§ 2. Китайский внешнеполитический фактор и раздел Усуни.

Л.Н. Гумилев, анализируя в своей капитальной монографии по истории хунну исторические факты, связанные с переворотом Уцзюту, приходит к аналогичным выводам о мотивах действий этого достойного сына царя Унгуйми-Фэйвана.

Второе положение Л.Н.Гумилева, которое представляется недостаточно обоснованным и даже, к сожалению, в известной мере поверхностным, касается его общей оценки этнической истории Усуни. Исследователь пишет: “Вообще Усунь сравнительно с Хунну была государством слабым и ничтожным. Страсти, волновавшие князей и дружинников, были тут и там одни и те же, но Хунну походило на взбаламученное море, а Усунь - на потревоженный пруд. Таково было главное различие между этими двумя народами, сходными по происхождению, культуре и образу жизни”.⁵⁷ Полагаю, что нет необходимости специально подчеркивать несоответствие последнего тезиса (о сходстве происхождения и культуры асов и хуннов) новейшим данным науки по этой проблеме. Книга “Хунну. Срединная Азия в древние времена” была опубликована Л.Н. Гумилевым в 1960 году, и в тот период, разумеется, вполне отражала современный уровень знаний по этогенезу ираноязычных и тюркоязычных народов Азии. Нет, возражение вызывает, в первую очередь, другой тезис исследователя, а именно — его подчеркнуто уничижительная оценка асов как народа, и Усуни как кочевого государства, в сравнении с аналогичными этническо-государственными параметрами хуннов. Непредвзятый анализ исторических материалов свидетельствует как раз об обратном - Усунь не только не уступала державе хуннов в динамизме национального характера и в высоких проявлениях лучших этнических качеств, но, пожалуй, даже превосходила последних в этом отношении.

_ W W

внутриэтническои воины, которая никак не укладывается в локальные рамки раннефеодальной междоусобицы. История Усуни счастливо лишена таких кровавых эксцессов. Хунны многократно ходили убивать хуннов, руководствуясь указаниями имперского кабинета Хань, - асы никогда не поступали подобным образом. Да, история Усуни, как, впрочем, история любого раннефеодального государства, полна междоусобиц князей, измен, предательств и взаимной резни элиты, но ведь и государственная история державы хуннов также изобилует такого рода фактами. При этом необходимо иметь ввиду, что политико-дипломатический прессинг на Усунь со стороны имперского кабинета и разведки ханьского Китая был на порядок сильнее - изощреннее и целеустремленнее, нежели сила и интенсивность действий аналогичных государственных структур Хань по отношению к державе хуннов. Усунь рассматривалась китайцами как неотъемлемый элемент стратегической безопасности Срединной империи, а хунны только как назойливый и дерзкий, но в принципе (без их союза с Усунью) - неопасный враг. Такой концептуальный подход определял разные способы китайского воздействия на эти степные этносы : если против хуннов высылались карательные войска, но в их внутренний политический мир особо не вмешивались (считая, видимо, это бессмысленным), то против асов Усуни методично использовался весь возможный набор средств политического манипулирования - регулярных миссий специальных посланников до свадебных поездов с музыкантами и кулачными бойцами. Отстоять свой политический суверенитет и сохранить свое национальное лицо в этой подковерной схватке было неизмеримо сложнее, чем в прямом столкновении с иноплеменниками на поле боя, где сразу видно: кто враг, а кто друг. Нужно отдать должное асам: этому народу удавалось Очень долгое время уверенно отстаивать свои национальные интересы, постоянно пребывая при этом в очень опасном положении между хуннским молотом и ханьской наковальней.

Bce эти соображения можно, хотя и косвенно, проиллюстрировать ответом на вопрос, который я только обозначил выше, но содержания которого не раскрыл: почему хунны не могли (да и не захотели бы) прийти на помощь Уцзюту, если бы с его стороны последовала такая просьба?

Самый краткий ответ будет таким: к 53 г. до н. э. державы хуннов в традиционном значении этого термина уже не существовало!

Этническая система хуннов не выдержала чудовищных военно-социальных (а, возможно, и психологических) перегрузок конца 70-х — начала 60-х годов I в. до н. э. Шаньюи Хуанди и Хюйлюй-Цюанькюй на всех внешних фронтах шли не от победы к победе, а от поражения к поражению. B хуннском этносе и кочевом государстве назревал глубочайший системный кризис. B 60 г. до н. э. умер Хюйлюй-Цюанькюй, которому удавалось гасить наиболее грозные противоречия. Ha древний престол хуннской державы взошел узурпатор Уянь-Гюйди-шаньюй. Начались казни видных представителей соперничающих родов. Вспыхнуло восстание рода Югянь, а вслед за тем вся держава хуннов погрузилась во мрак немыслимо кровавой братоубийственной смуты. Кровь лилась рекой на протяжении пяти лет, и к 53 г. до н. э. единого хуннского государства уже не было: взаимная ненависть и обычай кровной мести разделили хуннский этнос на две орды - северную и южную.

Фактическая международная изоляция Усуни и отсутствие глубоких оперативных тылов для укрытия кочевий при несопоставимом преобладании военных сил и средств ханьского Китая над сравнительно небольшой асской армией — вот те объективные факторы, которые в конечном счете заставили Уцзюту пойти на существенные уступки Хань. Впрочем, китайцы тоже не слишком жаждали войны с Усунью, надо полагать, что блестящие военные возможности асской армии, ярко проявленные в собьггиях 72-71 гг. до н. э., не могли не учитываться в военном окружении императора Сюань-ди. B войне с Усунью несомненно присутствовал фактор непредсказуемости, который всегда так не любят большие державы. K тому же для сановников Сюань-ди было очевидно, что даже победоносная война со своим бывшим надежным союзником нанесет огромный силы удар по международному престижу Хань, который после распада хуннской империи вознесся на небывалую доселе высоту. Bce эти соображения, вероятно, заставили ханьский имперский кабинет искать возможность тактического компромисса с Уцзюту, что, разумеется, вовсе не означало, что китайцы были готовы поступиться своими стратегическими интересами в Усуни.

Схема, по которой осуществляла свое посредничество Фын Ляо была простой, но очень эффективной: муж госпожи Фын был близким другом Уцзюту. “Он и Уцзюту любили друг друга”, - указывает “Шофанбэйчэн”. Вероятно, именно этот асский князь, исполнявший в армии должность “ю-да-гян” (правый великий военачальник), сумел убедить Уцзюту в бесперспективности сопротивления и в необходимости пойти на компромисс с Хань. Слова князя со своей стороны подкрепил Чжэн Цзи, наместник Западного края, который прислал специального посла, заявившего Уцзюту, что китайское войско уже выступило и что он, Уцзюту, непременно будет уничтожен, если не покорится. Такое совокупное воздействие, разумеется, сыграло свою роль в решении Уцзюту дать согласие на разделение своего царства. Представляется, однако, что ни угроза наместника, ни дружеские советы ю-да-гяна не играли в этом решении определяющей роли. Да, китайское войско выступило в поход, но это вовсе не означало, что оно было готово вступить в пределы асского государства. Экспедиционный корпус Синь У-сяня насчитывал около 15 тыс. человек, и Уцзюту хорошо понимал, что этого числа солдат слишком мало для покорения усуней. Да, князь давал хорошие советы, но ведь его устами говорила госпожа Фын, - и это тоже не мог не понимать асский царь. Капитуляция Уцзюту думается, имела более глубокую основу: реальный раскол усуньской элиты на два непримиримых крыла - на тех, кто поддерживал централизаторские усилия царской власти, и на тех, кто был готов смириться с любым иностранным протекторатом, лишь бы были усилены возможности удельного властвования.

Первое, а точнее — северное крыло асской элиты составляли, вероятно, те асские лин-хоу (вассальные князья), которые кочевали по северной, западной и восточной границам Усуни. Эти люди в полной мере сохранили традиционный кочевой быт, а следовательно, национальные традиции и исконный асский менталитет. Жизнь на порубежье не расслабляла - в любой момент из степных канпойских или хуннских просторов могла появиться ватага вооруженных до зубов удальцов, охочих до чужого добра. Здесь ценили власть единого царя и знали подлинную цену единой политической воли, единой армии и единой нации на поле боя. Именно у этих людей - “в северных горах” - скрывался от китайского возмездия Уцзюту и именно здесь он формировал свой повстанческий отряд для свержения Куан-вана.

Другое - южное крыло асской элиты формировалось из знати, представлявшей интересы юга и центра Усуни. B столице Чигу и ее предместьях близ северной трассы Великого шелкового пути, в княжествах Восточного Тянь-Шаня, вассальных Усуни, - везде куда регулярно заходил китайский посол, торговец и солдат, было особенно сильно влияние Срединной империи и культуры Хань. Изысканность китайских предметов роскоши, прелесть различных социальных излишеств, доступ к которым могла ненавязчиво открыть китайская диаспора Усуни, атмосфера уюта и безмятежности оседлой жизни, надежно защищенной политическим авторитетом и военной мощью империи Хань, — все эти факторы постепенно создали в Усуни мощную “пятую” колонну, для которой следование в политическом фарватере Хань казалось незыблемой основой разумной государственной политики. B этой среде, при первой необходимости, китайцы могли рекрутировать авторитетного, но послушного им лидера, здесь они всегда могли найти нужную им точку опоры для развала асского государства изнутри или для катастрофически резкого ослабления его на кануне решающего столкновения.

Усунь вступала в феодальную эпоху своего развития, а следовательно, центробежное стремления асской политической элиты крепли здесь день ото дня. “Дом, разделившийся сам по себе, не устоит”, - Уцзюту, оценивая свои шансы на победу в предстоящем ему поединке с Хань, понял это, а потому невозможному предпочел реальное.

Император Сюань-ди придавал, вероятно, столь большое значение урегулированию усуньского кризиса, что посчитал необходимым вызвать Фын Ляо в столицу Хань. Здесь, в присутствии наместника Западного края, Чжэн Цзи, император лично выслушал красивую разведчицу - честь, немыслимая для провинциалки. После этого Фын Ляо в специальной императорской парчовой повозке, держа в руках дорогой бунчук, удостоверяющий ее особый посольский статус, была отправлена обратно в Усунь. B Чигу, меж тем, вступила особая миссия императорского посланника Чан Хоя, который встретился с Уцзюту, а затем разделил Усунь на два удела - великий и малый. Великий удел составили 60 тыс. семейств (кибиток), а малый - 40 тыс. семейств. Великим князем (гуньми) был назначен Юаньгуйми, внук Унгуйми-Фэйвана, рожденный китаянкой. Статус малого гуньми остался за Уцзюту, который по-видимому сразу же уехал из Чигу, окончательно избрав кочевое стойбище в северных горах своей новой резиденцией.⁶⁰

Здесь в окружении надежных, верных людей, Уцзюту не спешил выполнять все свои обещания, вымученные у него китайцами. Он фактически бойкотировал разделение вассальных князей (лин-хоу) и простых дружинников на два кочевых удела. Уважение простых асов и военная сила была на его стороне, и Юаньгуйми, отгородившись от собственного народа стенами Чигу, ничего не мог противопоставить решениям малого гуньми. Китайцы вынуждены были вновь прийти на помощь своему ставленнику. B Чигу был введен постоянный военный гарнизон из трех сяо (отрядов). Небезызвестный китайский пристав Чан Хой во главе вооруженной солдатни стал самостоятельно производить территориальное размежевание уделов и распределение семейств между ними. Это вызвало стихийное, а потому обреченное на неудачу сопротивление со стороны отдельных асских родов. Китайцы беспощадно подавили все ростки восстания военной силой. Историк Сюй Сун указывает: “... когда разделяли их [Усунь] народ, то оказались несогласные с эти.ли Поэтому с ними сразились**. Весь процесс принудительного разделения асского народа по территориальным уделам расколотой надвое Усуни шел, по- видимому, не менее двух лет.⁶¹

* * *

Дальнейшую летопись Усуни невозможно рассматривать как историю суверенного асского государства, скорее это будет история национальной борьбы асов против политического диктата империи Хань и произвола наместников Западного края. Протекторат Китая над Усунью распространялся с той или иной степенью интенсивности, по-видимому, вплоть до второй половины II в. н. э. Можно предполагать, ибо прямых указаний китайских источников на этот счет не имеется, что асы окончательно освободились из-под опеки Китая только после ухода последнего ханьского солдата из западного края. Это важнейшее событие произошло, вероятно, уже после 170 r., когда полным провалом закончился карательный рейд китайцев на Кашгар, охваченный антикитайским восстанием. При этом необходимо учесть, что еще какое-то время после этого рейда сохранялось политическое влияние Хань в более восточных княжествах Западного края - в Чеши, Карашаре и Куче. Насколько глубоко распространялось это влияние во властные структуры местной элиты, как долго длилось и охватывало ли оно в указанный хронологический период Усунь, расположенную значительно дальше к северозападу, - обо всем этом историк может судить только предположительно. C приближением династии Хань к своему историческому закату постепенно гаснет, тускнеет и, по образному выражению Л.Н. Гумилева, - “погружается во мглу” история Западного края. Асская Усунь была неотъемлемой частью этого региона Центральной Азии, а значит и ее история скрывается от мысленного взора исследователя: вместе с китайским солдатом из Западного края надолго ушел и китайский летописец.

Этнологический аспект участия асов Усуни в раннем этногенезе алан в конце I в. до н. э. также оказывается исчерпанным. He желая больше терпеть политический прессинг со стороны ханьской администрации Западного края, около 11 г. до н. э. в Канпой переселяется восьмидесятитысячная орда асского князя Бихуаньчжи. Впоследствии, в 3 г. н. э. Бихуаньчжи был вероломно убит специально посланным отрядом китайского наместника Сунь Цзяня.⁶² Дальнейшая судьба переселившихся асов неизвестна, но элементарное представление о ведущих мотивах человеческой психики дает все основания полагать, что из этнически родственного и свободного Канпоя назад в Усунь, в жесткие тиски китайских чиновников никто из асов не пожелал бы вернуться. Следует подчеркнуть, что для любого кочевого этноса восьмидесятитысячный человеческий массив есть заметное приобретение, или, наоборот, значительная утрата. Бегство орды Бихуаньчжи в Канпой было, хотя и самым крупным, но, вероятно, далеко не единственным переселением асов на запад. B 32 г. до н. э. после неудачной попытки нападения на главную ставку Дуань Хой-цзуна, бывшего в тот период наместником Западного края, в Канпой бежал царевич Жили, сын Уцзюту.⁶³ Разумеется, Жили нашел политическое убежище в Кангюе не только для себя самого, но и для всех тех дружинников, которые вместе с ним шли на штурм ставки китайского “духу”. C большой уверенностью можно предположить, что и эта эмиграция в Канпой далеко не исчерпывает всего потока асских переселенцев на запад. Поиски лучшей доли, борьба с притеснениями и национальным гнетом, а, в случае неудачи, бегство от них, - все эти проявления несломленной человеческой натуры, конечно, в первую очередь характерны для энергетически сильных людей, для пассионариев. Их выплеск в плавильный котел кочевого Канпоя, в котором варилась булатная сталь новой аланской нации, в конечном счете резко усилил военно-политический потенциал кангюйского государства алан, но ровно в такой же мере эта вынужденная эмиграция ослабила Усунь.⁶⁴ Возможно, именно поэтому роль асской этнической цитадели в Семиречье в этнологических процессах раннего этногенеза алан, некогда столь значительная, к рубежу христианской эры практически сходит на нет. Ранее, во второй половине II в. до н. э. асское государство Усунь несомненно являлось главным ретранслятором этнической энергии восточных ираноязычных кочевников. Здесь, в Семиречье, накапливался превосходный человеческий материал, который затем реализовал свою пассионарную энергию в дальних завоевательных походах. Ha территории асской Усуни, находился главный исток двух крупнейших миграционных волн белых (европеоидных) кочевников Азии: асо-юэчжийской и сармато-аланской. B первой половине I в. до н. э. пассионарный потенциал асской Усуни, в значительной мере растраченный в завоевательных походах на запад и юго-запад, начал ощутимо ослабевать. Впрочем, воли и энергии асам вполне хватило, чтобы нанести империи хуннов два колоссальных по силе удара в 72 и 71 гг. до н. э. Эти боевые походы стали по существу финальным толчком, обрушившим хуннский этнос в пучину жесточайшего системного кризиса. Несмотря на столь значительные военные успехи, победители вскоре разделили судьбу побежденных, хотя, конечно, несколько в иной ипостаси. Энергетическое пассионарное напряжение в этнической системе асской Усуни продолжало стремительно понижаться, чему в немалой степени способствовала политическая обстановка раннефеодальной эпохи, всегда переполненная междоусобными эксцессами и кровавой резней конкурирующих политических группировок. Полагаю, нет особой необходимости в долгом экскурсе, который бы показал все то огромное негативное влияние на процесс самоуничтожения асской элиты, который инициировали и всемерно поощряли китайские эмиссары Хань в Западном крае. Параллельное усиление вышеуказанных тенденций закономерно привело к утрате асской Усунью того лидирующего положения среди кочевых держав “северных варваров”, которое эта страна по праву заняла после сокрушительных походов асской армии против хуннов в 72-71 гг. до н. э. Впрочем, асы Усуни, даже после костоломных китайских экспериментов по разделу народа и страны на два соперничающих удела, еще долгое время оставались довольно сильным в военном отношении этносом. Так в 83 г. н. э. Бань Чао, самый талантливый китайский полководец в Западном крае за всю эпоху Хань, в своем донесении императору Чжан-ди специально подчеркивал необходимость восстановления союзнических отношений Китая и Усуни в полном объеме.⁶⁵ Полководец считал, такой союз своего рода гарантией успеха для китайского оружия в той долгой войне, которую он вел во имя окончательного торжества политической воли династии Хань в Западном крае.