§1. Гетманщина и отношение к ней русских сил.
Известие о монархическом перевороте, происшедшем в Киеве, было встречено антибольшевистской общественностью Москвы и Петрограда с исключительным энтузиазмом и принесло, по словам В.
И. Ленина, «временное окрыление надежд российских кадетов, меньшевиков и правых эсеров, воспылавших любовью к тому, что несет Украине Скоропадский, и надеющихся теперь на то, что, дескать, это легко произойдет и в России».[2605] Впервые за долгое время на территории бывшей Российской Империи появилось место, где буржуазный обыватель мог чувствовать себя - пускай под защитой германских штыков, с присутствием которых быстро примирялись, - хотя бы в относительной безопасности.[2606]Из Советской России на Украину началась эмиграция людей, представлявших самые разные категории русского общества. К тому времени, при содействии немцев, в Москве и Петрограде учреждено было Украинское Генеральное консульство. Генконсулом в Москве был А. К. Кривцов, а в Петрограде - С. Ф. Веселовский. Штат служащих консульств был весьма многочисленным, только в Москве на службе находилось 108 человек, считая прислугу.[2607] В архивном деле, что любопытно, можно найти интересную анкету: служащие консульства Украины в Москве отвечали на вопрос: владеют ли они украинским языком, и в какой степени. Из 108 служащих только 27 могли писать и говорить по-украински, в то время как сам консул, А. К. Кривцов, на государственном языке не говорил.[2608]
Получив разрешение украинского консула, на так называемом «державном поезде»,[2609] можно было уехать на Украину, под защиту немецких штыков. Для этого требовалось свидетельство об украинском происхождении гражданина, покидающего Россию, и его заявление о желании перейти из подданства РСФСР в подданство Украинской Державы. По подсчетам автора, только в сентябре-октябре 1918 года ежедневно подавали заявления о выходе из подданства РСФСР и о переходе в подданные украинской державы от 38 до 173 человек.[2610] Заявление должно было быть составлено на украинском языке на имя консула.
Именно консул и решал, основательны ли претензии заявителя на получение украинского гражданства. Он мог поставить либо положительную резолюцию, - удовлетворяющую ходатайство, - либо написать отказ: «Нет данных, доказывающих украинское происхождение».[2611] Зачастую украинские корни того или иного кандидата на получение украинского подданства были фикцией. Люди придумывали всевозможные ухищрения для того, чтобы «записаться...в хохлы», как писал в своем дневнике литератор С. Р. Минцлов.[2612]Вступавший в украинское подданство давал присягу на верность Украине: «Обещаю и присягаю всегда быть верным Украинскому Государству как своей Родине, охранять интересы Державы и всеми силами своими способствовать ее славе и процветанию, не жалея для этого своей жизни. Обещаю и присягаю не признавать другой Родины, кроме Украинской Державы, исполнять все обязанности Гражданина, повиноваться ее правительству и всем законным властям».[2613] [2614] Гетман П. П. Скоропадский дал своим представителям в Москве и Петрограде указание «толковать r 2625 украинское происхождение, как можно более широко, что они и делали». Так генерал В. Н. фон Дрейер сумел убедить московского консула Украинской Державы А. К. Кривцова в том, что он, Дрейер, - якобы украинец, несмотря на свою явно немецкую фамилию, спев Кривцову песню на украинском языке. В итоге Дрейер, его жена, двое детей и даже нянька получили «посвидчение» - паспорт уроженца Украины, и уехали на «державном поезде» из ненавистной «большевистии».[2615] [2616] Но сначала требовалось, конечно, попасть на прием к украинскому консулу, что было невероятно трудно, так как желающих было очень много: сотни людей дожидались очереди, сидя прямо на земле. Некоторые ждали приема больше 2627 месяца. У людей, стремившихся покинуть Советскую Россию, было много общего: в большинстве своем они представляли «бывшие категории» российского общества, хотя были и люди никак не подходившие под такую аттестацию; по удачному выражению Н. Поскольку очередь к консула была едва ли преодолимая, то действовала сложная система рекомендаций, подкупов и разных служебных удостоверений ответственных работников различных советских ведомств; за сходную плату в украинском консульстве выдавалось свидетельство о принадлежности к украинскому гражданству.[2619] Поначалу большевики не чинили никаких препятствий для перехода в украинское подданство, но со временем решение этого вопроса становилось все труднее и труднее.[2620] В немалой степени возникновение или исчезновение этих препятствий было связано с ходом мирных переговоров между РСФСР и Украинской Державой. 22 мая 1918 г. в Киеве начались переговоры между Украиной и Советской Россией. По утверждению ярославского историка В. П. Федюка, переговоры эти были инициированы немцами, заинтересованными в стабильности своего тыла. К тому же Брестский договор предусматривал необходимость заключения мира между РСФСР и Украиной и прекращение между двумя странами боевых действий.[2621] Несмотря на то, что перед переговорами советские «Известия ВЦИК» уверяли читателей в том, что народ Украины тяготеет к объединению с РСФСР на «федеративных началах» вместо «фактического подчинения Украины центральным державам»,[2622] переговоры были открыты, а интересы России представляла достаточно представительная делегация. Советская делегация во главе с Х. Г. Раковским, Д. обязанности эксперта по торговым вопросам в ее составе, сын кадетской деятельницы А. В. Тырковой-Вильямс, белогвардейский шпион А. А. Борман, несколько недель провела в Курске, где красных дипломатов охраняли верные латыши, продолжавшие нести свою службу и в Киеве.[2626] Гетманская тайная полиция вела за гостиницей «Марсель» ежедневное агентурное наблюдение,[2627] [2628] в номерах, где проживала российская делегация, неоднократно проводились тайные обыски на предмет обнаружения 2639 агитационной литературы. Украину на переговорах, проходившим в здании Педагогического музея, представлял генеральный судья, бывший министр юстиции в правительстве Рады, С. П. Шелухин, аттестованный Скоропадским как «безусловно выдающийся человек как в умственном, так и в нравственном отношении из числа украинских деятелей»,[2629] а знаменитым философом и министром исповеданий «державного» правительства В. В. Зеньковским как «прямо комическая фигура».[2630] По словам Федюка, «Обе стороны не были заинтересованы в достижении договоренности и успешно затягивали переговоры, фактически сводя все дело на нет».[2631] Аналогично заявлял и сам Скоропадский, по утверждению которого: «Переговоры ровно ни к чему привести не могли. 2644 целей», пытаясь, по утверждению мемуариста, спровоцировать большевистскую революцию на Украине. Вождь Белого движения на Юге России генерал А. И. Деникин назвал переговоры Раковского с Шелухиным «теоретически-бесконечными, подчас весьма курьезными...»,[2634] [2635] а такой осведомленный мемуарист, как Д. И. Дорошенко объяснил провал переговоров сознательной тактикой советской делегации, якобы стремившейся к тому, чтобы «просто затянуть переговоры», ожидая 2646 неминуемой революции и свержения гетманской власти. Советская пресса помещала подробные стенографические отчеты о ходе переговоров с Украиной.[2636] В статьях по данной проблематике советскими авторами говорилось об агрессивном настрое украинской делегации, ее желании играть на переговорах первым номерам; в то же время говорилось о стремлении Украины к размежеванию с Россией - с одной стороны, а с другой - о ее желании включить в свой состав новые земли, в частности район Дона, Северное Предкавказье, Крым. По справедливому высказыванию Х. Г. Раковского, «аннексионистские аппетиты не прямо пропорциональны величине и возрасту государства, а обратно пропорциональны: чем государство меньше, чем оно слабее, чем оно моложе - тем шире и безудержнее его захватные стремления.».[2637] Особый интерес у украинцев вызывал богатейший Донецкий угольный бассейн, который, по утверждению новоявленного государства, должен принадлежать ей целиком, однако советская делегация с самого начала заявила о невозможности уступок по этому вопросу, поскольку России не меньше, чем Украине, нужен уголь.[2638] Понятное дело, «Известия» выражали уверенность в обреченности Украинской Державы и предопределенности ее исторического поражения. Шелухиным не отделялась от великорусской революционной заразы, семена, посеянные на ее территории Октябрьской революцией, дадут новые 2650 плоды». На переговорах затрагивались вопросы о демаркационной линии, правовом статусе российских граждан на территории Украины и украинских на территории РСФСР, возможности подписания мира между двумя государствами, отдельно заседала комиссия, обсуждавшая вопрос о принадлежности остатков Черноморского флота - как захваченных немцами в Севастополе, так и пришедших из Новороссийска.[2639] [2640] Естественно, поднимался и вопрос о возможности воссоединения украинцев и русских с исторической Родиной. Отвечая на вопросы о трудностях с получением украинского «громадянства» подданными РСФСР, Раковский отметил, что «если у нас и были до сих препятствия к отъезду украинских граждан, то эти препятствия вовсе не имели основой злое намерение Советской власти, но имели чисто-технический характер...».[2641] В другом интервью Раковский подчеркнул, что одним из важнейших вопросов для Советской России является вопрос о восстановлении товарообмена с Украиной. Также Раковский обратил внимание на то, что требование Украины о передвижении демаркационной линии встретило решительный отпор советской делегации и не нашло поддержки у высшего немецкого командования.[2642] Кроме того, Раковский заявил, что в самом начале переговоров они оказались под угрозой срыва в связи с поднятым украинской делегацией вопросом о полномочиях российской делегации. По признанию Раковского, украинцы «воспользовались некоторыми неточностями наших полномочий, чтобы 2654 -,-г оттянуть переговоры». Правда, по утверждению советского делегата, полномочия самих украинцев, «если смотреть на них с юридической точки зрения, были не совсем правильны. Так, например, отсутствовала подпись гетмана».[2643] [2644] По словам Раковского, «в процессе мирных переговоров в них, как в зеркале, отразилась вся внешняя и внутренняя жизнь Украины».[2645] 5 июня 1918 г. в «Известиях» были опубликованы «Условия перемирия, предложенные российской делегацией», сводившиеся к приостановлению военных действий на всех участках фронта и отводу «советской и немецко-украинской армий» «за демаркационную линию в тех местах, где эта линия перейдена». Оба правительства, РСФСР и Украинской Державы, обязывались «не чинить никаких препятствий и оказывать содействие гражданам одного и другого государства при их передвижении с одной территории на другую. Украинцы при выезде из России и русские при выезде из Украины пользуются теми же правами и подчинены тем же законам, как и все другие граждане иностранных государств».[2646] Сообщалось о том, что переговоры затягиваются, а председателем делегации назначен И. В. Сталин.[2647] Судя по всему, на тот момент советская дипломатия всерьез рассчитывала на успешный итог мирных переговоров с Украиной. Однако, уже 11 июня в «Известиях» было опубликовано интервью с Д. З. Мануильским, в котором последний скептически отозвался о возможности подписания мирного соглашения. Мануильский подчеркнул, что переговоры были инициированы украинской стороной, и не «наша вина, если сегодня, в июне месяце, мы все еще находимся в стадии переговоров».[2648] По словам Мануильского, «Предварительным условием мирных переговоров мы считали вопрос о перемирии. Трудно всерьез говорить о мире, когда на некоторых пунктах фронта грохочет артиллерия, и происходят бои с газовыми атаками».[2649] [2650] Завершая интервью, Мануильский подчеркнул, что при «известном желании понять нашу [советскую. - Авт.] точку зрения, удастся ускорить слишком затянувшиеся переговоры и добиться перемирия, без которого дальнейшая работа конференции 2661 немыслима». 12 июня 1918 г. текст договора о перемирии был подписан,[2651] а 16 июня опубликован в советской печати.[2652] Однако на этом переговоры застопорились,[2653] каждая сторона обвиняла друг друга в непомерных претензиях. В очередном интервью Раковский предельно откровенно высказал позицию советской делегации, подчеркнув, что задача большевиков заключается в том, чтобы «продержаться до международной революции», а представители Украины «желают присоединить к Украине как можно большее количество территории и населения. Предъявляя неприемлемые требования, они рассчитывают на поддержку Германии. Но мы все-таки надеемся выйти из этой неравной борьбы с честью и ничего не отдать, что принадлежит русским рабочим и крестьянам Когда кончатся переговоры - трудно сказать. Но, повторяю, самое главное уже достигнуто, война фактически окончена».[2654] В свою очередь, Мануильский отметил, что переговоры затягиваются, объяснив это «чрезвычайно неустойчивым положением на Украине».[2655] По словам Мануильского, еще одной причиной затягивания мирных переговоров является русская гражданская война, в частности, донская и кубанская контрреволюция. Мануильский подчеркнул, что эти области - Дон и Кубань - граничат с Украиной, в связи с чем «вопрос о границах, т. е самый существенный, основной вопрос мирной конференции так долго затянулся. Не может быть и речи о границах с Украиной до тех пор, пока не будет окончательно раздавлена донская и кубанская контрреволюция».[2656] Кроме того, Мануильский заявил о том, что хотя РСФСР признала окончательно независимость Украины, но это «не значит, что она должна мириться и равнодушно относиться к тем сепаратистским тенденциям, которые искусственно поддерживаются и разжигаются в соседних с Украиной областях посторонними силами. Серьезно говорить о политических границах с Украиной можно только в том случае, если у нас будет твердая гарантия, что с момента подписания мирного договора чужеземные войска будут уведены с российской территории и раз и навсегда будет положен конец попыткам балканизации южных и юго-восточных областей российского государства».[2657] По утверждению Мануильского (к слову сказать, справедливому), в Киеве существуют штаб монархической Астраханской армии, вдобавок «почти ежедневно из Одессы, Харькова и других городов отправляются в Новочеркасск поезда, увозящие сотнями повстанческий офицерский элемент, пополняющий ряды контрреволюционных банд, сражающихся против России...» [2658] Все это, по Мануильскому, делало дальнейшее ведение переговоров малоперспективным. Также Мануильский подчеркнул беспочвенность притязаний Украины на Крым, ибо вопрос о Крыме не предусмотрен Брестским договором, а Крым в перспективе, по мысли советского политика, должен войти в состав РСФСР. По словам члена советской делегации, «Если вопрос об Украине предусмотрен русско-германским миром, то ни в каком договоре нельзя найти оправдания для претензий с чьей бы то ни было стороны на Крым», а в Киеве ни в коем случае не может быть пересмотрен Брестский договор.[2659] Раковский же, в свою очередь, заявил о том, что работы делегаций России и Украины, хотя и не была безрезультатной, но «гордиться ими нельзя».[2660] [2661] По утверждению Х. Г. Раковского, «мы застряли и на вопросе о границах, и на вопросе о разделе обязательств и имуществ, а 2672 также и на вопросе о торговом договоре». К числу результатов мирных переговоров можно отнести, по заявлению Раковского, «лишь частичное перемирие на северном фронте, восстановление железнодорожно-почтовых и телеграфных сообщений, сделка о товарообмене на 16-17 миллионов рублей и обмен консулами».[2662] [2663] Вместе с тем Раковский выразил уверенность в том, что «благоразумие и умеренность, особенно ввиду осложняющегося с каждым днем международного положения, возьмут верх, и мы доведем работу до заключения мирного договора, которого одинаково жаждут 2674 русский и украинский народы». Критическое воздействие на ход переговоров оказало признание Украиной государственной независимости Всевеликого Войска Донского. Российской делегацией оно расценивалось как грубое нарушение Брестского договора и фактическое вмешательство во внутренние дела России. «Фактическая самостоятельность» Дона и его независимость от РСФСР, по утверждению российской мирной делегации, является фикцией, так как «Донское правительство, как совершенно ясно видно из короткой истории его существования, возникло, как следствие военных обстоятельств и не признано громадным большинством населения». Как следствие, утверждалось в декларации российской мирной делегации, ни о каком применении принципа самоопределения здесь говорить нельзя.[2664] В заключении декларации говорилось о том, что российская делегация предлагает украинской делегации, «оставаясь на точке зрения международных трактатов, провести государственную границу между Россией и Украиной, как на севере, так и на востоке и на юге. Отказ от этого положения уничтожает все юридические основания, на которых должен строиться мирный договор между Российской Советской Республикой и Украинской Державой и не может не оказать пагубного действия на переговоры».[2665] В другой декларации Раковского говорилось о том, что РСФСР исходит из того, что суверенитет российской республики не может считаться упраздненным на том основании, «что в тех или иных ее областях, в силу временных военных обстоятельств не действует власть Советов рабочих и крестьян», а значит претензии Украины на Белоруссию, Крым, Донскую область и Бессарабию «отпадают сами собой».[2666] По утверждению Раковского, стремление «Украинской делегации доказать, что Брест- Литовский договор возлагает на Россию лишь односторонние обязательства по отношению к Украине, подрывает всю правовую основу мирных переговоров».[2667] Кроме того, Раковский обвинил Украину в невыполнении договора о перемирии от 12 июня 1918 г., и отмел аналогичное обвинение РСФСР, предъявленное со стороны украинской делегации. Вывод Х. Г. Раковского гласил, что «интересы мирных слоев населения обоих государств продолжают страдать исключительно потому, что Украина по неизвестным нам соображениям не проявляет необходимой доброй воли на то, чтобы пойти навстречу Российской Советской Республике для установления между обоими государствами нормальных отношений».[2668] Переговоры изобиловали поистине комичными ситуациями. В частности, Шелухин, опытный прокурор еще старого времени, после перехода на украинскую службу, сразу же «забыл» русский язык и в r 2680 разговоре с российскими делегатами прибегал к помощи переводчика. Вместе с тем общаясь с немцами Шелухин, как вспоминал российский эксперт А. А. Борман, «автоматически» переходил с украинского языка на русский.[2669] [2670] В свою очередь, Раковский, по происхождению болгарин, на самом деле плохо говорил по-русски. Если верить воспоминаниям А. А. Бормана, Раковский постоянно коверкал слова, часто вызывая неудержимый смех у присутствующих на переговорах.[2671] [2672] [2673] Мемуарист даже назвал русский 2683 язык Раковского «птичьим». Именно Раковский, по словам Бормана, играл ведущую роль на переговорах и был «главным двигателем» большевистской делегации. Сталин не участвовал в прениях и вообще говорил крайне 2684 мало. В начале октября был объявлен перерыв в переговорах. Стало очевидно, что мирный договор подписан не будет, ибо не отвечает стратегическим целям обоих государств: Украина боялась «запачкать» себя договором с большевистской Советской Россией - в тот момент было очевидно, что Германия терпит крах в мировой войне, и гетману нужно искать нового покровителя уже из лагеря антисоветски настроенной Антанты; РСФСР же обрела твердую уверенность в том, что режим Скоропадского скоро рухнет, и в договоре с Украинской Державой уже не нуждалась. Вскоре после этого произошел странный, казалось бы, инцидент: чины державной варты задержали поезд, на котором Раковский отправлялся в Москву, и, не взирая на дипломатическую неприкосновенность советского дипломата, сорвала печать с дипломатической почты и задержала поезд на несколько часов. Одновременно с этим, 12 октября, уже в самом Киеве, чины варты численностью до 200 человек ворвались в здание российского консульства в гостинице «Марсель» и произвела аресты; арестованных разместили в камерах Лукьяновской тюрьмы. Знаменитый публицист, «виртуоз большевистского журнализма», по словам британского дипломата Роберта Локкарта,[2674] Карл Радек в передовой статье «Известий» расценил действия украинской стороны как «заведомую провокацию украинского правительства», потребовав от немцев, чтобы они приструнили пана гетмана.[2675] [2676] [2677] В свою очередь, Мануильский после встречи с министром иностранных дел Украины Д. И. Дорошенко расценил поведение украинской стороны как сознательное стремление Украины пойти на разрыв 2687 jr дипотношений и предложил сделать соответствующие выводы. Как вспоминал Дорошенко, Мануильский потребовал освобождения арестованных, дав украинскому министру «слово старого революционера, 2688 что никто из арестованных никакой агитации не вел». Тем временем арестованные содержались в обычной тюрьме, а советская пресса обличала в этой связи бесчинства «гетманских опричников».[2678] Освобождены представители советской России были лишь 16 октября.[2679] По-видимому, известную роль здесь сыграла нота советского посла в Германии А. А. Иоффе, попросившего у немецкой стороны содействия в освобождении арестованных украинскими властями подданных РСФСР.[2680] Да и в дальнейшем, преследования российских подданных и провокации в отношении советских представителей в Киеве не прекратились. Вскоре прямо у входа в «Марсель» едва не был убит российский генеральный консул в Киеве К. А. Кржеминский, которого спас от кровавой расправы немецкий караул.[2681] Украина буквально подталкивала российскую мирную делегацию к оставлению Киева. К середине ноября 1918 г. по новому стилю большевистских дипломатов попросили «ускорить отъезд» из Киева...[2682] Во многом инициатива окончательного разрыва мирных переговоров исходила от влиятельного И. А. Кистяковского, занимавшего пост министра внутренних дел, настаивавшего на аресте Раковского и разрыве с большевиками.[2683] Крах Германии, ее поражение в мировой войне развязали украинской стороне руки, подтолкнув ее к демонстративно-агрессивным акциям против советских дипломатов и прекращении переговорного процесса. Мирный договор между РСФСР и Украиной так и не был подписан. Между тем эти переговоры позволяют увидеть все силы, слабости и предварительные расчеты большевиков и украинцев: первые, видимо, действительно на какой-то стадии переговоров стремились к подписанию мирного договора, но не на особо обременительных для России условиях, справедливо полагая, что Украина - не та страна, на переговорах с которой следует идти на унижение сродни брест-литовскому; украинские дипломаты, в свою очередь, надеялись урвать от слабых, как им казалось, Советов кусочек пожирнее, рассчитывая на поддержку в этом вопросе Германии. После того, как стало ясно, что Германия пала, большевики окончательно уверились в скорой победе мировой революции и - соответственно - в неминуемом падении режима Скоропадского; последний же постарался поскорее избавиться от любых форм официальных отношений с РСФСР, справедливо полагая, что сам факт переговоров с Советами лишает его всяких шансов на союз и поддержку Антанты. Кроме того, прекращение переговоров с РСФСР был еще и реверансом в сторону Деникина и данью новой «пророссийской» ориентации гетмана.[2684] Отметим, что во время рабочей фазы переговоров - т. е. весны-лета 1918 г. - «державные поезда» практически беспрепятственно курсировали между Россией и Украиной, доставляя в Державу многих и многих будущих активных противников Советской власти. Беженцы старались любой ценой припрятать хоть какие-то ценности. Орша была пограничным пунктом, отделявшим гетманскую Украину от ленинской Советской России.[2685] Поезд до Орши шел теперь почти двое суток, хотя прежде дорога занимала всего 15 часов.[2686] [2687] Граница проходила между Оршей пассажирской и Оршей товарной, находившейся в руках немцев. На полпути между этими станциями, на шоссе, был выстроен огромный барак, в котором происходил быстрый и бесцеремонный досмотр 2698 -г, вещей «товарищами». Все недозволенное реквизировалось, при этом обыскиваемые подвергались опасности. Отсутствие вещей, таким образом, существенно упрощало переход советско-украинской границы.[2688] Однако в большинстве случаев все завершалось для уезжающих благополучно, и в скором времени Киев был переполнен до отказа беженцами с севера, проблемой стало найти в городе свободную комнату или угол.[2689] Помимо «буржуев» в город также прибыло и множество представителей криминального мира, аферистов, жуликов, спекулянтов «и тому подобных типов, стремящихся в столицу Украины для возможных коммерческих операций и наживы», - писалось в рапорте начальника Особого отдела штаба гетмана Украины на имя начальника штаба гетмана 2701 генерала Б. С. Стелецкого. Украина производила ошеломляющее впечатление на людей, добровольно оставивших Советскую Россию. Здесь было все: свобода - 2702 перемещения, чистота, прилавки, заполненные едой, от которой жители Центральной России успели отвыкнуть и на которую они жадно набрасывались,[2690] [2691] [2692] [2693] [2694] и самое главное здесь был, (естественно, в сравнении с РСФСР) порядок, сохранившийся во все время пребывания немцев на 2704 2705 Украине, люди чувствовали, что оказались на свободе. Словом, на Украине были все атрибуты нормальной человеческой жизни, или же, по выражению Г. В. Вернадского, «прошлое благополучие». Но, несмотря на несомненные плюсы, был и недостаток. Вернадский вспоминал свои чувства, описывая впечатления от гетманской Украины: «Сквозь все это [имеется в виду спокойствие и порядок. - Авт.] - унизительное чувство, что находишься под немецкой оккупацией. Как тогда говорили, «шкура радуется, а дух скорбит».[2695] Первый указ гетмана объявлял о неприкосновенности недвижимой собственности и обещал восстановить порядок на Украине. Большое значение Скоропадский уделял разрешению аграрного вопроса. В составе землеустроительной комиссии под председательством В. Г. Колокольцева принимали участие Д. Ф. Гейден, Г. Е. Рейн, А. А. Зноско-Боровский. Помещики, представлявшие союз хлеборобов, не могли договориться с кадетами, требовавшими немедленного отчуждения помещичьей земли, в то время как первые настаивали на ликвидации земель Крестьянского банка, которых оставалось несколько миллионов десятин в запасе. Гетман сердился, что комиссия не идет на немедленные уступки, думая, что, как только будет объявлена аграрная реформа, сразу закончится всеобщее недовольство, и падут большевики. Хлеборобы же хотели сохранить культуру помещичьих имений, хлеб с которых являлся предметом вывоза заграницу и не могли 2707 отказаться от удовлетворения своего классового эгоизма. Скоропадский так и не успел осуществить полномасштабную аграрную реформу, сделав, как когда-то и Столыпин, ставку на крепкого 2708 зажиточного крестьянина. Между тем именно в период правления Скоропадского сельская масса начинает по настоящему участвовать в политической жизни, становясь, пожалуй, едва ли не главной силой в событиях на Украине. По словам, видного деятеля той эпохи генерала А. П. Грекова, будущего военного министра петлюровской Директории, «Нелепая и жестокая аграрная политика германо-гетманского режима вызвала к жизни ряд активных вооруженных выступлений крестьянства и подготовила поголовное восстание его в декабре 1918 года, закончившееся очищением Украины от оккупационных германских войск». Она же создала в крестьянской среде ненависть к оккупационным войскам, чьи бы они не были, т. к. деревня не слишком разбиралась в иностранцах и считалась лишь с самим фактом оккупации.[2696] [2697] [2698] Что касается немцев, то главным образом они были заняты вывозом с Украины зерна, мяса, леса и даже украинского чернозема. Досмотр отправлявшихся в Германию грузов был запрещен.[2699] Каждый немецкий солдат и офицер дважды в неделю отправлял себе на 2711 Родину тяжелые продовольственные посылки. Немецкий офицер Ганс Типтур в этой связи вспоминал о том, что немцы устраивали настоящие 2712 пиршества, подвергая свой желудок тяжелому испытанию. По небесспорному свидетельству современника С. Рафальского, продовольствие немцами закупалось за деньги, которые им немедленно выплачивались крестьянам, что разительно отличалось от германской оккупационной 2713 политики на Украине, претворяемой в жизнь гитлеровцами. Однако, помимо оплаченных поставок были и откровенные реквизиции, в которых особенно активно проявляли себя именно австрийцы, в открытую грабившие 2714 продовольственные склады и лавки. Вывоз продовольствия из австрийской зоны Украины приобрел такие масштабы, что местному 2715 населению всерьез угрожал голод. Особенно страдала от австрийских грабежей Одесса.[2700] [2701] [2702] [2703] [2704] [2705] [2706] Все это, конечно, предопределило враждебное отношение крестьянства к оккупантам. Деревня кипела от ненависти к австро- 2717 германским войскам. Крестьяне относились к гетману, как ставленнику немцев и стороннику крупных землевладельцев, отрицательно. К мелким помещикам крестьянство относилось примирительно. Оккупационные войска ненавидели. «Дань», возложенная оккупантами на украинскую деревню, спровоцировала многочисленные вооруженные выступления, в советской историографии именуемые «народной войной против германских 2718 поработителей», приведших в конце концов к образованию хорошо вооруженных (даже артиллерия!) партизанских отрядов (одним из них 2719 руководил легендарный Н. И. Махно), численность которых порой доходила до 5000 человек. Подобные отряды действовали даже под Киевом, производя, если верить тексту аналитической записки, составленной крупным украинским общественным деятелем Е. П. Котовым-Конашенко на имя гетмана, «убийства, грабежи и... мобилизацию среди крестьян». В подобных партизанских отрядах были сильны большевистские настроения, по-видимому, хорошо работали и агитаторы-большевики, призывавшие крестьян «к восстанию против гетмана и немцев, убеждая при этом вырезывать всех помещиков и хлеборобов с их семьями, так как де отобранная крестьянами земля все равно возвратится прежним владельцам 2720 благодаря немцам», - писал Скоропадскому Котов-Конашенко. Деревня, по определению Шульгина, говорила с немцами на своеобразной мове - «языком пулеметов. этот нехохлацкий пулеметный язык гораздо 2721 вразумительнее, чем самая щирая галицийская мова». Против повстанцев гетманская власть с согласия австро-венгерского и германского командования организовывала карательные отряды, в документах деликатно именовавшиеся «добровольческими». [2707] [2708] [2709] [2710] [2711] [2712] Изначально предполагалось, что отряды эти будут в массе своей состоять из хлеборобов, государство гарантировало «обеспечение семей добровольцев, пострадавших в борьбе с повстанцами и вознаграждение за истребленное их имущество и особые 2723 отличия в борьбе с повстанцами». Содержание добровольцев во время боевых действий с повстанцами правительство брало на себя. Организация была тайной, поскольку власти обоснованно опасались репрессий со стороны населения по отношению к добровольцам.[2713] По оценке ведущего специалиста по проблеме, украинского историка В. Ф. Солдатенко, общая совокупная численность повстанцев или же помогавших им доходила до 1012% украинского крестьянства, т. е. доходила до астрономической цифры в 2, 5 млн. человек.[2714] Естественно, что численность тех, кто активно противостоял режиму, было гораздо меньшей, и число это не было постоянным. Так, например, в августе 1918 г. число вооруженных повстанцев достигало 80 тысяч человек.[2715] [2716] [2717] По утверждению ученого, в «повстанческих документах антинемецкие и антиавстрийские мотивы часто выступали на первый план». В свою очередь, «Гетманцы же, да и сам П. Скоропадский, воспринимались как «меньшие, зависимые партнеры», «австро-германские 2727 агенты». Потери оккупантов на Украине в борьбе с повстанцами были значительными: по данным историка Л. Ланника, они насчитывают не менее '~)'~) 2728 22 тысяч человек. Несмотря на мощное повстанческое движение, слабость гетманского режима, опиравшегося лишь на «германскую руку», на Украине была во всяком случае видимость твердой власти, и сюда со всех концов устремились тысячи русских офицеров. На Украине велось формирование параллельно нескольких армий: гетманской, Астраханской, Южной; направлялись офицеры и в Добровольческую армию, которая вела в том момент ожесточенные бои на Северном Кавказе. Нужно сказать, что особенностью всех этих армий (за исключением Добровольческой, придерживавшейся лозунга «непредрешенчества») было то, что в своей основе они были армиями офицерскими и монархическими. На Украине в тот момент находилось несколько десятков тысяч офицеров, оставшихся без своей армии, флота и без каких-либо средств к существованию. Пожалуй, хуже обстояло дело с флотом: суда бывшего Черноморского флота России стояли без всякой охраны; как следствие, с кораблей в короткий срок растащили и продали все, что можно было куда-нибудь сбыть. К тому же, психология кадровых офицеров-моряков претерпела серьезные изменения. По словам мемуариста Г. К. Графа, после подписания «позорного мирного договора» в Брест-Литовске и окончания тем самым войны «у нас, офицеров, отпали последние моральные обязательства по отношению службы на флоте». Для Графа, по его словам, «лично было совершенно бессмысленно продолжать на 2729 нем [флоте. - Авт.]». Несомненно, что так думал не только Граф, однако, иного источника дохода, кроме жалованья за службу, у большинства офицеров-моряков не имелось. Кадровое офицерство срочно стало осваивать новые ремесла, становясь сапожниками, плотниками. В Севастополе даже была образована «Трудовая артель студентов и бывших офицеров», цель которой была доставлять работу всем ее членам. Таким образом, офицерство как таковое в Севастополе фактически перестало существовать, оказавшись не у дел. В такой ситуации зачисление в резерв создаваемого Украинского флота было единственным шансом как-то подкормиться.[2718] [2719] [2720] Так в отношении чинов Черноморского флота, имевших семью, и предоставлявших удостоверение о том, что они не принадлежали и не принадлежат к большевистским организациям, и безусловно лояльны по отношении к Украинской Державе, существовала практика единовременного пособия «на 2731 дороговизну» в размере 300 рублей. Офицеры, заподозренные в сотрудничестве с большевиками или в сочувствии к большевистской пропаганде, должны были проходить через суд чести, и в случае оправдательного приговора, могли быть зачислены на службу. Без данного, весьма унизительного для офицера, разбирательства, офицер не мог быть 2732 принят на службу, и был обречен на голод. Поступавшие на службу или в 2733 резерв морского ведомства Украинской державы давали подписку. Помимо всего прочего, на Украинском флоте выплачивалось более высокое, сравнительно, скажем, с Добровольческой армией жалованье. Так, например, официальный представитель морского министра Украинской Державы для связи с Германским Командованием в Крыму адмирал В. Е. Клочковский, получал в год 18.000 рублей и 6000 рублей на представительские расходы, а 2734 минный офицер - 10800 рублей. Несмотря на это, далеко не все моряки шли на службу в морское министерство гетманской державы, руководствуясь 2735 при этом непризнанием «отдельной Украины». Не менее сложным было и положение сухопутных офицеров. Значительная часть из них (будущий вождь Белого движения П. Н. Врангель, если говорить без лукавства, долгое время не был исключением) стремилась любой ценой уклониться от участия в гражданской войне и была вынуждена, находясь на территории Украины, заниматься любого рода деятельностью, включая работу официантами, прислуживая, таким образом, помимо прочих [2721] [2722] [2723] [2724] клиентов, и веселящимся немецким офицерам.[2725] [2726] [2727] [2728] [2729] [2730] При этом чаевых подавали больше тем, кто исполнял свои обязанности официанта одетым в форму при всех орденах и знаках отличия. Те же, кто считал необходимым завербоваться в какую-нибудь из армий, стояли перед нелегким выбором. Огромная масса офицеров была монархически настроена, и с этой точки зрения наиболее логичным казалось их вступление в армию Скоропадского. Однако возникал вопрос об источнике, из которого возникла эта армия. Ответ тут был очевиден: немцы - недавние противники в мировой, Великой войне, с которыми Россия воевала три года. С такими людьми велись разговоры на тему о том, что служба гетману, который борется с большевиками, есть, несомненно, и служба 2737 России. Многие офицеры, убежденные в таком раскладе, поступали на 2738 службу Скоропадскому. Процент офицеров (к слову сказать, через ряды всех украинских армий за годы войны прошло более 400 выпускников Николаевской Академии Генерального Штаба), поступавших в армию гетмана по идейным соображениям, был незначителен. Значительная часть 2739 офицеров потом перешла от гетмана к Деникину и т. д. Абсолютное большинство офицеров, служивших в украинских формированиях, по утверждению московского историка А. В. Ганина, «прочной связи с Украиной не имели, что показали события, когда эти офицеры в 1919 г. 2740 перешли на службу во ВСЮР». Показательно, что среди офицеров, 2741 служивших у гетмана, около 42% вообще не знали украинского языка. Кроме того, отношение большинства офицеров к Украинской Державе было «явно пренебрежительное, как к стране опереточной, созданной немцами, так сказать, для собственных надобностей».[2731] [2732] [2733] [2734] Скоропадский же из-за отсутствия солдат и сознательного противодействия немцев, не разрешавших 2743 гетману формировать части, кроме как из состава украинских 2744 самостийников, так и не сумел сделать из своей армии сколько-нибудь 2745 серьезной силы. От проводившихся лично паном гетманом торжественных смотров первых украинских частей, на которых Скоропадский произносил зажигательные речи о необходимости для существования Украинской Державы создания «собственной большой армии», несмотря на то, что они сопровождались и криками «Ура!», и пением национального гимна,[2735] [2736] [2737] [2738] [2739] пользы для дела было немного. Дело все в том, что разрешение на призыв новобранцев Скоропадский получил лишь после его поездки в Германию осенью 1918 г., непосредственно от кайзера Вильгельма II. План формирования вооруженных сил Украинской Державы 2747 предусматривал доведения их численности до 240 тысяч бойцов. Однако, 2748 полностью были сформированы лишь кадры частей. Сформировать части в их полном, штатном составе гетман не успел - ему просто не хватило 2749 времени, к тому же военное министерство жаловалось на нехватку 2747 2751 офицеров, солдат и денег. Момент был упущен. По справедливой во многом оценке одного из первых советских историков истории Гражданской войны, военспеца Н. Е. Какурина, вооруженные силы Украины эпохи 2752 гетманщины так и не «вышли из состояния фикции...». Все это, конечно, сыграло для Украинской державы роковую роль в дни обороны Киева от Петлюры, столь блистательно (и во многом исторически достоверно) 2753 изображенную М. А. Булгаковым в романе «Белая гвардия». Другие же полагали, что Добровольческая армия придерживается монархических лозунгов и поэтому любой ценой стремились пробраться туда. Однако сведения о Добровольческой армии, ее политическом облике 2754 были крайне скудными. К тому же гетманская Украина была отрезана от остальной России, и какие-то сведения можно было получить только от беженцев из Великороссии; с Кубани же и Дона информации не было никакой. Врангель писал по этому поводу, что «о ней [Добровольческой Армии. - Авт.] почти ничего известно не было. Имена генерала Алексеева, Корнилова и Деникина давали основание думать, что начатое ими на Кавказе дело несет в себе зародыши действительного возрождения чести и достоинства России. Однако, доходившие с разных сторон сведения представляли добровольческое движение, как безнадежные попытки, обреченные заранее на неуспех за отсутствием средств, поддержки широких 2755 слоев и отсутствием единства между руководителями». Многие же чины гетманской армии вообще ничего не знали о Добровольческой армии, [2740] [2741] [2742] [2743] [2744] принимая эмиссаров армии Деникина за офицеров, носящих старую русскую военную форму. Такие неопределенные сведения приводили к тому, что часть офицеров заняла неопределенную позицию, ожидая развития событий. Однако немало офицеров стремились любой ценой пробраться в район дислокации Добровольческой армии, численность которой неуклонно возрастала. Как бы то ни было, но Киев был полон офицеров, на Крещатике, по воспоминаниям известного советского литературоведа В. Б. Шкловского, «все время мелькали «владимиры и «георгии».[2745] [2746] [2747] Действительно, в Городе, как позднее назовет Киев Булгаков в «Белой гвардии», сконцентрировались многие из лучших и наиболее отличившихся в Великой войне офицеров бывшей Императорской армии. Отношение к русским офицерам, служившим в гетманской армии, было в армии Добровольческой весьма и весьма негативное. Служба гетману вызывала у добровольцев в лучшем случае 2757 недоумение. Добровольцы видели в факте их службы гетману не следствие принуждения - как в Красной армии, а - шкурничество. Ярко это выразил в своих воспоминаниях доброволец полковник С. Н. Ряснянский, выполнявший летом 1918 года вербовочную работу в Киеве. С презрением упоминая о том, что «у многих бывших русских офицеров на фуражке красовался украинский трезубец», мемуарист подытоживал свои наблюдения следующим образом: «ушел я из украинского Генерального штаба с очень тяжелым чувством на душе. Десятки офицеров сидевших в здании бывшего Киевского штаба округа делали дело враждебное России, кто-то из-за куска хлеба, кто из честолюбия, кто идейно желая создать самостийную Украину, и если последняя категория офицеров была нежелательна в Добровольческой армии, то из числа первых было много таких, которые были был желательны Г ~ r 2758 и могли бы пойти служить в ряды ее...если бы дали вовремя жалование». Офицеры, находившиеся на службе у гетмана, добровольцами зачастую подвергались открытым насмешкам и всячески третировались. Так, например, украинский офицер сотник Резниченко в рапорте на имя председателя Кубанского Краевого правительства Л. Л. Быча жаловался, что 24 июля 1918 г. на станции Тихорецкой добровольцы насильно содрали с него украинские погоны, мотивируя это тем, что «Это не украинская форма, 2759 а германская и нет никакой Украины, а есть германская колония». После падения гетманщины офицеры бывшей гетманской армии для зачисления на службу к Деникину должны были проходить через так называемую реабилитационную комиссию, которая выносила вердикт, дававший оценку их действиям. В реабилитационных комиссиях, как правило, отношение к офицерам украинской службы было хуже, чем к офицерам, служившим в Красной армии, - действительно, на службу к гетману их привел не страх смерти, а собственное решение.[2748] [2749] Однако, осуждать кого бы то ни было в той ситуации - дело неблагодарное. Красноречивым выглядит признание самого гетмана, сделанное им в беседе с Генерального штаба генерал- лейтенантом Н. Н. Головиным: «У меня нет хороших генералов и офицеров. Они все или на Дону, или у Добровольцев, или просто, боясь аттестации Добровольцев, не хотят служить...» [2750] В самой Добровольческой армии в то время не было настоящего единства в среде высшего командования. Деникин полагал необходимым оставаться на Северном Кавказе, в то время как Алексеев был убежден, что «углубление наше на Кубань может повести к гибели < ...> обстановка зовет нас на Волгу, где, по-видимому, сосредотачиваются, по указке и при содействии немцев, все усилия большевиков, чтобы сломить чехословаков и тем разрушить план создания Восточного фронта Центр тяжести событий, решающих судьбы России переносится на Восток, мы не должны опоздать в выборе минуты для оставления Кубани и появления на главном 2762 театре». Однако пока белый генералитет обсуждал район базирования Добровольческой армии, сама армия быстро разрасталась. Часть униженного русского офицерства рассматривала Добровольческую армию как своеобразный символ веры национальной России и стремилась любой ценой стать в ее ряды. Доброволец Г. А. Бенуа вспоминал свой восторг при виде двух офицеров Добровольческой армии, в русской форме прогуливающихся по Крещатику. До этого до Бенуа и других офицеров из его компании доходили лишь неясные слухи о боях на Северном Кавказе. Белогвардеец пишет о том, что когда через несколько дней в городском театре был проведен митинг, на котором посланцы деникинской армии сообщили о целях и программе, то в конце «поднялся шум и восторженные крики «Ура!», «Россия спасена!» и Бенуа был убежден, что все присутствующие обязательно запишутся в ряды белой армии. Однако на вербовочный пункт пришло всего 60-70 человек, составлявших малый процент от бывших на митинге. Самое примечательное, что завербованные в Добровольческую армию были доставлены в Новочеркасск прямым поездом из Киева под охраной немецкого конвоя. Впрочем, мемуарист отмечает, что такая помощь немцев формирующимся белым частям была «единственная - первая и 2763 последняя». В самом Киеве открыто существовало бюро записи в Добровольческую армию. Во главе этой организации, поставлявшей офицеров в белую армию, стоял изначально А. М. Драгомиров, а после его отъезда в Екатеринодар - генерал П. Н. Ломновский. Огромную роль в пропаганде идеи Добровольческой армии и доставке офицеров к Деникину играл редактор «Киевлянина» В. В. Шульгин. Также большую помощь белому делу в Киеве оказывали офицеры П. А. Кусонский, Н. З. Неймирок, Ширяев, С. Н. [2751] [2752] Ряснянский и Пронин. Отметим, что Кусонский и Ряснянский даже 2764 арестовывались немцами за чересчур усердную агитацию. Конспиративная работа сходила с рук не только благодаря попустительству немцев, но также и благодаря тому, что с приходом гетмана к власти во всех учреждениях были люди, как тогда говорили, «русской ориентации», сочувственно относившиеся к делу Добровольческой армии.[2753] [2754] [2755] Отношение Германии к Добровольческой армии было двойственное: существовало два течения - военное, видимо, достаточно благоприятно относящееся к идее восстановления России и монархии, и правительственное, видевшее в этом опасность для немецкой государственности. Э. Людендорф писал: «В военно-политическом отношении оккупация нами Украины значительно ослабила мощь Советского правительства. Мы также установили связь со многими великорусскими народными течениями и с донскими казаками, которых бы могли использовать для низложения большевиков, если бы только 2766 германское правительство выразило на это свое согласие». По признанию того же Людендорфа, восточная (т. е. в данном случае - русская) политика Германии велась «по большевистской колее». Правительство Германии еще продолжало считать режим Ленина «честно выполняющим свои обязательства, или, вернее сказать, хотело считать его таковым», а его доверие к большевикам «было беспредельно и его даже не могло поколебать оставшееся безнаказанным убийство нашего посла в Москве. Правительство прямо лезло в развернутую большевиками петлю и высказывало полное недоверие всем остальным течениям в России». Между тем, по словам германского полководца, немцы «могли устранить внутренне столь враждебное нам Советское правительство и установить в России другую власть, которая бы не работала против нас и была бы согласна идти заодно с нами».[2756] [2757] Вместе с тем, в среде немецкого дипломатического корпуса царило убеждение, что «волнения на Украине против гетмана и немецких войск и беспорядке происходят не только с одобрения правительства Советской -n 2768 России, но подстрекаются этим правительством и поддерживаются им». По версии А. Маляревского, автора официальной биографии гетмана, из Екатеринодара к Скоропадскому приезжал эмиссар Добровольческой армии с предложением о начале переговоров о совместных действиях против большевиков. Однако гетман от переговоров уклонился.[2758] [2759] [2760] [2761] [2762] По другим, представляется, более правдоподобным воспоминаниям одесского градоначальника, генерала В. А. Мустафина, инициатива к сближению с Деникиным исходила как раз от Скоропадского, понимавшего, что только совместные усилия всех противников Советской власти, т. е. в данном случае объединенный фронт Добровольческой армии, казаков и вооруженных сил гетманской Украины, смогут ограничить распространение большевизма и, 2770 может быть, приведут даже к его падению. С Алексеевым П. П. Скоропадский находился в частной переписке, генералы по возможности старались помочь друг другу. Когда Алексеев умер, Скоропадский приказал 2771 отслужить панихиду по покойному. Отношения с Деникиным у гетмана не сложились: в глазах белого Главнокомандующего «украинствующий» Скоропадский был изменником, поставившим край «в вассальную 2772 зависимость от Германии», а значит, ни о каком объединении с ним речи 2773 быть не могло. Кроме того, в белогвардейской среде царило убеждение, что украинский сепаратизм - явление искусственное, порожденное 2631 2632 2633 2634 2635 2636 2654 2655 2656 2657 2658 2659 2667 2667 2669 2675 2676 2677 2678 2679 противниками России . Опыт независимой украинской государственности при П. П. Скоропадском в 1918 г. вызывал осуждение, ибо Скоропадский, по 2775 словам белого дипломата Е. В. Саблина, был «made in Germany» . В окружении Деникина зло смеялись над Скоропадским, утверждая, что тот со временем «раскается, что сел на германские штыки».[2763] [2764] [2765] [2766] [2767] [2768] Кроме того, отношения Деникина с Украинской Державой, по справедливому замечанию историка Г. М. Ипполитова, «детерминировались тем, что Украина была под протекторатом Германии, с которой он считал себя де-юре в состоянии 2777 2778 войны». Политику же Скоропадского Деникин считал «антирусской». По словам американского историка П. Кенеза, в политике прямодушный Деникин признавал только две категории - друзей или врагов, 2779 Скоропадского, конечно же, А.И.Деникин относил к последним. Как следствие, письмо Скоропадского Деникин не удостоил ответа и показал его лишь начальнику штаба Добровольческой армии генералу И. П. Романовскому, не посвятив в его содержание никого другого. По вряд ли объективному суждению одесского градоначальника генерала В. А. Мустафина, «в отношении к П. П. Скоропадскому г. Деникин проявлял непомерное самолюбие, мелочность и как бы ревность к власти».[2769] Думается, что Деникин попросту с презрением относился к Скоропадскому, воспринимая его как вчерашнего русского генерала, пошедшего в услужение к врагам России - немцам. Обстоятельства, которые привели Скоропадского в то положение, в каком он оказался, Деникина не интересовали. Естественно, что ни о какой «ревности» Деникина к власти гетмана и речи быть не могло. А. И. Деникин и в страшном сне не мог бы увидеть себя в роли гетмана самостоятельной от России Украины, фактически оккупированной немцами. Отношение самого Скоропадского к Добровольческой армии было достаточно благожелательно: гетман прекрасно знал о существовании на территории Украины вербовочных бюро в армию Деникина, и «не только не мешал и не позволял мешать их работе, ни самому их существованию», - 2781 писал генерал А. Ф. Аккерман. Кроме того, гетман, если верить воспоминаниям генерала Б. С. Стеллецкого, начальника штаба Скоропадского, был также доволен тем обстоятельством, что в Добровольческую армию с территории Украины шли, главным образом, офицеры, оппозиционно настроенные по отношению к гетманскому режиму, и удаление их с территории гетманата играло П. П. Скоропадскому на 2782 руку. Между тем, как вспоминал доброволец, капитан I ранга П. А. Светлик, из Николаева, морем тайно отправлялись в Добровольческую армию грузы военного характера, фактически принадлежащие Украине. Добровольческие эмиссары отправляли в армию грузы «незаметно и необидно», руководствуясь при этом лишь личными знакомствами, без регистрации отправки грузов: «никаких приказаний, все по дружбе... в форме услуг и. коммерчески». Добровольцы полагали, что «Украйна уже имеет большую армию. конечно, не солдат, а пока. штабы и командиры крупных частей. солдат еще пока. не хватает. И неизвестно будут ли. Так что украинскому командованию совсем не нужны пушки, снаряды. солдатское обмундирование и пр. Ну, а Добровольческой армии как раз очень нужны эти вещи, снаряжение и совсем не нужны штабы, их у нас гр 2783 много. Так понимаете, мы можем кое-что уступить друг другу.». [2770] [2771] [2772] Свидетельство мемуариста трудно проверить, но оно очень похоже на правду. Скоропадский писал в письме Н. М. Могилянскому, что, «Если я не соглашаюсь с Деникиным, то это не значит, что Добровольческая армия мне не близка: она битком набита моими товарищами, друзьями и подчиненными», и поэтому «все невзгоды Добровольческой армии я принимаю близко к сердцу». В то же время Скоропадский был убежден, что «великорусскому правительству не удастся справиться с украинским движением... Главное, в чем я убежден, что моя Украина для величия России 2784 вернее и прочнее, нежели та Малороссия, которую создает Деникин». Сложнее был вопрос об украинизации. Русский националист В. В. Шульгин, пожалуй, главный противник украинского сепаратизма в то время, писал: «тридцать миллионов. южнорусского народа загнали в украинский 2785 загон немецкими штыками», а финансист и товарищ министра торговли и промышленности в правительстве гетмана В. А. Ауэрбах подчеркивал, что «украинцы» нужны немцам только для придания желто-голубого колорита фасаду «независимой Украины».[2773] [2774] [2775] Роль же «украинцев» в создании национального государства сводилась, по словам дипломата Г. Н. Михайловского, к «мудреной лингвистической эквилибристике, когда каждое русское слово и технический термин, даже иностранного происхождения, получали бы обязательный украинский эквивалент».[2776] Между тем, в беседе с идеологом украинского национализма Д. Донцовым гетман жаловался на то, что среди «самостийников» нельзя найти таких, с которыми он «мог бы говорить и работать». «Где они?», - вопрошал Скоропадский. [2777] Действительно, найти не перегибающих палку самостийников в 1918 году было затруднительно. Любопытно, что в первом составе гетманского правительства добрая часть по-украински не понимали вовсе. Правительственные прения велись на русском языке; также зачастую велись и журналы заседания правительства; правда, для соблюдения формальности сверху писалось слово «переклад» (перевод). В таком виде дела и рассматривались кабинетом.[2778] [2779] [2780] [2781] [2782] Сам состав правительства гетмана был очень смешанный, собранный по утверждению мемуариста генерала Б. С. Стеллецкого, начальника штаба гетмана, «из случайных людей, никогда государственными делами не занимавшихся, между собой не знакомых, разных совершенно взглядов и 2790 убеждений...». Председатель правительства Ф. А. Лизогуб, судя по всему, был человеком порядочным, но слабым и безвольным, как политик он 2791 отличался безынициативностью. Местные кадеты, после серьезных раздумий, согласились на сотрудничество с новым правительством, остальные же политические группы, видимо, опасаясь замарать себя участием в откровенной авантюре, от участия в работе правительства 2792 уклонились. Кадеты С. М. Гутник, М. П. Василенко и А. К. Ржепецкий заняли соответственно посты министров торговли и промышленности, просвещения и финансов. М. П. Чубинский - стал министром юстиции, а отличившийся в Великой войне генерал Д. Ф. Рагоза (бывший командир 4-й русской армии), согласился занять должность военного министра, но, будучи, несмотря на свой воинственный вид, человеком достаточно мягким, 2793 проявить себя на ней не сумел. Наибольшим же влиянием на гетмана обладали товарищ министра иностранных дел А. А. Палтов и государственный секретарь (а затем и министр внутренних дел) И. А. Кистяковский.[2783] Характеризуя гетманский кабинет, можно согласиться с мнением современного историка о том, что «сама компетенция правительства была крайне ограничена. Германское командование откровенно рассматривало украинский кабинет как чисто формальный атрибут, позволяющий сохранить фикцию независимости Украины, и не допускало его вмешательство в 2795 серьезные дела». Уровень же профессионализма гетманских министров в массе своей можно охарактеризовать как весьма средний, не превышающий уровень более-менее высокопоставленного чиновника при царском режиме. Гетман испытывал большой недостаток в квалифицированных кадрах, уже имевших опыт службы. Как следствие, приехавшие в Киев из Петрограда и Москвы чиновники еще «императорского призыва», могли рассчитывать на высокий пост в Украинской Державе. Многие из них, как вспоминал мемуарист Я. В. Глинка, толпились в очередях в министерских приемных.[2784] [2785] [2786] [2787] В самом гетманском дворце, в недавнем прошлом - доме киевского генерал- губернатора, «Обстановка... была похожа на опереточную. Сам он [П. П. Скоропадский. - Авт.] был в черной черкеске, но его адъютанты и стража в какой-то фантастической форме и выражались они на такой «мове», что было ясно, что познания их в «украинском языке» мало чем отличались от моих», 2797 - вспоминал Ю. Лодыженский. Вчерашние офицеры русской армии, находившиеся на службе у гетмана, делали вид, что не понимают русской 2798 речи и старались в присутственных местах говорить только по-украински, 2789 2790 2791 2792 2793 2794 что порождало комические ситуации. Да иначе и быть не могло: штат украинских учреждений состоял из русских чиновников, офицеров, специалистов; работников, воспитанных на украинской культуре, знающих украинский язык и преданных украинской идее, гетманской администрации катастрофически не хватало.[2788] [2789] Взгляды у державных чиновников также были разнообразными. Так дипломат И. Я. Коростовец вспоминал, что на одном званом обеде он был поражен «разноголосицей: один провозглашал здравицу за неделимую Россию; другой пил за федерацию; третий - за Украинскую автономию...».[2790] [2791] [2792] Гетман необычайно серьезно относился к поддержанию престижа своего положения: в официальных учреждениях кое-где на месте портрета Николая II появилось изображение Ясновельможного гетмана. Покои его светлости охранялись молодцеватыми часовыми, пропускавшими без пароля 2802 лишь самого гетмана и его черного пуделя. По словам митрополита Вениамина (Федченкова), на Украине «восстановился почти царский порядок: царь-гетман, министры, министерства. И так же мы пели на соборе: «Спаси, Господи. победы благоверному гетману Павлу на сопротивные 2803 -г, даруя» и прочее.». Введение украинского языка в качестве государственного было, несомненно, самой серьезной уступкой гетмана националистам за все время его пребывания у власти. Знание и употребление украинского языка становится неким признаком лояльности не только к идее украинской государственности, но и к германцам. «Мова» явилась постоянным поводом для насмешек прессы, ибо украинизировать сразу все делопроизводство было невозможно. Попытка же создать украинский аналог какого-нибудь, скажем, технического термина, к успеху привести не могла и становилась предметом анекдота. В свою очередь украинские шовинисты, памятуя о «русском» прошлом Скоропадского, вели против него агитацию, 2805 именуя гетмана «москвичем», «царским генералом», «помещиком» и т. д. Как видим, никакого объединения вокруг национального вождя на Украине не было. Сам Скоропадский в частных беседах говорил о том, что «Украинская Держава... немалое государство». В покоях гетмана висела карта Украины, на которой в состав нового государства были включены Новороссийск, Таганрогский округ, Ростов-на-Дону и Донецкий угольный бассейн. Таким Скоропадскому виделось будущее Украины, ведь, по мнению гетмана, «Кубань - это прежние запорожцы и все говорят по- украински.».[2793] [2794] [2795] Понятное дело, что Крым воспринимался гетманом в качестве неотъемлемой части Украины и именно в таком статусе изображался на «державных» географических картах. Среди немцев по вопросу украинизации также не было единства, их политика, по словам современника, была «столь же неустойчива, как и коварна. Представителям различных партий сулили свою поддержку в смысле чаяний данного собеседника: одним они говорили, что сочувствуют единой России, других - уверяли в своих симпатиях к самостийной Украине, с третьими соглашались в неизбежности федеративного государства.».[2796] Можно говорить о двух течениях: одно из них - среди военных и отчасти придворных кругов - быстро разочаровалось в самостийной Украине и стало склоняться к тому, чтобы поддерживать идею Единой, Неделимой России.[2797] Главнокомандующий фельдмаршал Эйхгорн, а после его убийства эсером Б. Донским,[2798] его заместитель генерал Гренер (ранее начальник штаба оккупационных войск) к делу украинизации относились без какого-либо сочувствия, понимая, что это движение не имеет настоящей опоры в народе. Эйхгорн вообще мало интересовался политикой, занимаясь в первую очередь военными вопросами, Гренер же «заведывал», если так можно выразиться, политическими делами, и вынужден был подыгрывать «самостийности». На одной из встреч с русскими общественными деятелями Гренер заявил, что «Германия искренно желает самостоятельности Украины и, будьте уверены, что она является единственным могущественным защитником самостоятельной Украины в Европе. Вопрос Вашей самостоятельности - это вопрос нашей победы на Западном фронте анархию и социалистические беспорядки в соседстве нашей империи терпеть не хотим, терпеть не можем и не будем Тот политический курс, который мы здесь поддерживаем, имеет свои веские основания, и он останется, пока мы не уйдем, и кажется, что мы не скоро уйдем».[2799] [2800] [2801] Второе течение было представлено германской дипломатией, совершенно открыто покровительствовавшей украинскому сепаратизму. Германский посланник Мумм и австрийский посланник Форгач требовали скорейшей украинизации края, не жалея средств на 2811 украинофильскую пропаганду. Между этими двумя течениями приходилось лавировать гетману, к которому был приставлен особый уполномоченный полковник граф Альвенслебен, пользовавшийся, по слухам, 2812 влиянием на самого германского императора Вильгельма II, вращавшийся в высшем русском обществе и стремившийся перетащить симпатии русских на сторону их бывших военных противников.[2802] По словам осведомленного генерала А. С. Лукомского, Альвенслебен «вертел всем положением в Киеве, будучи очень властным лицом...».[2803] Про графа говорили, что на его письменном столе рядом с портретами кайзера и кронпринца стояли фотографии Николая II и цесаревича Алексея. Особые надежды на Альвенслебена возлагали крайние правые, усматривая в его многочисленных репликах, произносимых им по поводу и без повода, какой-то особый смысл.[2804] Альвенслебен, к слову, открыто высказывался против самостийности Украины и давал понять, что ему «хорошо известен взгляд его повелителя [Вильгельма II. - Авт.] на этот вопрос, а что все прочие течения только терпятся до поры до времени».[2805] [2806] Между тем, атаман Д. Тундутов, добившийся приема у кайзера, рассказывал, что Вильгельм II сказал ему следующее: «Славянский вопрос нам надоел. Поэтому мы решили покончить с единой Россией. Никакой единой России не будет, а будет 4 царства - Украина, Юго-Восточный союз, Великороссия и Сибирь. Мы знаем, что в Киеве мечтают о том, что Киев присоединит все к себе, таким образом объединит Россию. Передайте им, что мы об этом знаем и что мы 2817 этого не допустим.». В общем, очевидно, что и в германском командовании не было единого представления о том, каким немцы видят политическое будущее оккупированной ими территории. Достаточно точную картину положения на Украине в 1918 году дал в своем июльском письме Алексееву генерал А. С. Санников: «Положение очень запутанное. Украина до сих пор представляет собою мыльный пузырь. Административный аппарат не налажен, на местах властей нет. Все, кто мог бы работать - не идут - вследствие настойчиво проводимых идей полной самостийности и отделения от России. Позиция, занятая австро-германцами, - крайне неясная. С одной стороны - молчаливое признание существования монархической русской партии, непротиводействие пока вербовке лиц в Добровольческую армию, скорее доброжелательное отношение к корпусу офицеров - а с другой стороны постоянное осторожное ознакомление и попытка установить свое влияние во всех отраслях общественной жизни; последнее особенно 1 - 2818 заметно в сфере австрийского влияния...». Как видим, политическая обстановка на Украине была необычайно сложной, а разобраться в причудливом переплетении самых разных групп, партий и интересов было не под силу даже самым опытным политикам. Не стал исключением и бывший министр иностранных дел Временного правительства, лидер кадетов Павел Николаевич Милюков.