ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Главный вывод настоящего исследования очевиден: аланы как этнос

сформировались за пределами ведомого античным авторам мира. Эти пределы на востоке

заканчивались Серикой — страной, простирающейся к юго-востоку от Тянь-Шаня.

за Серикой - в громадном азиатском степном поле, ограниченном с запада и востока

меридианами 85° и 100°, с севера горной системой Алтая, а с юга барьером хребтов

Алтынтаг и Наньшань, находилась древняя прародина аланов. Именно здесь, в сердце

. ·

Центральной Азии, обитал этот протоэтнос белокурых ираноязычных номадов, который дал начало аланскому этническому феномену.

C исторической и антропологической точек зрения этот ираноязычный (асский) протоэтнос является частью могучей миграционной волны европеоидных андроновских племен, пришедшей в Центральную Азию в XIII-IX вв. до н. э. B отличии от пришедших сюда на 700-900 лет раньше долихокранных прототохар, андроновцы имели преимущественно мезокранные черепа, развитую бронзовую металлургию и высочайшую культуру коневодства. Новый массив белой расы, пришедший в Центральную Азию, как свидетельствует большинство исследователей, был иранского этнолингвистического происхождения. Отношения иранцев с местными афанасьевскими (тохарскими) племенами складывались в каждом отдельном случае по-разному — в зависимости от конкретной военно-политической ситуации и географических условий местности (наличие или отсутствие свободных земель, конкуренция с афанасьевскими кочевниками или взаимовыгодный симбиоз с оседлыми земледельческими племенами и т. n.). Несомненно одно: процесс освоения андроновцами новой центральноазиатской родины был непростым - на сложный характер этногенеза в Восточном Туркестане и Центральной Монголии указывает разнообразие и даже хаотичность погребальных обрядов и использовавшейся здесь керамики. Проникновение иранских племен в Центральную Азию и Северный Китай было достаточно глубоким (вплоть до верхнего течения реки Янцзы) и осуществлялось, по- видимому, по линии: Джунгарские ворота - северные склоны Восточного Тянь-Шаня - Турфанский оазис - озеро Лобнор - северные склоны Алтынтага - впадина Цайдам - Чумарский перевал - верховья Янцзы.

Протоэтнос иранцев в Центральной Азии и, как следствие, ирано-азиатский антропологический тип следует, вероятно, называть арийским. Однако поскольку термин

“ариец (арийский, арийское)” слишком глобален и может с некоторыми замечаниями применяться к множеству этнических систем от Европы до Индии и Восточного Туркестана, целесообразно, по-видимому, подобрать ему адекватную и в смысловом отношении более точную замену. Таким термином вполне мог бы стать этноним “ас (асский, асское)”, который точно и образно мог бы характеризовать как европеоидный иранский (андроновский) антропологический тип в Центральной Азии, так и племена степных номадов, сформировавшиеся в этом регионе из андроновского протоэтнического материала. Известно, что этноним “ас” является одним из самоназваний (вероятно, древнейшим) народа алан, и, фиксируемый ужеПомпеем Трогом (“асианы, ставшие царями тохар”), заключает в себе яркий иранский смысловой подтекст, т. e. почти знаковое обозначение принадлежности того или иного этнического субъекта к иранской протоэтнической общности (или, в ином контексте, - к иранскому суперэтносу).

Если такое расово-этническое определение можно признать удовлетворительным, то тогда, вероятно, будет вполне логично определять антропологический тип афанасьевской миграционной волны в Восточном Туркестане (Синьцзяне) и Северном Китае, а также племена, ставшие историческим продуктом этой волны, термином “тохар (тохарский, тохарское)”. K тохарскому этнолингвистическому стволу, по мнению большинства исследователей, принадлежат юэчжи — многочисленное и сильное в военном отношении племя, появляющееся на страницах китайских династийных историй, начиная с V в. до н. э.

Географический ареал у северных отрогов Наньшаня и Алтынтага, который на определенном историческом этапе одновременно занимали юэчжи и усуни, по ландшафтно-климатическим условиям являлся одним из наиболее благоприятных районов Центральной Азии.

Пока иранские андроновские племена шли к широтной линии озеро Лобнор - излучина Хуанхэ с севера, китайцы упорно приближались к той же линии с юга. Грандиозный успех китайского этнического сдвига на север был во многом предопределен первоначальным успешным проникновением китайского элемента на все этажи государственного здания империи Чжоу, тохарской по происхождению своих первых властителей и опиравшейся поначалу на белые племена жун-ди. Первоначально очень высокий военно-политический потенциал европеоидного тохарского расового ствола в Центральной Азии к началу активной фазы китайского этнического проникновения на южные окраины пустыни Гоби и среднее течение реки Хуанхэ был уже во многом исчерпан. Наиболее развитые в социально-политическом аспекте белые племена, внутреннее состояние которых уже позволяло им стремиться к более высокой ступени социальной организации чем родоплеменной строй, были почти полностью востребованы государственной системой царства Чжоу и постепенно растворились в его огромном китаезированном чреве.

Племена асской миграционной волны не принимали, по-видимому, непосредственного участия в этом великом противостоянии. Причина этого проста: усуни не имели территориальных границ с китайскими княжествами и царствами, размещаясь в сравнительно нешироком географическом ареале к западу и северо-западу от стыка Наньшаня и Алтынтага. Впоследствии это отсутствие взаимной отчужденности и вражды, которые являются неизбежными попутчиками любых военных действий, позволило асам Семиречья активно развивать тесное военно-политическое сотрудничество с империей Хань.

Приход прошедшей модернизацию армии Цинь и следующего за ней китайского крестьянина к восточным отрогам Наньшаня привел в движение механизм этнического “домино”, принцип действия которого хорошо известен по событиям эпохи Великого переселения народов. Юэчжи были вытеснены китайцами в западную часть Ганьсуйского коридора и к озеру Лобнор, а усуни, не выдержав военного противостояния с юэчжи, вынуждены были покинуть эти места и уйти на север - в степной мелкосопочник Монгольского Алтая. Эта северная окраина пустыни Гоби, надежно укрывшая племя усуней от их упорных преследователей, стала подлинной исторической прародиной асов - позднейших асиан Птолемея, алан великих евразийских степей. Пребывание усуней в Монгольском Алтае, Кобдинской степи и на юго-западных склонах хребта Хангай достаточно уверенно устанавливается на основе комплексного анализа местного археологического материала и сведений китайских династийных летописей.

Восточные легенды о тысячелетней войне “черноволосых” китайцев со степными “рыжими дьяволами” возникли не случайно, а явились почти эпическим отражением растянувшейся на многие сотни лет жестокой борьбы за жизненное пространство в центре Азиатского континента между разноплеменными представителями европеоидной и монголоидной рас. Конечный проигрыш этой борьбы белыми европеоидами предопределил на многие сотни лет вперед и вплоть до нашего времени преобладающую монголоидность населения Азии. Возможный выигрыш ими противоборства с Китаем и степными “ху” вероятно навечно закрепил бы образ златокудрого человека с голубыми глазами как исконно азиатский человеческий фенотип. Ha фоне этого широчайшего панно беспримерной в истории военной схватки человеческих рас, длившейся несколько веков, этническое противостояние юэчжи и хуннов, детально исследованное нами, выглядит лишь частным, довольно невыразительным эпизодом. Одновременно, как это почти всегда бывает в истории, бесспорный конец одного означал начало другого - юэчжи проиграли войну хуннам и асам фсуням Алтая), но в союзе с последними (точнее - под их военнополитическим руководством) сумели совершить успешное завоевание Греко-Бактрии, дать начало правящей династии Кушанской империи.

Сравнительные характеристики оружия, предметов конского снаряжения и графических изображений лошадей из трех, весьма удаленных друг от друга районов (Согда, Памира, Алтая) свидетельствуют о наличии на этом огромном географическом пространстве с конца IV по конец П вв. до н. э. (а для согдийско-памирского региона и значительно позже!) единой военно-кочевой этнической культуры. Она сформировалась под абсолютно доминирующим влиянием алтайского асского кочевого союза племен, который был продуктом этнического поглощения народом усуней давних иранских обитателей Алтая - племен северных “бома”. B асский кочевой союз в результате полного военного разгрома были включены вначале юэчжи, а затем, после перехода главной асской орды в Джунгарию и Семиречье, - различные, вероятно многочисленные, но политически разобщенные племена саков. Процесс подчинения юэчжей вначале объединенной хунно- асской коалиции, а затем только асами занял примерно 11 лет: с 176 г. до н. э. (второй, наиболее массированный поход Модэ-шаньюя против юэчжи) — по 165 г. до н. э. (когда при Лаошань-шаньюе асами была разгромлена непримиримая часть юэчжи и убит их вождь). B период 165-161 гг. до н. э. под руководством молодого усуньского (асского) князя, выросшего в ставке Модэ-шаньюя, был осуществлен исторический по своему значению переход главной асской орды из Монгольского Алтая и Джунгарии на бывшие земли народы “сэ” в Семиречье. Эти новые кочевья - значительно более широкие и благодатные, нежели узкие долины Монгольского Алтая и сухая Джунгария, были хороши еще и тем, что почти на 700-900 км отдаляли главную ставку нового асского княжества от границ агрессивной и мощной империи хуннов, способной в этот исторический период выставить огромную конную армию в 300 тыс. всадников.

K середине П в. до н. э. асо-юэчжийские военные клещи сомкнулись над Средней Азией: была подчинена область государства Канпой (с которым, вероятно, был заключен военный союз), были завоеваны Согд, Бухара и Хорезм. B ходе этой глобальной военной операции сформировалась единая арийская идеология ираноязычных степняков, гордо именовавших себя, вне зависимости от принадлежности к конкретному степному племени — “aryana”. B скифском (сакском) лексическом море, которое окружало асов, это слово вскоре стало звучать как “alana” - “alan”, что позволило асским полководцам сплотить разноплеменный, но пассионарный человеческий конгломерат в жесткий и прочный военно-этнический союз, который со славой продвигался через века и народы под грозным именем великих алан. Первый военный гром ударил над Греко-Бактрией в 145 г. до н. э., именно в этот год асо-юэчжийским войском был взят и дочиста разграблен восточный бактрийский форпост - греческий город Ай-Ханум, расположенный на реке Кокчадарья (правобережья Окса - Амударьи). Окончательно же греческая держава в Азии рухнула только через пятнадцать лет, около 130 г. до н. э., когда дерзкой рукой безвестного степного воина было прервано правлениеГелиокла - последнего греческого царя Бактрии.

B начале I в. до н. э. асское царство Усунь со столицей в г. Чигу стало в военнополитическом плане одной из наиболее мощных держав центральноазиатского региона, наряду с империей Хань и кочевым государством хуннов. Асы Усуни были способны выставить почти 200 тыс. воинов, боевые качества которых ни в чем не уступали хуннским богатырям. Несмотря на это, совокупная мощь военного потенциала Усуни была несколько меньше совокупной мощи хуннской державы и подвластных хуннам восточных племен монголоидных “ху”. Постоянная угроза со стороны хуннов определила постоянный же вектор внешней политики Усуни - стратегический союз с Китаем, использование военнодипломатического веса империи Хань в целях поддержания сложившегося паритета сил между асами и державой хунну. Вторым постоянным вектором асской внешней политики стало поддержание специальных отношений с другим великим соседом - этнически родственным Канпоем.

Шѵ U U U

основании археологических материалов и сведении первой китаискои династийной летописи “Ши цзи” можно с достаточной уверенностью отождествлять кочевое владение Канпой (в начальный период его истории) с кочевым царством саков, территория которого простиралась широкой полосой от низовьев и среднего течения реки Сырдарья на западе, до Джунгарского Алатау и хребта Тарбагатай на востоке. Вскоре вслед за разрывом своих даннических обязательств по отношению к государству хуннов, асы Усуни устремляются в большой военный поход на запад. Этот энергичный и неожиданный рывок позволяет асам легко сокрушить военную мощь сакского Канпоя и захватить столицу этого государства - город Битянь, располагавшийся на правом берегу Сырдарьи в районе современного г. Кзыл-Орда. Отсюда армия асов круто повернула на юг и вскоре захватила Хорезм и оазисы Согда (Самарканд, Бухара). Bo всех этих владениях, согласно последним нумизматическим и археологическим исследованиям, воцаряются алано-асские по происхождению правящие династии. Военная мощь асо-сакского Канпоя, где все сильнее начинают доминировать единые специфически аланские этнические черты, в указанное время (середина II в. до н. э.) уступает на только весьма многочисленным армиям юэчжи и хуннов, но даже военному потенциалу Яньцай - кочевому владению массагетов Приаралья.

Военное усиление Кангюя начинается, вероятно, уже с первых лет I в. до н. э. и сопровождается планомерной экспансией этого государства на северо- и юго-запад. Так в “Ши цзи” имеется свидетельство, что Аньси (Парфия) на севере граничит с Яньцай, а последнее владение в свою очередь смыкается на юго-востоке с Канпоем. Ko времени составления “Цянь Хань шу” (середина I в. н. э.) политическая карта на востоке Парфии меняется, теперь “Аньси на севере граничит с Канпоем”. Такое же геополитическое положение Кангюя отмечено в “Хоу Хань шу”. Очевидно, что территория Яньцай, а затем Кангюя могла смыкаться с границами Парфии только в юго-восточном Прикаспии, в районе северо-западных отрогов Копетдага - в верхнем течении реки Сумбар. Впрочем, возможно, что парфянско-канпойская граница проходила чуть севернее — по Узбою. Здесь, согласно новым археологическим исследованиям, находилась пограничная парфянская крепость Игды-кала. Есть все основания предполагать, что огромный территориальный язык между Аралом и Каспием первоначально был населен племенами сако-массагетского круга, которые были оттеснены алано-асской миграционной волной вначале с плато Устюрта, а затем и с плато Мангышлак. Таким образом, владение Яньцай оказалось отрезанным от границ Парфии (Аньси), а аланы получили прямой выход к границам Гиркании — самой своевольной и мятежной парфянской провинции.

Активная экспансионистская политика Парфянской империи властно подталкивала аланский Канпой к установлению тесных союзнических отношений с державой кушан, которые в древности традиционно закреплялись институтом династических браков. Многоуровневые национальные, культурные и экономические связи, поддерживающие в отношениях между Канпоем и Кушаном союзническое status quo, позволяли двум крупнейшим (и сильнейшим!) державам Средней Азии проводить согласованную внешнеполитическую линию. Следует подчеркнуть, что вектора геополитического натиска Кушанской империи и Кангюя нигде не пересекались, а следовательно повода к взаимному неудовольствию владетели этих держав не имели. Вся агрессия кушан, т. e. юэчжей, вобравших в себя асо-сакскую составляющую, была обращена на запад и юг. Они воевали с парфянами и саками Сакасены, завоевывали Северную Индию, распространяли свой протекторат на западную часть согдийских оазисов. B отличии от кушан, геополитические интересы вели канпойскую конницу на север и северо-запад — во владение Яньцай и страну Янь.

Ha рубеже новой эры военное могущество Канпоя и его политическое значение в среднеазиатском регионе продолжали неуклонно возрастать. Этому в немалой степени способствовало переселение в Канпой мятежного усуньского царевича Бихуаньчжи вместе с восьмидесятитысячной ордой соплеменников. Вскоре после этого переселения, B 3 г. н. э. Бихуаньчжи был убит в результате внезапного нападения отряда китайского наместника Сунь Гяня. Китайские летописи не содержат информации о дальнейшей судьбе орды несчастного царевича и можно с высокой степенью вероятности предполагать, что вся она, или, по крайней мере, большая ее часть осталась на территории родственного асам Канпоя. Конечно, усиление военно-политического потенциала Канпоя нельзя связывать только с переселением значительного числа асов из соседней Усуни. Ho эта массовая миграция безусловно способствовала резкому увеличению доли кочевых этносов в общей структуре народонаселения огромного канпойского царства, что могло отразиться на мобилизационных возможностях Канпоя только самым благотворным образом.

Таким образом, с известной поправкой на возможную (впрочем очень небольшую) хронологическую погрешность можно утверждать, что по крайней мере к середине I в. н. э. аланы Канпоя раздвинули географические границы своего государства на максимально возможное для военно-политической карты того времени расстояние. Территория Канпоя, фактически превратившегося в кочевую империю, включала колоссальные пространства евразийских степей и полупустынь, общей протяженностью с востока на запад — более 2800 км, а с юга на север - более 1600 км. Ha востоке границы этой аланской империи проходили по хребту Тарбагатай, а на западе упирались в линию Кавказских гор. Ha севере кангюйские конные сотни переходили реку Тобол и поднимались на Зауральское плато, а на юге грозный топот аланских саурагов приводил в трепет земледельческое население согдийских оазисов. Очень приближенно (и скорее в сторону уменьшения действительной площади канпойского политического контроля) можно считать границы современного Казахстана - границами аланской империи Канпой в эпоху ее максимального военнополитического могущества в I-II вв. н. э.

Межгосударственные отношения асского царства Усунь с ханьским Китаем и кочевой державой хуннов составляют весьма важную, наиболее яркую, но по недостатку письменных источников (с конца I в. н. э.), - уже последнюю доступную научной реконструкции часть ранней истории асов-алан в Центральной Азии. Напряженную военно-политическую борьбу между этими тремя ведущими державами региона в историческом аспекте следует расценивать не как локальное региональное явление, но как важнейший геополитический фактор древней истории Азии, предопределивший на долгие годы вперед характер расогенеза в среднеазиатской части туранских степей. B китайских источниках неоднократно подчеркивается, что Усунь является “одним из сильнейших владетелей”. Небольшое по размерам, но чрезвычайно динамичное в военном аспекте царство асов Усуни оказалось тем геополитическим щитом, который, опираясь на союз с ханьским Китаем, почти три столетия подряд эффективно сдерживал натиск на запад тюркоязычных монголоидных племен. Стратегический союз с Китаем не снимал, а, напротив, многократно усиливал внутриполитические противоречия в самой Усуни, вызывая по временам жесткую борьбу между адептами “китаезации” страны и поборниками независимой национальной политики. После катастрофического ослабления военного потенциала державы хуннов в 72-71 гг. до н. э., немаловажной, а возможно главной задачей китайского внешнеполитического ведомства по отношению к Усуни стала постепенная китаезация этого государства, т. e. перевод асов из состояния свободных кочевых союзников Срединной империи в зависимое положение реципиентов Хань, понуждаемых к усваиванию китайской культуры и социальных установок китайского общества. Асское государство перестало рассматриваться имперским правительством Хань как самодостаточный и ценный союзник, а его резко усиливщееся международное влияние (военный союз с верхнеенисейскими динлинами, установление прямых дружественных контактов с ухуаньскими племенами) стало вызывать в столице Китая нескрываемое раздражение. Глубокое распространение китайского политического и культурного влияния во властные структуры асской элиты позволило ханьской дипломатии провести сложный, но политически чрезвычайно эффективный раздел усуньского государства на два этнически родственных, но внутренне враждебных друг другу княжеских удела. Успеху этого военнополитического демарша в немалой степени способствовала политическая обстановка раннефеодальной эпохи, в которую была погружена Усунь, до предела насыщенная междоусобными эксцессами и кровавой резней конкурирующих политических группировок.

Этнологический аспект участия асов Усуни в раннем этногенезе алан в конце I в. до н. э. оказывается, по-видимому, исчерпанным. He желая больше терпеть политический произвол со стороны ханьской администрации Западного края около 11 г. до н. э. в Канпой переселяется восьмидесятитысячная орда асского князя Бихуаньчжи. Бегство орды Бихуаньчжи в Канпой было, хотя и самым крупным, но, вероятно, не единственным переселением асов на запад. Постоянный выплеск энергетически сильных и духовно несломленных людей в плавильный котел кочевого Канпоя, в котором варилась булатная сталь нового аланского народа, в конечном счете резко усилил военно-политический потенциал канпойского государства алан, но ровно в такой же мере эта вынужденная эмиграция ослабила Усунь. C приближением династии Хань к своему историческому закату постепенно гаснет, тускнеет и, по образному выражению Л.Н. Гумилева, — “погружается во мглу” история Западного края. Асская Усунь была неотъемлемой частью этого восточного региона Центральной Азии, а значит и ее история скрывается от мысленного взора исследователя: вместе с китайским солдатом из Западного края надолго уходит и китайский летописец. Конечно, сказанное вовсе не означает, что государство асов в Семиречье перестало существовать: просто с исчезновением сведений об Усуни в китайских древних источниках, исследователь навсегда теряет ту “живую воду”, которая единственная способна воскрешать к жизни события давно ушедших эпох. Краткое описание царства Усунь в “Вэй шу” (“История династии Вэй”) вполне доказывает, что и в первой половине V в. н. э. царство асов находилось на том же месте, что и в I в. до н. э., и что столицей его оставался г. Чигу.

Проблема изучения раннего этногенеза асов-алан тесно связана с изучением истории народов Восточного Туркестана и Китая. Местонахождение родины этих народов, знание времени и направлений их переселений, изучение характера их этнических взаимодействий — вот круг первостепенных вопросов без ответа на которые немыслимо постижение ранней истории алан во всей ее полноте. Вместе с тем здесь очень важно умение преодолеть соблазн нарочито гипертрофированной “комплексности”, столь характерной для многих исторических исследований советской эпохи, когда за обвалом сведений о китайцах, хуннах, юэчжи, саках и т. д., исследователь легко терял из вида национальную звезду того единственного, этнически неповторимого народа, который является главным объектом изучения. Сегодня уже очевидно, что разумная “этноцентричность” (впервые блестяще продемонстрированная на примере истории хуннов Л.Н. Гумилевым) как метод изучения древней истории асов-алан позволяет исследователю успешно преодолеть “разновекторность” богатейшего фактического материала, собранного в китайских династийных историях. Перспективность такого научного подхода убедительно продемонстрирована монографией T.A. Габуева “Ранняя история алан (по данным письменных источников)”, вышедшей в свет в 1999 году. Настоящая диссертационная работа, которая является своего рода более детальной интеллектуальной разработкой главной идеи вышеуказанного труда, вместе с тем существенно расширяет как базу анализируемого нарративного материала, так и этногеографический масштаб исследования. Привлечение обширного археологического и антропологического материала придает, по мнению автора, настоящему исследованию особую научную значимость, поскольку до сих пор в научной практике не проводился сравнительный анализ нарративных и археологических материалов применительно к ранней фазе этногенеза алан. Сказанное вовсе не означает, что научная разработка темы раннего этногенеза асов-алан может считаться исчерпанной. Скорее наоборот, представляется очевидным, что формирование аланского этноса, особенно в III-I вв. до н. э., было достаточно сложным, неоднозначным процессом, который несомненно требует самого пристального внимания исследователей.