФа, РГАЭ, РГВА. Комплекс представлен директивными материалами центральных партийно-государственных органов,

информационными данными, освещающими положение в деревне для «внутреннего пользования» под грифом «секретно», документами отражающими реакцию крестьянства. Они позволяют реконструировать картину наступления на крестьянство в ходе хлебозаготовительных кампаний, раскулачивания и коллективизации, а также крестьянского сопротивления по всем регионам страны.

Международный коллектив из 35 — 40 историков из шести стран мира проработал открывшиеся документы по истории коллективизации, выясняя формирование государственной политики с конца 1920-х и до начала Второй мировой войны в отношении деревни и реакцию на нее крестьянства. Над «Трагедией» работал авторский коллектив, имеющий имеет огромный опыт создания источниковой базы коллективизации. Старшее поколение редколлегии, в частности, В.П. Данилов, работало над изучением коллективизации с конца 1950-х гг., опубликовав более 50 сборников документов по этой проблеме.

Среди огромного пласта документов были отобраны наиболее типические и значимые документы. При этом «Трагедия» - не просто подборка документов - это летопись главного этапа раскрестьянивания в XX в. в самых различных аспектах. Для нашего исследования очень важно, что каждый этап государственной политики освещается не только материалами

ЦК ВКП(б), ВЦИК, ЦИК РСФСР, СНК СССР и РСФСР, ОГПУ, НКВД, Наркоматов земледелия и юстиции, Колхозцентра и др., но и отчетами с мест, которые дают возможность проследить своеобразный диалог центра и региона, выявить реакцию сельского социума на политику власти, а также коррекцию правительственного курса в зависимости от размаха сопротивления. Очевидную значимость представляют опубликованные документы личного происхождения: письма, докладные записки политических лидеров ЦЧО помогают определить их отношение к реализации коллективизации, степени давления и крестьянство, размерам хлебозаготовок и т.д.

В издании материалы о роли центральных органов власти в реализации аграрного курса дополняются материалами о процессах в различных районах страны, что позволяет рассмотреть и сравнить местную специфику коллективизации. В «Трагедии» впервые полномасштабно документально освещается тема крестьянского сопротивления. Принципиальное значение имеет освещение размаха крестьянского протеста в ЦЧО в начале 1930-го года, которое позволяет сделать вывод о коррекции правительственного курса в марте 1930 г. Детальное рассмотрение динамики раскулачивания, публикация сводных данных о выселении кулаков 1 и 2 группы предоставило возможность уточнить цифру раскулаченных крестьян в области, отнесенных к кулакам данных категорий. Если ранее в историографии называлось 3,6% выселенных хозяйств^{[156] [157]}, то на основании «Трагедии» в диссертации

157

приводятся данные о 0,36% раскулаченных крестьян 1 и 2 категории .

Подборка разноплановых документов позволяет осветить социалистическое наступление на деревню с разных ракурсов — одно видение было у руководства партии, другое - местных функционеров, представителей карательных органов, третье - у сельских жителей.

Авторская позиция в подборке документов и вступительные статьи в начале каждого тома отражают определенную концепцию коллективизации. В ней выделяется три взаимосвязанных фактологических ряда: 1)

хлебозаготовки конца 1927-1929 гг., обусловившие начало

«чрезвычайшины»; 2) раскулачивание как средство проведения

хлебозаготовок и подчинения крестьянства; 3) массовая форсированная коллективизация.

Для нашего исследования использовались документы первого, второго и третьего томов «Трагедии». В первом томе документально

иллюстрируется, как хлебозаготовительные кампании накануне

коллективизации привели к раскулачиванию и вылились в начало коллективизации в конце 1929 г. Материалы первого тома различной степени секретности можно разделить на три основных блока.

Первый блок состоит из документов директивного характера: постановления, письма, циркуляры Политбюро ЦК ВКП(б), СНК, СТО СССР и РСФСР, ЦИК и ВЦИК, ОГПУ, наркоматов и др. Подборка документов, исходящих из разных структур государственной власти, освещающих одни и те же вопросы, позволяет проанализировать эволюцию принятия решений, степень проработанности аграрной политики, роль конкретных политических фигур. Это имеет значение для данного исследования, так как в диссертации коллективизация рассматривается как своего рода политическая импровизация.

Ко второму блоку относятся документы, отражающие реальную ситуацию в деревне: сводки ОГПУ, отчеты местных органов власти. Наибольший интерес для нас представляют информационные сводки ОГПУ. К ним относятся регулярные сводки, освещавшие политические настроения, спецсводки о ходе различных политических кампаний, сводки-отчеты об отношении крестьян к мероприятиям советской власти, а также отчеты об эксцессах - например, протестных выступлениях крестьян. Местные органы ОГПУ посылали отчеты в центр, на их основе составлялись обобщенные справки Информационного отдела ОГПУ, ЦК ВКП(б). Содержащийся в них анализ событий помогает выяснить рефлексию Москвы по отношении к ситуации в регионе.

В третий блок материалов объединены документы, исходящие непосредственно от крестьян: письма, жалобы, примеры устных выступлений, постановлений сельсоветов, листовки и т.д. Собраны, в первую очередь, негативные отзывы крестьян, что обусловлено политическим заказом на информацию для «внутреннего пользования». Тем не менее, они очень важны для выявления обратной связи власти и крестьянства.

Во втором томе на основании 279 обобщающих документов партийных, государственных, колхозно-кооперативных организаций,

местных учреждений раскрывается процесс разворачивания «сплошной» коллективизации и раскулачивания в конце 1929—1930 гг. Широко применяется публикация тематических подборок. В связи с тем, что ЦЧО оказался в лидерах по темпам коллективизации имеют значение документы комиссии Я.А. Яковлева. Судьбоносными для тысяч черноземных крестьян оказались решения комиссии В.М. Молотова.

Третий том содержит подборку документов (законы, постановления, стенограммы пленумов и съездов, информационные сводки, служебная переписка и т.п.), посвященных процессам в советской деревне в 1930-1933 гг. В третьем томе для данного исследования имеет значение ход хлебозаготовительных кампаний 1931-1932 гг., предшествовавших голодной катастрофе 1932-1933 гг. Для нас принципиальна позиция главы ЦЧО И.М. Варейкиса в отношении государственного контроля над деятельностью колхозов, размерах хлебозаготовок, зафиксированная в протоколах октябрьского пленума 1931 г. (Т.3. С. 221) Большую роль играют сведение о «продзатруднениях», проблемах ранних колхозах, содержащихся в спецсводках ОГПУ.

В многотомной фундаментальной публикации «Совершенно секретно»: Лубянка - Сталину о положении в стране (1922-1934 гг.)» представлены госинформсводки и обзоры политико-экономического состояния, позволяющие изучать социально-политическую ситуацию в различных

158

районах страны . Огромную значимость для социальной истории имеют сводки о настроениях различных слоев общества по отношению к власти. Публикация дает представление о структуре и формах подачи информации ОГПУ. В данном исследовании использовался том 7, в котором опубликованы обзоры политического состояния СССР в 1929 г.

Налоговая политика советской власти документально освещается в сборнике «Тянут с мужика последние жилы...»^{[158] [159]}. В нем представлены как официальные документы ЦК и СНК СССР, Госплана СССР, Верховного суда СССР, Прокуратуры СССР, наркоматов финансов СССР и РСФСР и других ведомств, так и крестьянские письма во власть.

Особую группу источников, необходимых для реконструкции социально-экономического развития деревни составляют статистические сборники о состоянии крестьянского хозяйства в 1920-е гг., которые содержат показатели развития аграрного сектора в период социалистических преобразований и т.д.^[160]

Для анализа развития аграрного сектора и социальной структуры черноземной деревни в 1920-е гг. используются статистические данные, опубликованные в различных сборниках. В виду того, что Центральное Черноземье до 1928 г. было представлено рядом губерний, необходимо обратиться к изучению губернских статистических сборников, например, «Статистический сборник 1920-1923гг.», выпущенный в 1924 г. Орловским Губстатбюро. В нем опубликованы статистические материалы на основе переписей, весенних опросов, специальных обследований хозяйственной жизни Орловской губернии. Его продолжением стал «Статистический сборник 1924-1926», опубликованный в 1927 г. Завершающий этап нэпа оказался продуктивным на публикацию статистических сведений. В этот год в Орле был опубликован «Рыночный оборот в крестьянских хозяйствах Орловской губернии за 1925-1926 гг.», в котором излагаются условия экономической взаимосвязи между городом и деревней на основе бюджетных обследований крестьянских хозяйств. В 1928 г. в связи с политическим заказом на изучение дифференциации деревни были опубликованы «Материалы по экономике Орловской деревне 1926-1927 гг.», на основании которых в диссертации реконструируется социальная структура и динамика орловского крестьянства. Ценность этого источника заключается в том, что он содержит комплексные данные трех основных методов исследования крестьянского хозяйства в 1920-е гг.: весенних опросов, крестьянских бюджетов и динамических сельскохозяйственных переписей. Чтобы иметь представление о будущем урожае ЦСУ ежегодно проводило весенние выборочные обследования крестьянских хозяйств, наличия у них посевной площади, скота, инвентаря и т.д. Они проводились на основании интервьюирования хозяев и получили название весенние опросы. Крестьянские бюджеты удобно использовать для иллюстрации важных моментов производственной деятельности крестьянского хозяйства на определенном отрезке времени. Динамические переписи фиксировали количественные изменения, состав, элементы производства хозяйств в определенном периоде. Наиболее адекватную действительности картину можно получить при сопоставлении данных всех трех методов, что берется за основу при изучении социально-экономического состояния орловской деревни как типично черноземной накануне коллективизации.

Таким образом, заявленная тема исследования основательно фундирована источниковой базой. Среди использованных источников есть пласт недавно введенного в научный оборот комплекса документов, нуждающегося в серьезной научной обработке. Кроме того ряд документов из архивных фондов используется впервые.