§ 1. Военно-политическая история асского царства Усунь во П-І вв. до н. э.

Взаимоотношения асского царства Усунь с ханьским Китаем и державой хуннов составляют содержание следующей, наиболее яркой, но, к сожалению, последней страницы ранней истории асов-алан в Центральной Азии.

История военно-дипломатического противоборства Усуни, Китая и Хунну - трех наиболее сильных держав восточной части Центральной Азии - никогда не была предметом специального внимания русских исследователей, хотя многие авторы в той или иной мере затрагивали эту тему. Исключение составляет, пожалуй, только капитальный труд Л.Н. Гумилева “Хунну”, в котором предпринята в целом удачная попытка рассмотреть историю державы хуннов в контексте взаимоотношений их кочевого государства с окружающими народами, в том числе с китайцами и асами Усуни.¹ Ниже по мере необходимости я буду возвращаться к некоторым положениям этого труда известного ученого, однако уже теперь следует отметить, что Л.Н.

Изгнав юэчжи из Семиречья, асы Усуни нашли здесь привольную, богатую пастбищами страну, ландшафтные особенности которой позволяли легко организовать эффективную оборону от внешних врагов. “Земля fYcynuJ — в густой траве и ровна, много дождей и холодов. B горах много сосен двух видов [сун — обыкновенная сосна и мынь - род COCHbiJⁿ, - так охарактеризована земля Семиречья в “Усуньчжуань” (“Повествование об Усуни”).³ Географическое расположение страны предопределяло непосредственный пограничный контакт по существу только с двумя кочевыми державами: с родственной (а на определенном этапе даже союзной) империей Канпой и с державой хуннов. Китайский комментатор “Цянь Хань шу” Сюй Сун отмечает: “Земли усупей прилегали к южной стороне Тянь-Шаня, прямо на север достигали Яньци, на восток достигали Чеши. Смежны с Сюнну [хунну - Н.Лф Ha северо-западе общаются с Канцзюй [Кангюй].... Здесь говорится, что западная и северная сторона [земли усунейJ примыкает кКанцзюй”.⁴ Таким образом, южная и северная оконечности государства асов были надежно прикрыты очень труднопроходимыми для значительного войска географическими преградами: на севере обширной водной гладью озер Балхаш, Сасыкколь и Алаколь, а на юге и юго-востоке могучей горной системой Центрального и Восточного Тянь-Шаня. Для обеспечения безопасности собственной территории с востока асы должны были осуществить лишь эффективное прикрытие Кульджийского перевала на севере Тянь- Шаня, а также проходов по северному и южному берегам озера Алаколь, т.

Хозяйство асов Усуни было исключительно кочевым, а земледелием в окрестностях их столицы Чигу занимались по-видимому представители инонациональных диаспор, прежде всего китайцы, которые активно занимались торговлей и некоторое время держали в Чигу свой небольшой гарнизон. B “Цянь Хань шу” читаем: “Усуньцы не занимаются ни земледелием, ни садоводством, а со скотом перекочевывают с места на место, смотря по приволью в траве и воде. B бытовьѵс чертах сходствуют с хупнами. B их владении много лошадей, и богатые содержат их от 4.000 до 5.000 голов”.⁵ Кочевому быту асы оставались верны очень долго, ибо в гораздо более поздней китайской летописи “Вэй шу” (“История династии Вэй”) отмечено, что “ ... [Народ-усунь] переселился на запад в горы Цушшн. He имеет городов и предместий, следует за скотом в поисках травы и воды. B 3 г. правления Тайянь [437 г. н. э.] отправили [в Китай]уполномоченньѵхДуанюань и других послов. Это государство потом постоянно направляло [послов] для предоставления дани [китайскому] двору”.⁶ Судя по сообщениям китайских источников, у асов очень рано возникло явно выраженное имущественное неравенство: понятно, что далеко не каждый ас мог располагать табуном лошадей в пять тысяч голов.

Мнение Л.Н. Гумилева о примитивном устройстве административного аппарата в государстве Усунь⁷, к сожалению, решительно расходится со сведениями китайских источников. Например, “Усуньчжуань” приводит следующую, в главных чертах аналогичную хуннской, систему чиновного управления у асов: “ ...

— двое, xoy — трое, [да-шуай] и дуюй каждого по одному; дацзянь — двое, дали — трое, шэчжун дали — двое; цицзюнь — один”* Сейчас нам уже трудно, а, вернее, невозможно понять: какую функцию в государственном управлении выполняли асские чиновники, названные китайскими терминами - далу, xoy, дуюй, дацзянь, дали, шэчжун дали, цицзюнь,

- однако, несомненно, что все они выполняли важные служебные функции в государственном аппарате Усуни. Надо полагать, что вышепоименованными должностями служебная система Усуни не ограничивалась, но каждый из высших сановников, отмеченный китайскими наблюдателями, опирался в своей деятельности на какое-то число низших офицеров или второстепенных чиновников. Наличие столь многоступенчатой служебной лестницы (хотя, разумеется, и несравнимой со сложнейшей государственной иерархией империи Хань), никак не может свидетельствовать о примитивности или слабой функциональной годности высших управленческих структур в государстве асов.

Китайцы, несмотря на свою крайнюю заинтересованность в военном союзе с Усунью как с государством, всегда недолюбливали суровых асов, справедливо усматривая в них свой физиономический и ментальный антипод. Историк Бань Гу в летописи “Цянь Хань шу” не жалеет красок, обличая усуней: ⁱⁱHapod [асы Усуни] суров, алчен, вероломен, вообще склонен к хищничеству”.⁹ Янь Ши-гу, позднейший комментатор этой летописи, добавляет: ^иУсунь из всех жунских [племен] Западного края особенны, их вид наиболее отличен. Te из нынешних xy [представители тюркоязычных племен - Н.Л.], которые имеют синие глаза, красную фыжую) бороду, и наружностью похожи на ми-хоу [обезьян - Н.Л.], это собственно [и есть] потомки племени [усунь]*}⁰ По-видимому китайцы были этносом некомплиментарным (отрицательно комплиментарным) по отношению к степнякам вообще и к асам в особенности, раз даже тесные и долговременные союзные отношения двух государств не могли разрушить стены подспудной взаимной враждебности, которая раз и навсегда разделила эти два народа.¹¹

B китайских источниках неоднократно подчеркивается, что Усунь является “одним из сильнейших владетелей”.

Военный потенциал государства асов, внятно заявленный во время конфликта с хуннами (после смерти в 161 г. до н. э. Лаошань-шаньюя), не мог оказаться незамеченным со стороны ханьского Китая. Срединная империя крайне нуждалась в надежном степном союзнике в Западном крае - чтобы компенсировать его конницей недостаточную мобильность китайской армии, укомплектованной в основном пехотными контингентами. Идея использования армии Усуни против хуннов принадлежала опытнейшему разведчику и дипломату Чжан Цяню, который высказал ее императору У-ди в следующих словах: ^tiYcynu первоначально вместе с Большими юэчжи находились между Дуньхуаном [и Циляныианем]. Хотя ныне народ усунь силен и велик, возможно щедрой наградой призвать [его] и приказать ему жить на старых землях, женить [усуньского государя] на [китайской] царевне, сделаться братьями, чтобы обуздать Сюнну [хунну]’}⁴ Замысел Чжан Цяня был, как видим, чрезвычайно прост, но весьма эффективен: переселить окрепшую в Семиречье усуньскую орду на западные земли коридора Хэси и столкнуть ее в

новой, неизбежно затяжной войне с хунну.

Масштабы этой посольской миссии поражали воображение. Чжан Цяню было подчинено 300 человек, не считая множества помощников с ханьскими бунчуками - для отправления их посланниками в разные владения Западного края, причем каждый из этих людей располагал двумя лошадьми. Следом за посольством гнали огромное стадо — около 10.000 быков и баранов. B обозе везли множество дорогих вещей, золота и шелковых тканей, которые очень высоко ценились кочевниками.

Когда китайское посольство прибыло в Усунь, Чжан Цянь предстал перед асским Гуньмо. Это был тот самый воинственный воспитанник Модэ-шаньюя, которого мы ранее условились называть“князем Алдаром”. (Трудно сделать вполне определенное заключение, что означало в действительности наименование “гуньмо”. Было ли это собственное имя князя Алдара, искаженное до неузнаваемости китайской транскрипцией, или все же это был официальный титул, тоже впрочем, очень искаженный? Большинство исследователей склоняются к последнему предположению. B китайской транскрипции имя усуньского гуньмо (князя), возможно, звучало как Лйецзяоми. Насколько эта фонетическая форма могла соответствовать исходному иранскому прототипу можно понять по более поздней китайской транскрипции этнонима “русские” и топонима “Волга”. B “Шофанбэйчэн” эти наименования даны соответственно как “олосы” и “Эцзилихэ”.)¹⁶ Князь (гуньмо) Лйецзяоми в это время был уже стар — ему перевалило уже за шестой десяток лет. Его политическая миссия вполне удалась и даже могла считаться блистательной: из полуразгромленного юэчжами племени, из жалких беглецов, вынужденных жить милостями хуннского шаньюя, асы превратились в могучую степную нацию, с силой которой вынуждены были считаться не только вчерашние благодетели — хунну, но и сам великий Китай. Жизнь Алдара полыхала как сухие сосновые сучья в ночном костре: он окончательно сокрушил былое военное могущество юэчжи, увел свой народ с Монгольского Алтая в Семиречье - подальше от хуннов, приводил в покорность сакский Кангюй, посылал конные рати на вразумление бунтующих согдийских оазисов. Славных дел было совершено немало, но ныне костер его жизни уже догорал: 60 лет - долгожительство почти невероятное для кочевника в древности.

Гуньмо принял Чжан Цяня сидя, следуя в этом примеру шаньюя хуннов, т. e. как вполне суверенный и равный китайскому императору владетель. Чжан Цянь, успевший уже внести в присутственную залу богатейшие китайские дары, был крайне раздосадован этим обстоятельством, ибо имперский кабинет Хань принципиально считал все некитайские государства — варварскими владениями, которые ни при каких обстоятельствах не могли рассматриваться как равные по дипломатическому протоколу партнеры в диалоге с Хань. После небольших препирательств князь Алдар (Лйецзяоми) уступил пожеланиям Чжан Цяня и сделал формальное поклонение принесенным дарам, признав тем самым, с китайской точки зрения, свой вассалитет по отношению к китайскому императору. Последовавшие вслед за этим китайско-асские переговоры были достаточно напряженными, но реальный их результат оказался минимален. Китайцы настаивали на переселении асов на земли Ганьсуйского коридора, предлагая в качестве компенсации за неизбежную в этом случае войну с хуннами дружбу императора У-ди и китайскую царевну в придачу. Очевидно, что столь эфемерная оплата не могла вызвать ни свадебного энтузиазма у князя Лйецзяоми, ни боевого пыла у его воинов. B итоге асы решительно отказались от столь лестного предложения. Китайцы в своих династийных историях объясняют этот отказ всем чем угодно: старостью владетеля, якобы уже существующей в это время раздробленного Усуньского царства, нежеланием асских старейшин переселяться, их опасениями возможной мести со стороны хуннов.¹⁷На самом же деле, как представляется, причины отказа асов от переселения были иными: асские старейшины, и прежде всего сам гуньмо, быстро поняли, что за китайскими благопожеланиями скрыта стратегическая цель Хань - столкнуть лбами воинственных степняков, сохранив за собой роль верховного арбитра. Узкая полоса пастбищ в Хэсй вряд ли могла даже отдаленно сравниться с благодатнейшими степями Семиречья. Сдерживание натиска хуннов в районе хребта Тарбагатай не могло идти ни в какое сравнение с той жесточайшей войной на истребление, которую немедленно начали бы хунны сразу же после первой попьггки асов пройти в район коридора Хэси. При таких обстоятельствах перспектива увидеть китайскую царевну на своем ложе в качестве компенсации за переселение орды к Наньшаню могла вдохновить только сумасшедшего. Князь Алдар явно не принадлежал к их числу.

Сказанное не означает, впрочем, что Усунь была совершенно не заинтересована в сотрудничестве с Китаем. Срединная империя могла стать исключительно ценным союзником Усуни, и асская элита это очень хорошо понимала. Империя Хань имела очень выгодное военно-стратегическое расположение по отношению к державе хуннов, которые были и на все времена оставались главными потенциальными врагами асского государства. Располагаясь к югу от главных кочевий хуннов, Хань обладала всеми необходимыми военными ресурсами для нанесения сокрушительных ударов как в центр хуннских кочевий, так и в их восточный фланг. Армия Усуни, вынужденная действовать из своей далекой западной цитадели в Семиречье, была лишена возможности массированного удара в центр хуннской державы и могла атаковать лишь западный (правый) фланг хуннских кочевий. При такой стратегической диспозиции трех держав, Китаю было достаточно одной более- менее крупной военной демонстрации на границе хуннских владений - и любая, даже самая широкомасштабная военная акция хуннов против Усуни была бы немедленно свернута. Именно поэтому неудачная в тактическом отношении миссия Чжан Цяня в Усунь имела, в конечном итоге, блистательные стратегические последствия для империи Хань.

Князь Алдар (гуньмо Лйецзяоми), провожая китайского посланника домой, направил с ним в Китай небольшую посольскую миссию с несколькими десятками лошадей, предназначенных имперскому Двору в знак благодарности. Этот жест вежливости был, разумеется, только поводом для прибытия асов в Китай, настоящей же задачей посольства было “высмотреть китайский Двор и узнать великость его”.¹⁸ Увиденное, вероятно, настолько поразило простодушных степняков, что после возвращения асского посольства в Чигу, уже не китайцы стали домогаться расположения асов Усуни, а последние стали настойчиво искать щадящий их национальное достоинство повод для заключения стратегического союза с Хань. Китайцы, возможно случайно, но эффективно подогрели это желание, ибо сразу же вслед за смертью сановника-разведчика Чжан Цяня, словно увековечивая его память, в Западный край потянулись одно за другим китайские посольства. Они шли в Давань (Фергану), к Большой орде юэчжи (кушан), в другие владения Средней Азии. Посольства Хань двигались в Западный край южной дорогой - вдоль предгорий Наньшаня и Куньлуня, при этом китайцы оставляли далеко в стороне владения асов, что вызывало, по-видимому, самое серьезное беспокойство в окружении усуньского гуньмо. Усунь явно начинала опасаться возможной политической изоляции от Хань, поскольку именно в это время на границы государства асов резко усилилось давление хуннов, крайне раздраженных китайской дипломатической активностью в Западном крае, а в особенности возросшим влиянием Китая на Усунь. B этой тревожной ситуации князь Алдар (Лйецзяоми) решил не церемониться и прямо предложил императору У-ди заключить союзный договор с Усунь. Конечно, это предложение было сделано верховным государем асов в полном соответствии с принятым дипломатическим этикетом того далекого времени. Лйецзяоми направил в столицу Китая своего посланника с отборными лошадьми в качестве подарка, передав с ним свое пожелание вступить в брачное родство с Домом Хань через женитьбу на китайской царевне. Император У-ди вынес эту просьбу на решение государственного совета, и после обсуждения проблемы министры вынесли свое решение. Царевну решено было дать, но только после получения так называемых сговорных даров от асского князя. Князь Алдар, несмотря на свой преклонный возраст мешкать не стал, и вскоре тысяча исключительных по выносливости и экстерьеру усуньских скакунов уже резвилась в левадах императорской резиденции. Даже по прошествии нескольких сотен лет китайцы не забыли достоинств этих поистине бесценных лошадей. Китайский историк Сюй Сун, оценивая этот дар асского князя, отмечает: “Полученные от усуней лошади бьши хороши. Их название — небесные лошади”.¹⁹ Конечно, тысяча степных скакунов за красивую девицу - не покажется ли такая баснословная цена заведомо не соответствующей качеству столь ходового товара? Вероятно, нет, ибо за маленькой царевной возвышалась, словно Эверест, сияющая громада ханьского Китая - великой империи, которая могла одновременно двинуть армии в десятки и сотни тысяч человек во все четыре стороны горизонта! B Чигу это хорошо знали и вряд ли считали свои представленные китайцам сговорные дары чрезмерными. B конечном счете спокойствие границ и гарантированная нейтрализация хуннской угрозы стоили много большего.

B 107 г. до н. э. император У-ди, во исполнение ранее данных обязательств, повелел отправить свадебный поезд в Чигу. Выбор пал на некую высокородную девицу Сипонь, дочь князя Гянь, отличавшуюся красотой и умом. Последнее качество для имперского кабинета было особенно важно, ибо в соответствии с давней практикой китайского внешнеполитического ведомства, китаянки, выдаваемые замуж за иностранных владетелей, рассматривались не столько как члены Дома Хань, сколько как сотрудники китайской внешней разведки. Нужно отдать должное представительницам прекрасной половины китайского народа - они достойно, ревностно, а подчас даже истово, забывая своих “варварских” супругов и самих себя, служили своей далекой родине. Важно отметить и то неистребимое чувство принадлежности или, по крайней мере, исключительной благожелательности к китайской нации, которое китаянки умели привить своим детям, нажитым в браках с “варварами”. B своем подавляющем большинстве эти юные души, воспитываясь за многие тысячи ли от Китая, благодаря своим матерям, настолько глубоко проникались китайским национальным духом, что даже на территории своей “варварской” родины думали и действовали как верноподданные эмиссары Срединной империи.

Император У-ди щедро одарил царевну Сипонь перед дальней дорогой. Ей были пожалованы колесницы, изысканно расписанные масляными красками, дорогие платья с пунцовыми поясами и кистями, жаровня для согревания рук, отлитая из чистого золота, дорогие украшения. K ней был приставлен постоянный штат из нескольких сот китайских чиновников, евнухов и прислуги, а во время переезда в УСунь рядом с ее кибиткой должен был постоянно ехать специальный всадник, который по первому пожеланию обязан был играть на пипа (род китайской гитары) для успокоения дорожных раздумий царевны. (Комментатор Сюй Сун, цитируя “Ханьгуань”, перечисляет стандартный штат китайской прислуги, который придавался царевнам Хань, выдаваемым замуж за пределы Китая. Этот список довольно короток: “Письмоводитель [чжубеJ — один, колесничий [ny] — один, заведующий личной казной [сыфучжан] — один, помощник по дому [цзячэн] — один, дежурпьѵс чиновников [чжили] — трое, сопровождающих чиновников [цуньгуанъ] — двое”. Факт направления в Усунь вместе с царевной несколько сот человек, историк объясняет специальным постановлением императора, что в свою очередь свидетельствует о высочайшей заинтересованности Китая в установлении особых военно-дипломатических отношений с Усунью).²⁰

По прибытии свадебного поезда в столицу Усуни, специально для Сипонь был возведен новый дворец, вскоре превратившийся в своего рода посольскую резиденцию Китая. Государь асов возвел Сипонь в ранг своей правой (младшей) супруги. Ушилу, великий шаньюй хуннов, внимательно наблюдавший за процессом укрепления усуньско- китайских отношений, решил что не следует так легко сдавать Китаю былое хуннское влияние на Усунь. Прошло совсем немного времени и уже хуннский свадебный кортеж привез свою невесту в столицу асского владетеля. Старый гуньмо, вероятно по-прежнему всерьез опасавшийся военной интервенции хуннов, немедленно дал степной красавице более высокий статус - сделал ее своей левой (старшей) супругой.

Молодой китаянке было очень невесело в степном царстве асов. Гуньмо был очень стар и за год лишь один или два раза нашел возможность встретиться с юной супругой. Сипонь в этих случаях устраивала для мужа пир, одаривала золотом и шелковыми тканями его приближенных и вельмож. Князь Алдар (Лйецзяоми) не говорил и не понимал по- китайски и все общение супругов шло через толмача. Тоскуя одна долгими зимними ночами, молодая женщина сочинила трогательную песню о далекой любимой родине, способную разбередить любое нечерствое сердце.

Выдали меня родственники Замуж в дальнюю сторону;

Отдали в чужое царство За усуньского царя.

Он живет в круглой хижине,

Обтянутой войлоками.

Питается мясом,

Из кумыса делает приправу.

Как вспомню об отчизне, - Сердце внутри кровоточит.

Желала бы стать желтым лебедем,

Чтобы вернуться в родной край.²¹

Китайская агентура в Чигу вскоре донесла императору У-ди об упаднических настроениях молодой супруги асского государя. Император пожалел Сипонь и направил к ней специального посланника с подарками и шелковыми тканями. Вскоре китайской царевне предстояло еще одно испытание. Старый князь Алдар (Лйецзяоми) наконец-то понял, что его молодой супруге страшно надоела одинокая жизнь в усуньской столице. Co свойственным степняку прямодушием он решил сделать жизнь своей жены более полной, а поэтому приказал своему внуку Сюйми вступить в новый брак с царевною. Сипонь, в полном соответствии с традиционными китайскими воззрениями на брак и семью, предписывающими абсолютную верность супруги своему первому мужу, решительно воспротивилась такому решению и отвергла все домогательства Сюйми. B отчаянии она написала жалобу самому императору. У-ди не замедлил дать хотя и мягкий, но вполне однозначный ответ: ⁱⁱOiedyn обычаям этой страпы, я хочу вместе с усунями уничтожить xy [хунну]^п?^г Цель - разгром хуннов - оправдывала все средства по обеспечению прочного военного союза с асами, а значит у бедной Сипонь не оставалось иного выбора, кроме как стать очередной женой Сюйми. Разве могла верная дочь Китая самостоятельно распоряжаться своей судьбой, если уж сам император посоветовал ей следовать обычаям Усуни?!.. Вскоре после новой свадьбы царевны, умер князь Алдар, оставив своему внуку окрепшее государство, сильную армию и неразрешимый дуализм асской внешней политики, вынужденной лавировать между Сциллой Китая и Харибдой державы хунну. Царевна Сигюнь ненадолго пережила своего первого мужа. Пробыв в Усуни едва 4-5 лет и родив новому супругу дочь Шофу, бедная китаянка быстро угасла от неутопимой тоски по своей далекой и прекрасной родине. Сигюнь умерла в год подготовки второго похода китайской армии на Давань, а быть может уже после успешного завершения этой военной экспедиции за “небесными лошадьми”, т. e. в 103 или 102 гг. до н. э.

Государем Усуни в этот период был Сюйми (Цзюй Сюйми) - внук князя Алдара (Лйецзяоми), родоначальника возрожденной асской царствующей династии. Bo время жизни своего деда Сюйми носил титул “цэньцзоу”, что, возможно, следует переводить как “цесаревич, наследник престола”.²³ Сюйми наследовал трон Усуни в непростой обстановке. Его отец - старший сын князя Алдара, в свое время объявленный наследником престола, давно умер, а вместо него преемником был объявлен Сюйми. Сыма Цянь, опираясь на сведения Чжан Цяня, указал в “Исторических записках” (“Ши цзи”), что гуньмо Лйецзяоми (князь Алдар) передал Сюйми право престолонаследия “из жалости” к его умирающему отцу. Хотя яркие человеческие чувства имеют неменьшее значение в жизни царствующих особ, чем в жизни простолюдинов, все же, представляется, что “жалость” тут не при чем. Главная причина, побудившая гуньмо назначить престолонаследником своего внука от старшего сына, заключалась, конечно, в прочно укорененном прямом порядке наследования власти у асов: от отца - к старшему сыну, а в случае смерти последнего - к старшему внуку. Этот порядок не в силах был нарушить даже Далу, второй сын князя Алдара (Лйецзяоми), который, согласно китайским источникам, был ⁱⁱOdapen телесною силою и считался искусным полководцем”™ Далу, вероятно не без оснований рассчитывавший занять трон царя асов, был взбешен таким решением своего своего отца. Он “собрал своих родовичей и народ, и умышлял произвести нападение на Сэньцзу [СюймиJ и Гуньмо [ЛйецзяомиР*. Однако, в конечном итоге, все династические поползновения Далу окончились безрезультатно, ибо коллективный разум асской элиты признал, вероятно, правоту гуньмо, решение которого освящалось давней традицией престолонаследия и его личным авторитетом самодержца. He получив поддержки народа, Далу вынужден был смириться, но затаил обиду, о которой хорошо знал старый князь Алдар. Именно поэтому, опасаясь мятежа Далу, гуньмо прикрыл свою ставку и кочевья наследника двумя отрядами конницы в десять тысяч человек каждый. Такая мера позволила этому опытному государственному деятелю избежать мятежа и сохранить управление Усунью “под верховною властью Гуньмо”.²⁵

Следует заметить, что гуньмо Лйецзяоми не ошибся в выборе своего преемника: Сюйми достойно продолжил внешнеполитический курс своего деда на укрепление государственного суверенитета Усуни. B период 104-102 гг. до н. э. - во время войны за “небесных коней”, китайцы предприняли значительные усилия, чтобы втянуть армию Усуни в военные действия на своей стороне. Китайский полководец Ли Гуан-ли хорошо понимал, что только превосходная асская конница могла эффективно нейтрализовать возможный удар конной армии Канпоя в тыл китайских войск, задействованных в осаде даваньской столицы Гуйшан. Сам китайский император У-ди направил в Усунь специального посланника, который ссылаясь на существующие связи владетельных домов Китая и Усуни, стал требовать от Сюйми войска для совокупного действия против Давани. Внешне уступив требованиям китайцев, асский государь выставил две тысячи конных ратников, которые медленно двигались в стороне от основной армии Ли Гуань-ли, не столько являя союзнику свое ратное рвение, сколько “высматривая обстоятельства обеих сторон”, т. e. занимаясь разведкой.²⁶ Возможно, что именно эта убедительная демонстрация реальной независимости асов подвигла имперское правительство вновь направить своего брачного эмиссара в Усунь.

Миссия такого рода была поручена царевне Гяй-ю ОДзйею), которая являлась внучкой Чуского князя У и племянницей самого императора У-ди. Гяй-ю должна была заменить на ложе асского государя недавно умершую Сипонь. Ожегшись на слишком большой эмоциональности Сипонь, китайский двор на этот раз еще с большей тщательностью проводил отбор претенденток. Нужно отдать должное специальным службам ханьской канцелярии - Китай получил в лице Гяй-ю исключительно даровитого, терпеливого и верного эмиссара.

Гяй-ю не принесла счастья своему царственному супругу: Сюйми умер вскоре после женитьбы на ней. Была ли его смерть случайным ударом судьбы или же китайское лобби в Чигу ненавязчиво помогло этому неуступчивому владетелю поскорее отойти в мир иной - этого, вероятно, уже никогда не узнает даже самый дотошный исследователь. Однако несомненным фактом является молодость Сюйми, ушедшего из жизни в самом расцвете лет: Ними, его старший сын от хуннской царицы, был еще очень мал, чтобы быть возведенным на престол Усуни. Умирая, Сюйми передал престол сыну своего дяди Далу - Унгуйми (Вэн Гуйми - по H.B. Кюнеру). Трон был отдан Унгуйми под условием его возврата Ними - когда мальчик повзрослеет и сможет достойно выполнять все функции государя. По древнему кочевому обычаю Унгуйми досталась и молодая жена Гяй-ю, которая, по-видимому, пришлась по душе новому асскому владыке: китаянка родила от

Унгуйми троих сыновей и двух дочерей. Дети оказались удачны: старший сын Юань-гуйми был добр и разумен, второй Ваньнянь стал владетелем одного из вассальных княжеств Западного края, младший Дале получил титул левого великого предводителя (должность Цзо-да-гян), т. e. стал фактически первым военным заместителем своего отца. Старшая дочь Диши (Дишы - по Н.Я. Бичурину) была выдана замуж за кучаского владетеля Гянбиня (Гуйцы ван Цзянбин), а младшая Сугуан стала женой одного из высших асских военачальников - князя Жохулинхоу.²⁷

Унгуйми оказался таким же дальновидным и осторожным политиком как и Сюйми. Он делал все необходимые внешнеполитические демарши, помогавшие ему поддерживать в китайском руководстве уверенность в надежности союзных связей с Усунью. Вместе с тем Унгуйми старался не обострять без особой необходимости взаимоотношений асов с шаньюем хуннов, который по-прежнему оставался одним из сильнейших кочевых владетелей Центральной Азии.

Меж тем противоречия между державой хуннов и Срединной империей год от года обострялись. Хунны с прежней энергией стремились вернуть северные княжества Синьцзяна под свой протекторат, а следовательно всеми средствами пытались ограничить сферу китайского влияния в этом регионе. Желая вновь вырвать у ханьского правительства согласие на ведение беспошлинной приграничной торговли с Китаем, хунны методично устраивали набеги на пограничные области империи, грабя и убивая несчастных запуганных крестьян. Китайцы, чувствуя усиление военного натиска степняков, пытались наносить упреждающие удары. B 97 г. до н. э. знаменитый китайский военачальник Ли Гуан-ли, получивший за свои походы в Давань за “небесными” аргамаками почетное звание “Эршиский полководец”, предпринял масштабную военную экспедицию против хуннов. C большой армией он выступил из Ордоса и направился прямо на север через пустыню Гоби. Целью этого похода был разгром центральных кочевий хуннов, который, по мнению китайского военного ведомства, мог на некоторое время парализовать их внешнеполитическую активность. Однако хуннская пограничная стража вновь доказала свою необычайную эффективность: пока китайские войска шли через пустыню, верховный шаньюй хуннов успел не только отмобилизовать свою армию, но и отправить в глубокий тыл всех женщин и детей. Ha берегах далекой Селенги китайцы и хунны сошлись в жесточайшей схватке. Несмотря на массовый героизм с той и другой стороны, битва окончилась вничью, но хуннов при этом окружали родные степи, а китайцев ожидал тяжелейший переход на юг длиной почти 1000 км (около 2500 ли). Отступление по безводным равнинам Гоби нанесло китайской армии больший урон, чем сама битва. Хунны преследовали китайский арьергард вплоть до самой границы империи, методично расстреливая из луков всех отставших и заблудившихся. Уцелевшие контингенты китайского войска, едва живые и полностью деморализованные, пришлось переформировать.

После этого поражения китайские военные усилия по обузданию державы хуннов прекратились почти на семь лет. Это, однако, вовсе не означало, что китайцы забыли о своей миссии. Как раз наоборот, все семь лет - вплоть до 90 г. до н. э. - империя Хань методично копила военные силы, предпринимала множество попыток по сколачиванию в Западном крае антихуннской коалиции. Хунны тоже не дремали — все вассальные им племена из забайкальских степей и с Саянских гор получили жесткий приказ выставить свои воинские контингенты в объединенную степную армию.

Верховный государь хуннов Хулугу-шаньюй оказался прекрасным организатором: в час “икс” ему удалось поставить под свои знамена военные силы практически всех подвластных ему племен. Из глубин Забайкалья, с верховьев Шилки и Аргуни пришли воины “косоплетов” - тоба, а со склонов Хингана — дикие племена сяньби, вооруженные мощными роговыми луками, у которых "... оружие острее и лошади быстрее, нежели у хуннов”.²⁸ Китайский перебежчик Ли Лин, ставший наместником шаньюя хуннов у саянских хагясов, привел в армию Хулугу своих воинов, татуированных с головы до ног. Даже белокурые динлины с верховий Енисея — рыжебородые великаны с оружием “крайне острым” - пришли поддержать вождя степных “ху”.²⁹ Ha западе, вероятно по наущению хуннов, восстало княжество Чеши (Турфан), незадолго до этого защищенное хуннами от набега союзных Китаю шаньшаньцев. Ha ликвидацию этого мятежа имперский кабинет Хань вынужден был бросить все силы своих западных союзников (войска Шаньшань, Халга-амань, Чагантунгйе и др.). Как справедливо отметил Л.Н.Гумилев, в ожидании грандиозного столкновения крупнейших держав региона - “... Восточная Азия разделилась на два лагеря, и только Усунь не приняла участия в борьбе”.³⁰

Л.Н.Гумилев склонен видеть причину этой пассивности Усуни в ожесточенной борьбе внутри страны между так называемыми китаефилами и хуннофилами, которая якобы парализовала всякую активность державы асов на международной арене. K сожалению, исследователь не приводит каких-либо фактов, аргументирующих это спорное положение, а имеющаяся информация китайских источников не дает оснований рассматривать асскую элиту в виде двух противоборствующих группировок, непременно ориентированных в своей политической деятельности на иностранные державы. Мне представляется, что “пассивность” Усуни носила подчеркнуто демонстрационный характер и была вызвана отнюдь не внутренними смутами. Это был, вероятно, основательно продуманный и настойчиво реализуемый курс по сталкиванию в борьбе двух могущественных соседей, военная сила каждого из которых была сравнима или даже превосходила мобилизационный потенциал Усуни. Если принять во внимание, что хунны и китайцы сделали все возможное, чтобы привлечь в ряды своих армий даже самых отдаленных и третьестепенных союзников, то совершенно очевидным кажется предположение, что пороги царских палат в Чигу были буквально изгложены каблуками китайских и хуннских послов. Почти двухсоттысячная армия Усуни (и это хорошо понимали как хуннский шаньюй, так и китайский император!) могла стать той решающей гирей, одно тяжкое прикосновение которой к любой чаше весов хунно-китайского противоборства мгновенно предопределяло исход начинающейся военной компании. Нет сомнений и в том, что определяющее значение военного потенциала Усуни в грядущей схватке политических титанов Азии отлично осознавали и в Чигу. Тем более странным кажется, на первый взгляд, решительное самоустранение асской военной элиты от какого бы то ни было участия в разворачивающемся конфликте. Почему последовало именно такое решение, ведь военные действия в древности (в случае их успеха!) быстро становились гарантированным источником обогащения как для полководцев и офицеров среднего звена, так и для рядовых воинов? Кроме того, война приносила каждому мужественному витязю заслуженную славу и честь в глазах соплеменников, т. e. имела яркие и вполне осязаемые мотивации, очень далекие от нынешних слезливых пацифистских вздохов! Наконец, даже с тактической точки зрения участие в грядущей войне не могло обернуться для Усуни каким-либо фатальным результатом, ибо любой из возможных противников, на которого дружно навалились бы его традиционный враг и Усунь, был бы смят, разгромлен и выведен на весьма значительное время за пределы реальной восточноазиатской политики.

Думаю, что последнее обстоятельство и определило, в конечном итоге, вооруженный нейтралитет Усуни в хунно-китайской войне 90 г. н. э. Дальновидные военные стратеги государства асов вполне обоснованно предположили, что тотальный разгром любого из двух политических титанов Центральной Азии сделает международную обстановку в Западном крае гораздо более напряженной. Bce суверенные княжества региона, и в первую очередь Усунь, окажутся один на один со значительно окрепшей супердержавой Востока, и неважно какой народ будет представлять резко возросшие аппетиты этой державы - хунны или китайцы, важно другое - этому государству и этой нации уже не будет столь же мощного военно-политического противовеса! Следует специально подчеркнуть, что если именно такие мотивы предопределили решение асской национальной элиты о невмешательстве в глобальный хунно-китайский конфликт, то дальнейшие политические события в Центральной Азии в период между 90 и 70 гг. до н. э. полностью подтвердили точность анализа и глубину мысли асских военных стратегов.

B 90 г. до н. э. великая война в Азии началась! Китайцам удалось собрать поистине

колоссальные военные силы, которые они, на свою беду, не сумели должным образом

сосредоточить. Главная армия под командованием самого Ли Гуан-ли Эршиского

выступила из крепости Шофан в Ордосе. Огромное войско в 70 тысяч конницы и 100 тысяч

пехоты двигалось на север без всякой связи с другими китайскими армиями: восточной и

западной. Восточная армия под командованием правительственного министра Цио-чена

вторглась на территорию хуннской державы из Яймыня — небольшой крепости,

расположенной на востоке Великой степи. Это была по существу конная рать - 30 тыс.

конницы и только 10 тыс. пехоты. Ee целью был разгром восточных кочевий хуннов и

недопущение воссоединения армиии восточного чжуки-князя с основными силами хуннов

под командованием Хулугу-шаньюя. Аналогичная по смыслу задача стояла и перед

западной китайской армией, которой командовал князь Ман Тхун. Войско Ман Тхуна

полностью состояло из конницы (40 тыс. сабель) и двигалось из области Цзюцюань (степь

к западу от Ордоса) в общем оперативном направлении на Тянь-Шань.³¹ Очевидно, что этот

план, разработанный в штабе Ли Гуан-ли Эршиского бьш чрезвычайно сложен и с

оперативной точки зрения трудно осуществим. Кроме того, он имел как минимум три

непреодолимых недостатка. Во-первых, исходя из правильного постулата о необходимости %* __

одновременной атаки разных кочевых орд хуннов, этот план вместе с тем совершенно не учитывал разную скорость движения китайских армий: смешенная конно-пехотная рать главнокомандующего Ли Гуан-ли двигалась в несколько раз медленнее более мобильного соединения Цио-чена, а тем более отстовала от конницы Ман Тхуна. Во-вторых, в оперативных планах всех трех соединений китайских войск не бьш предусмотрен механизм взаимоподдержки - все три армии должны были действовать совершенно изолированно друг от друга, полагаясь лишь на собственные силы и тактическое мастерство своих полководцев. В-третьих, западная, наиболее мобильная конная армия князя Ман Тхуна уходила в боевой рейд в северо-западном направлении, в то время как две других армии Китая двигались параллельными маршрутами строго на север, а значит буквально с каждым днем марша территориальный разрыв между западной армией и центральной группировкой Ли Гуан-ли угрожающе увеличивался. Таким образом, генеральный оперативный план китайского военного руководства потенциально создавал ситуацию, когда каждая из трех армий Китая могла быть поочередно окружена и уничтожена в ходе маневренной войны, признанными мастерами которой были хунны.

Военный штаб Хулугу-шаньюя, получив донесение разведки об огромных силах китайцев, переходящихГоби, провел тотальную мобилизацию. Результаты ее были вполне удовлетворительны: хунны сумели посадить на коней около 100 тыс. воинов, не считая пехотных хагясо-динлинских контингентов и ополченцев из Чеши. Поскольку основная армия Ли Гуан-ли Эршиского двигалась весьма медленно, Хулугу-шаньюй успел увести все свои кочевья далеко на север, к реке Чжипой (вероятно, один из верхних левых притоков Селенги). Обезопасив женщин и детей, Хулугу принял командование над отборной частью войска. Убедившись, что западная армия князя Ман Тхуна быстро удаляется от основных сил в сторону Джунгарии, шаньюй не стал препятствовать ей в реализации этого “верного” стратегического решения. Он лишь направил ей вослед двадцатитысячный конный корпус воеводы Янькюя, который получил задание как можно глубже вовлечь китайскую конницу в безбрежные просторы Джунгарии. Янькюй превосходно справился с этой задачей: князь Ман Тхун долго двигался по следам хуннских коней, пока не убедился в совершенной бесплодности такого маневра. Тогда он повернул обратно и присоединился к шаньшаньской армии, которая осадила цитадель Чеши - верного хуннского союзника в Западном крае. Вскоре положение Чеши стало безнадежно, а его владетель был принужден к капитуляции и принял подданство Китая. Таким образом, все боевое использование превосходно экипированного конного корпуса Ман Тхуна свелось по существу к удару по воздуху, в то время как центральная группировка китайских войск буквально изнемогала, не имея достаточных кавалерийских резервов.

Еще более отрицательным результатом закончились действия восточной армии Китая под командованием министра Цио-чена. Вместе со своей армией он углубился в северные степи почти на 1000 ли прежде чем впервые увидел хуннские арьергарды. Однако восточный чжуки-князь не принял боя, а переправился через реку Сйеву и продолжил отступление к северу.³² Китайский военачальник попытался обойти чжуки-князя фланговым маневром, но потерял ориентировку, а затем потерял и следы хуннов. Пройдя к северу еще 700 ли, он так никого и не увидел, а потому принял решение вернуться к границе Китая. B этот момент китайскую армию атаковал тридцатитысячный конный корпус хуннов и яростные, татуированные с головы до ног хагясы китайского перебезжчика Ли Лина. Китайцы построились в каре й девять дней без отдыха и сна пробивались на юг. C большими потерями Цио-чену удалось добраться до приграничной реки Пуну. Здесь китайские ратники, воодушевленные близостью родины, сумели наконец достойно отбить очередное нападение хуннов. Убедившись, что дальнейшее преследование противника приведет лишь к росту потерь, Чжуки-князь и Ли Лин повернули свои отряды на север. A полуразгромленное, истомленное войско Цио-чена, более похожее на толпу призраков, тоскливо потянулось в Китай...

Однако самая тяжкая участь постигла главную армию Ли Гуан-ли Эршиского. Навстречу ей Хулугу-шаньюй направил западного великого дуюя и китайского перебежчика Вэй Люя с отрядом динлинов, всего около 5 тыс. человек. B узком ущелье горного массива Гюй-шань хуннский отряд атаковал китайскую армию. Эршиский прикрылся двухтысячным отрядом всадников из союзных Китаю владений. Завязалась яростная схватка, в которой китайская конница смяла отряд динлинов, а затем обратила в бегство и самих хуннов. Преследуя врага. Ли Гуан-ли Эршиский пересек Гоби и вышел к берегам Селенги. Здесь, близ небольшой хуннской крепостицы Фань-фужинь-чен в ставку китайского полководца пришло роковое донесение об аресте его близких в Китае. Супруга Эршиского и все его семейство были заключены под арест по обвинению в волховании. Ли Гуан-ли страшно переживал, узнав об этом. Он хорошо понимал, что арест его супруги и близких является лишь грозной прелюдией к краху всей его военной карьеры, к позорному судилищу над ним самим, а возможно и к его казни. Ханьские придворные круги всегда были раздираемы ожесточенной борьбой разных элитарных клик, которая особенно усилилась в последние годы властвования уже очень старого и помрачневшего разумом императора У-ди. B армии Эршиского покупали искупление вины своей кровью не только солдаты, но и офицеры. Один из них, заменивший наказание по приговору суда службой в действующей армии, сказал главнокомандующему, что если он теперь вернется в Китай, то никогда более не увидит северных стран, т. e. если решит ныне перейти на сторону хуннов, то другой возможности уже не представится.

Ли Гуан-ли прекрасно знал, что все, что говорил ему боевой товарищ есть горькая правда. Страдая всем сердцем, мужественный полководец тем не менее не потерял самообладания. He желая предательством пятнать собственное имя, а паче - собственноручно подписать приговор своим близким, Эршиский принял единственно возможное для офицера решение: энергично атаковать хуннов, вырвать у шаньюя победу, а вместе с ней и помилование для своих родственников. Китайская армия стремительным маршем пошла на север и у реки Чжипой (Тола?) наконец-то настигла хуннов, которые в это время завершали переправу на противоположный берег. Конный авангард Эршиского в 20 тыс. сабель почти на плечах хуннов также перешел реку. Завязалось яростное сражение, в котором хунны смогли задействовать только силы своего арьергарда - около 20 тыс.

всадников. Китайцы, которым давно надоело преследование уклоняющегося от боя противника, решительно пошли в атаку. Хунны стойко сопротивлялись, но вскоре их боевые порядки были прорваны. Восточный великий предводитель попытался организовать контратаку, однако был убит. B результате хуннская армия обратилась в беспорядочное бегство, бросая на пути убитых и раненых.

Несмотря на эту убедительную победу, для всего китайского командования было очевидно, что это временный успех: их армия находилась более чем за 2000 ли от рубежей родины, солдаты устали от бесконечных переходов, а хунны имели почти неограниченные возможности для получения свежих подкреплений. Между тем Ли Гуан-ли Эршиский продолжал лелеять планы окончательного разгрома хуннов и никак не хотел отдавать приказ о возвращении на родину. Недовольство главнокомандующим среди китайских высших офицеров вскоре приняло такие размеры, что начальник штаба армии (руководитель военного совета) составил своего рода заговор против своего командира: Эршискому должны были предъявить обвинения в желании “выслужиться с видимой опасностью для всего войска”, а затем заключить его под стражу. Главнокомандующий, узнав об этом плане, не стал мешкать, но немедленно отрубил голову начальнику штаба, и выступил в обратный путь. Как только китайцы повернули к дому, так немедленно Хулугу- шаньюй отдал приказ об атаке отступающей армии. Десять дней, мужественно отбивая все новые и новые нападения хуннов, отступала на юг поредевшая рать Эршиского. Хунны меж тем сконцентрировали огромную конную армию почти в 100 тыс. всадников. Наконец, у горы Яньжань при переправе через реку Сйеву-шуй китайская армия была окончательно остановлена: пятьдесят тысяч хуннов решительно атаковали арьергард китайцев, а другие 50 тыс. воинов под командованием самого шаньюя перерезали путь на юг. Развернулось большое сражение - с обеих сторон было очень много убитых и раненых. Наконец смерклось. Пока изнуренные переходом пехотные китайские полки отдыхали, хунны спешили с коней все свое войско и под покровом ночи выкопали перед фронтом китайской армии глубокий ров. B утренних сумерках, собрав в тылу у китайцев свою лучшую конницу, хунны мощно атаковали китайский лагерь. Ратники Эршиского, сбившись в толпу на узкой территории лагеря, попытались было развернуться в боевое построение, но тут неожиданно натолкнулись на вырытый хуннами ров. Среди пехоты возникла паника. Кавалеристы, пытаясь удержать бегущих, падали в ров и ломали лошадям ноги. Кто-то срывал с себя оружие и визжал от ужаса, кто-то падал на колени перед мрачными шеренгами атакующих хуннов и неистово шептал молитвы. Наконец, вся пехота, уже совершенно деморализованная, окончательно сломала строй и бросилась врассыпную в степь - на верную гибель под мечами не знающих устали хуннских воинов. B такой обстановке Ли Гуан-ли Эршиский предпочел сдаться в плен. Его род в Китае был предан казни. A из его огромной, почти двухсоттысячной армии на родину возвратились только один или два человека из тысячи.³³

Яньжаньское побоище стало самым крупным военным достижением хуннов за всю их предыдущую и последующую историю в Азии. Никогда впредь после 90 г. до н. э. хунны уже не смогут одержать столь же безусловную победу над политически единым и сильным Китаем. Успехи будут возможны, но только тогда, когда Срединная империя на долгие десятилетия втянется в период яростных междоусобных смут, национальной разрухи и ожесточенного противоборства разных социальных слоев китайского этноса. Китайцам же “момент истины” при Яньжане окончательно открыл глаза на очевидное: без прочного военного сотрудничества с асами Усуни вся степная политика в конечном итоге будет обречена на провал. Ни “небесные лошади”, ни тугие арбалеты, ни специально подготовленные к бою на степной манер конные сотни не могли состязаться с оперативнотактической пластичностью хуннской военной организации. Степная держава хуннов имела неограниченные по глубине тылы и в этом заключалась главная причина стратегической устойчивости их державы в войнах с Китаем. Медлительность и неповоротливость - вот почти нарицательные качества китайской военной машины, которая долгое время неизменно проявляла эти свои негативные свойства как в процессе подготовки к дальним военным рейдам в степь, так и в ходе конкретных военных операций. Усуньская военная организация, органично вобравшая в себя как хуннский, так и юэчжийский боевой опыт, отличалась чрезвычайно высокими мобилизационными возможностями. Асы, в отличие от китайцев, стремились воевать и умели воевать так, что у хуннов зачастую не оставалось времени не только на увод своих кочевых стойбищ далеко на север, но даже для элементарной организации первичных военных заслонов на пути движения армии противника. Сознавая это, китайцы после 90 г. до н. э. на некоторое время совершенно отставляют в сторону все планы новых прямых интервенций на территорию хуннов, а основные усилия своих военных и дипломатов направляют на другую цель: преимущественно политическими методами обеспечить прочное китайское присутствие B Западном крае. Альфой и омегой успеха этой новой политической доктрины стала Усунь.

Значение государства асов для китайской политики в Западном крае в период 90-70 гг. до н. э. трудно переоценить. Яньжаньское побоище по существу подвело итоговую черту под полувековым политическим курсом императора У-ди, вступившего на престол Хань в 140 г. до н. э. и методично бросавшего все новые контингенты китайской армии на завоевание Западного края. Несмотря на ряд бесспорных успехов, эта глобальная цель так и не была достигнута, но вот долговременное, растянувшееся на несколько десятилетий перенапряжение национальных ресурсов и бюджетных средств государства к концу царствования У-ди проявилось в полной мере. ⁱⁱCunbi народа истощились, - скорбно отмечает китайская летопись, - и государственные доходы оскудели. K сему присоединились неурожайные годы, и повсюду возникли разбои; дороги сделались непроходимыми”.³⁴ Пытаясь справиться с катастрофичными для экономики государства последствиями многолетней войны, имперский кабинет ввел оброк на продажу вина, взял в казну все продажи соли и железа, отлил серебряную легковесную монету, ввел в употребление кожаные кредитные билеты и даже наложил специальные пошлины на телеги, водоходные суда и весь домашний скот. Жесткими карательными мерами было восстановлено дорожное сообщение в провинциях, однако уже один этот факт служил более чем очевидным доказательством, что ханьский Китай вполне исчерпал былой могучий потенциал наступательных операций на внешних фронтах. Нужно отдать должное разведке победителя при Яньжане - великий шаньюй Хулугу своевременно и, по- видимому, максимум подробно был информирован о внутреннем положении в Китае. Уже на следующий год (89 г. до н. э.) после разгрома армии Ли Гуань-ли Эршиского шаньюй хуннов прислал императору У-ди свое недвусмысленное послание. ⁱⁱHa юге царствует великий Хань, - с нескрываемой издевкой писал Хулугу-шаньюй, — на севере царствует сильный Ху. Xy есть гордый Сын Неба, который не обращает внимания на мелкие придворные обряды. Яныне желаю растворить пограничные проходы в царство Хань, и взять дочь из Дома Хань в супруги себе, с тем, чтобы Дом Хань — на основании прежнего договора, — ежегодно доставлял мне десять даней лучшего вина, 50 000 xy риса и 10 000 кусков разных шелковых тканей. После сего не будет взаимных грабительств на границе”.³* Трудно сказать, чего больше в этом дерзком ультиматуме: почти открытого презрения к некогда грозному и непобедимому, а ныне поверженному противнику, или все же алчности - нетерпеливого желания как можно скорее реализовать экономические преимущества, неожиданно открывшиеся для державы хуннов, в связи с разгромом вооруженных сил Китая.

Письменный ответ императора У-ди неизвестен, но если он и был, то смысл его был, конечно, весьма далек от вожделений алчных хуннов. B 88 г. до н. э. (т. e. на следующий год после получения ультиматума) китайское государство нашло в себе силы энергичным броском завоевать традиционно вассальное хуннам Чеши — одно из крупнейших княжеств Западного края. Проницательный Хулугу-шаньюй прекрасно понял, что захват Чеши - это и есть подлинный ответ Срединной империи на его насмешки над изощренным китайским придворным этикетом и его “скромное” желание - “растворить пограничные проходы в царство Хань”. Неумолимая логика противостояния двух восточных империй вновь властно подталкивала китайцев и хуннов к войне. И действительно, - с конца 87 г. до н. э. хунны начинают новый виток военного противоборства с Хань за степи и оазисы Западного края. Однако теперь, умудренные долгим военно-политическим опытом, хунны ведут свою войну уже не с Китаем, а с Усунью - с той единственной державой Центральной Азии, которая в I в. до н. э. была способна уже одним фактом своего существования поддерживать стратегический паритет сил на востоке азиатского континента.

B конце 87 г. до н. э. умер У-ди, великий император Хань, царствовавший 53 года. Его преемник, император Чжао-ди, был личностью гораздо более слабой: он не имел ни политического опыта, ни могучей волевой харизмы своего предшественника. Робость и безынициативность нового владыки Китая не могли остаться незамеченными Хулугу, и этот воинственный патриарх хуннов немедленно перешел к действиям. Весной 86 г. до н. э. конные тумены хуннов вторглись на территорию оккупированного китайцами княжества Чеши. Китайский гарнизон в Чжохахота - столице Чеши не ожидал нападения и не был готов к длительной обороне. Под натиском хуннов китайцы вынуждены были сдать цитадель и отступить к Дуньхуану. Чеши лежало на караванном пути в Западный край и являлось своего рода боевым плацдармом, с территории которого было удобно атаковать как Усунь, так и зависимые от асов княжества вКуче и Яркенде. Кроме того, противник, обладавший прочными позициями в Чеши и большими ресурсами конницы, мог в любой момент прервать все линии транспортных коммуникаций, связывающие Усунь с Китаем. Уже очень скоро асы почувствовали всю тяжесть новой боевой диспозиции, созданной гением Хулугу. Теснимые мощной объединенной армией, состоящей из конных туменов хуннов и пеших чешисцев, асы отчаянно сопротивлялись и, вероятно, боевая обстановка на юго-восточных рубежах Усуни довольно долгое время была близка к катастрофе. Вероятность полного разгрома вооруженных сил Усуни была столь очевидна, что это побудило китайскую царевну Гяй-ю, жену асского царя Унгуйми, обратиться к императору Чжао-ди с отчаянной просьбой о помощи. **Чеши с хунну, - писала царевна, — [теперь] составляют одно [оба государства соединили силы — комментарий Сюй Суна], совместно нападают на Усунь. Только Сын Неба по счастью [может] спасти [пас, усунейр'.³⁶

Результат этого воззвания к Чжао-ди был равен нулю: безвольный и трусливый император помышлял только о собственном спокойствии и смертельно боялся быть вовлеченным в новую большую войну в Западном крае. Судьба Усуни была предоставлена ей самой, и нужно отдать должное мужеству и воинскому искусству асов - они сумели сохранить и свою армию, и свое государство. Возможно, что благополучный финал обороны Усуни в 86-85 гг. до н. э. во многом был определен смертью Хулугу-шаньюя, которая последовала именно в 85 году. Преемник Хулугу - юный сын восточного хуннского лули-князя, Хуаньди, не обладал, в силу своего возраста, ни опытом, ни авторитетом для успешного ведения войны с таким многоопытным противником как Унгуйми и его закаленные в боях асы. Возникшая вслед за воцарением Хуаньди угроза большой междоусобной смуты надолго парализовала все военные инициативы хуннской придворной клики, возглавляемой женой покойного шаньюя - Чжуанькюй-яньчжи, китайским перебежчиком Вэй Люем и их сторонниками. Вскрылась фальсификация предсмертного завещания великого Хулугу, согласно которого власть должен был унаследовать не Хуаньди, а западный лули-князь, и заговорщики во главе с любвеобильной вдовой предпринимали максимум усилий, чтобы из тлеющих искр всеобщего недовольства не разгорелся пожар мятежа. B таких условиях об энергичном ведении боевых действий нечего было и думать, а следовательно Усунь получила, наконец, столь необходимую ей передышку.³⁷

Борьба Усуни с хуннами вновь резко обострилась после 80 г. до н. э., когда умер Вэй Люй - изощренный знаток придворных интриг и некоронованный глава хуннской ставки. C его смертью власть перешла в руки представителей родовитых хуннских кланов — к так называемой “старохуннской партии”, выступавшей за продолжение традиционной для хуннов политики “господства на народами”, а значит за новый импульс победоносной войны с Усунью и Китаем. Решительная смена внешнеполитической доктрины вызвала невиданную со времен Модэ-шаньюя вспышку активности хуннов, результаты которой в целом оказались не слишком впечатляющими только потому, что хуннскую ставку возглавлял в это время не Модэ, а его блеклый потомок Хуаньди. Уже в 80 году двадцатитысячная армия хуннов ворвалась в Китай. Китайцы не ожидали нападения и, казалось бы, успех набега был предрешен, но хунны повторили былую ошибку Ли Гуан-ли Эршиского и разделили свою конную армию на четыре самостоятельно действующих корпуса. Приграничные китайские войска, умело маневрируя, поочередно разгромили все четыре отряда, причем хунны потеряли до 9.000 человек, в том числе одного князя. Руководство китайскими войсками осуществлялось столь эффективно, что сами китайцы никаких потерь в этих боях не понесли. B следующем, 79 r., хунны попытались блокировать китайскую крепость Шеусянчен, однако блокада превратилась в конечном счете в бесцельное рысканье конных дозоров у стен форта. B 78 году до н. э. последовало нападение четырехтысячного отряда хуннской конницы на область Чжанъе у восточных отрогов Наньшаня. Икюйские жуны, а вернее их окитаевшиеся потомки, прикрывавшие этот участок границы, наголову разбили хуннов. Из всего корпуса вторжения уцелело всего около трехсот человек, а Икюй-князь, тысячник китайских пограничников, лично убил хуннского лули-князя. Эта неудача не убавила у хуннов военного пыла, и в 77 году они вновь предприняли набег на китайское пограничье - на сей раз был разграблен Ордос. Почти одновременно с этими событиями, хунны отправили двадцатитысячный корпус на восток для примерного наказания посягнувших на хуннские гробницы ухуаньцев, могущественного племени из группы южных сяньби.³⁹ Столь интенсивные военные действия на юге и востоке не помешали, а возможно даже способствовали энергичному натиску хуннов на Усунь. B период с 80 по 73 гг. до н. э. они неоднократно направляли большое войско, целью которого был разгром армии асов и захват союзных Усуни княжеств Чэянь и Эши. Первую задачу командование хуннов решить так и не сумело, а вот вторая цель, вероятно, все же была достигнута, а значит княжества Чэянь и Эши были временно отторгнуты от Усуни.

B справедливости последнего вывода убеждает справка комментатора Суй Суна, помещенная в “Шофанбэйчэн” (раздел “Исследование о племени Усунь”). B ней говориться: “Чэянь и Эши — название двух мест. Заслуженный сановник бяо-ся-ма-хоу Гуань Чжи, взяв семью и подвластнъѵс[ему]людей без позволения [двора]пошел жить в Эши, это и есть та самая земля. По справке, “Сюннучжуань ” относит это дело [завоевание хуннами владений Чэянь и Эши - Н.Л.] к царствованию Чжаоди. Время представления царевной [Гяй-ю - Н.Л.] донесения не соответствует этому”.⁴⁰ Суй Сун отождествляет здесь, считая их за одно, два различных донесения царевны Гяй-ю: второе донесение 74 г. до н. э. (первое, как мы помним, было отправлено еще в 86 г. до н. э. и всецело посвящено совместной операции Чеши и хуннов против Усуни), посланное императору Чжао-ди в последний год его жизни, и третье донесение 73 г. до н. э., направленное только что вошедшему на престол императору Сюань-ди. Последнее донесение, возможно, было направлено также и от имени царя асов Унгуйми, а скорее всего - просто прилагалось к официальной царской грамоте. Текст “Цянь Хань шу” в переводе Н.Я. Бичурина не оставляет сомнений в существовании второго послания китайской царевны Гяй-ю императору Чжао-ди. ^иОни [хунны - Н.Л.] напали на Усунь, и овладели урочищем Чеянь-ушы [Чэянь и Эши - согласно перевода H.B. Кюнера]. Усупъская царевна [Гяй-ю - Н.Л.] представила донесение. Дело о помощи отдано на рассмотрение государственных чинов, и они еще не решили его, как Чжао-ди преставился”.*¹

Захват хуннами рубежных усуньских владений Чэянь и Эши при одновременном очередном забвении китайским имперским кабинетом настоятельной просьбы о военной помощи вызвал, вероятно, определенные коррективы во внешнеполитическом курсе Усуни. Верховная власть в Чигу стала склоняться, по-видимому, к мысли о неизбежности установления новых, возможно даже союзнических взаимоотношений с державой хунну. O факте интенсивного дипломатического зондажа, который на рубеже 74-73 гг. до н. э. взаимно инициировался в верховных ставках двух кочевых государств, свидетельствует как будто бы следующий текст из “Шофанбэйчэн”. “Сюнну, собрав народ, отправили посла сказать, чтобы [правитель]усунь спешно, взяв царевну [Гяй-ю — Н.Л.], прибьт [к ним]. Неприятели желали отделить [усуней от] Китая”. B справке историка Сюй Суна к этой информации “Шофанбэйчэн” читаем: “Фань Мин-ю [китайский полководец, разгромивший в 74 г. до н. э. племена ухуань - Н.Л.], используя ухуань, напал на сюнну. По этой причине [сюнну] боялись, что не смогут выставить войско; немедленно посол был отправлен [от сюнну] к усуням с требованием пригласить китайскую принцессу”.*² Bce эти сведения позволяют реконструировать, хотя и неизбежно схематичную, но все же вполне отчетливую картину межгосударственной борьбы кочевых держав асов и хунну между 80 и 73 гг. до н. э.

Союзный договор между хуннами и Чеши разорвал существующие устойчивые коммуникации между Усунью и Китаем, а последующее широкомасштабное наступление объединенной хунно-чешиской рати на Чигу вообще очень остро поставило вопрос о существовании суверенного государства асов. Используя родовое положение царевны Гяй-ю, асы прямо потребовали вмешательства вооруженных сил Китая в конфликт. Администрация императора Чжао-ди замотала обращение Гяй-ю по канцеляриям и внятного ответа так и не дала. Усунь спас случай - внезапная смерть Хулугу-шаньюя, выдающегося хуннского полководца, творца разгрома огромной китайской армии при Яньжане. B течении нескольких лет на хунно-усуньской границе царило обманчивое затишье, - до тех пор пока военная элита хуннов вдруг не вспомнила о старой внешнеполитической доктрине “господства над народами”. Решительная смена внешнеполитических приоритетов очень скоро дала результат: после 80 г. до н. э. вновь стало нарастать ожесточение борьбы за синьцзянские степи, и после нескольких военных экспедиций хуннам удалось захватить княжества Чэянь и Эши, т. e. территорию, которую асы считали неотъемлемой частью Усуни. После захвата дальних форпостов государства асов дальнейшую логику событий мог спрогнозировать даже юноша: следующий, возможно завершающий удар хунны обрушат уже на столицу Усуни - город Чигу. Опасаясь такого развития событий, царевнаГяй-ю, жена Унгуйми, конецно с ведома своего супруга снова обращается с мольбой о помощи к императору Китая. Судьба этого второго послания китайской царевны все та же: “дело о помощи отдано на рассмотрение государственных чинов”, т. e. похоронено среди прочих, никому не нужных бумаг. Что оставалось в этом случае делать асам Усуни? Ведь по существу они оказались в полной политической изоляции! C юга их подпирало враждебное к ним и союзное хунну Чеши. C запада нависал огромный Канпой, вероятно уже начавший тяготиться своей неформальной зависимостью от близкой Усуни и, возможно именно поэтому, до сих пор не порвавший свою формальную зависимость от далеких хунну. Ha северо-востоке стояли грозные полки рыжебородых динлинов, которые хотя и проводили собственную политику, HO все же числились среди союзников хуннов. Ha востоке земли Усуни непосредственно смыкались с владениями гордых сыновей народа “ху”, и нужно было очень много сил, чтобы сдержать их дружный и яростный натиск.

Такого пода анализ привел, вероятно, асскую военную элиту к мысли о необходимости заключить в том или ином виде мирный договор с державой хуннов. Переговоры об этом начались, по-видимому, в середине 74 г. до н. э., - когда стало ясно, что от кабинета Чжао-ди никакой помощи не последует. Переговоры шли долго и вряд ли были простыми, однако военные действия были приостановлены и стороны вышли на какие-то рамочные соглашения. И вдруг - спящий проснулся! Китайский полководец Фань Мин-ю с двадцатитысячным конным корпусом неожиданно обрушился на ухуаньцев, недавно примерно наказанных хуннских союзников, изрубил шесть тысяч человек, взял трех князей в плен! Здесь было от чего испугаться! Самым большим кошмаром хуннских военных аналитиков всегда были нацеленные на центр их державы одновременные удары с двух сторон: китайский - с юго-востока и асский - с запада. Собрав совет, хунны немедленно направили в Чигу своего эмиссара с жестким, почти ультимативным требованием: выдать Гяй-ю. B верховной ставке хуннов китайская царевна

рассматривалась, конечно, как главный агент влияния Китая, что безусловно было абсолютной правдой. При этом окружение Хуанди-шаньюя совершенно упускало из вида, что стремление Усуни к союзу с Китаем определялось вовсе не Гяй-ю, а прежде всего заботой о собственном национальном суверенитете, который в условиях могучего натиска тюркоязычных кочевников можно было сохранить только в союзе с империей Хань. Очевидно, что перепуганные неожиданной китайской вылазкой хуннские старейшины совершенно не учли, что беспрецедентное требование о выдаче в заложницы супруги суверенного владетеля решительно не вписывается в рамочный проект союзнических отношений между хуннами и асами, а значит будет отвергнуто царем Унгуйми вместе с этим проектом. Нервозность хуннской знати, столь ярко продемонстрированная по незначительному в сущности поводу, еще раз доказала политической элите Усуни правильность традиционного курса на военный союз с Китаем. Эта доктрина, избранная еще князем Алдаром (Лйецзяоми), с теми или иными неизбежными оговорками прошла долговременную проверку на политическую целесообразность. Возможная альтернатива - союз с хуннами - означал для Усуни признание своего вассалитета по отношению к великому шаньюю, регулярную выплату дани в его ставку и участие во всех его войнах с Китаем. Никакого иного варианта межгосударственного взаимодействия хунны принципиально не признавали. Оценивая перспективы возникшей династической распри, старейшины хуннов так обозначили для Хуханье-шаньюя смысл существования хуннской державы: "... Сражаться на копе есть наше господство: и потому мы страшны пред всеми народами. Мы еще не оскудели в отважных воинах. Теперь два родных брата спорят о престоле, и если не старший, то младший получит его. ... Наши потомки всегда будут царствовать над народами”.⁴³ Очевидно, что держава с таким основным идеологическим императивом не могла строить свои взаимоотношения с союзниками иначе, кроме как жестко подавляя любое проявление их собственной политической воли. Верховный владетель асов не считал, вероятно, свой государственный статус более низким, нежели статус шаньюя хуннов, а раз так, то диапазон возможного компромисса при решении дилеммы “сюзерен -вассал” стремился к нулю, а сама эта дилемма могла быть успешно решена только силой оружия.

Ультиматум о выдаче жены царя асов дорого стоил хуннам: без преувеличения можно утверждать, что именно с рубежа 74-73 гг. до н. э. начинается вначале медленный, а затем все более быстрый упадок хуннской империи. Унгуйми не мог простить хуннам нанесенного его роду оскорбления: суровый ас ждал случая расквитаться. Ждать пришлось не долго - в конце 74 г. до н. э. умер робкий император Чжао-ди. После небольшой замятни, вызванной свержением с престола императора Чан-ди, оказавшегося злобным и жестоким маньяком, судьбы империи Хань взял в свои крепкие руки император Сюань-ди. Нового владыку Китая буддисты смело могли считать реинкарнацией души императора У-ди: Сюань-ди обладал безупречным государственным чутьем, мужеством, волей и широким кругозором. Уже в 73 г. он прочно утвердился на троне, и немедленно Унгуйми и царевна Гяй-ю направили посольство в Китай с предложением возобновить военный союз и провести совместную крупномасштабную операцию против Хуаньди-шаньюя. Следует отметить, что впервые инициатором плана совместной войсковой операции выступила именно Усунь - до сих пор с такими предложениями всегда выступала китайская сторона. Объяснение того факта может быть только одно: хунны резко изменили стратегию натиска и стали рассматривать Усунь как главное препятствие к установлению своей политической гегемонии к северу от Великой китайской стены. Угроза с востока для Усуни стала столь велика, что вывод напрашивался сам собой: стратегия асского вооруженного нейтралитета в конфликте между хунну и Китаем себя полностью исчерпала. Крайне важное значение приобретал упреждающий удар - Усунь могла сохранить свой политический суверенитет только в случае резкого, обвального умаления военного потенциала хуннов.

Император Сюань-ди мгновенно оценил все выгоды предложенного асами плана. Было отмобилизовано 160 тыс. конницы, сведенной в пять мобилизационных пунктов, равноудаленных друг от друга по всей линии китайской границы от Хэси до Ордоса. Основу китайской конницы составляли так называемые “трехсотмешковые предводители”, т. e. младшие унтер-офицеры, получавшие от казны жалование в виде трехсот мешков риса в год. Эти молодые китайцы буквально жаждали военных действий, ибо в условиях стабильного китайского общества времен Хань только успешная война могла принести им и карьерный взлет, и финансовое благополучие. K асам Усуни был отправлен специальный пристав Чан Хой, который должен был наблюдать за асскими войсками и осуществлять необходимую координацию с китайским штабом. B заранее оговоренный день “икс” армия Китая с юга, а конная рать Усуни с запада должны были напасть на державу хуннов и уничтожить всех оказывающих сопротивление. При этом предполагалось, что пятидесятитысячный конный корпус асов будет действовать в прямом подчинении командиру западного отряда китайской армии Чжао Чун-го. Асская конница должна была соединиться с войсками Чжао Чун-го около озера Пулэй-цзе, в связи с чем командующий западным отрядом получил почетное наименование Пулэйского полководца.

План китайского штаба был методично разработан и, вероятно, имел множество достоинств. Однако у него был один недостаток, который почти всегда сводил на нет все стратегические замыслы степных компаний: крайне низкие темпы мобилизационного сосредоточения китайских войск. Проще говоря, пока китайцы еще сосредотачивались для удара — хунны уже уходили из-под него. Так получилось и на этот раз.

Весной 72 г. до н. э. огромная китайская армия пятью походными колоннами вступила на территорию хунну. Хунны, которые заранее получили известие о начале великого похода китайцев, собрали все свое имущество и скот, и ушли на север. Задуманный китайцами страшной силы удар пришелся по воздуху. Больше всех повезло второму западному отряду под командованием Фань Мин-ю, который был опытным в боях с кочевниками офицером. Фань Мин-ю выступил из Чжанъе с тридцатитысячным отрядом конницы, дошел до реки Пули-хэу (около 1200 ли к северу от границы), смог догнать и уничтожить около 700 хуннов, и захватил в качестве трофея до 10 тыс. голов разного скота. Успехи остальных полководцев были еще более эфемерны: число уничтоженных хуннов колебалось от 19 до 300 человек, число захваченного скота также было невелико. Выяснилось , кроме того, что все китайские полководцы, за исключением, пожалуй, Фань Мин-ю, были подвержены “яньжаньскому синдрому”, т. e. опасались прямого военного столкновения с хуннами, смертельно боялись заходить далеко в степи и были готовы при первой же возможности повернуть обратно. Так командующий восточным корпусом Xya Гян-гюнь едва сумел отойти от границы на 800 ли. Здесь, дойдя до реки Даньюйву, он остановился, а затем повернул обратно. Ничтожные результаты своего похода офицер попытался скрыть за дутыми цифрами об огромном ущербе, якобы нанесенном им врагу, и за приписками, резко увеличившими число пленных и добычи. Превосходно отлаженная тыловая служба в Китае очень быстро вскрыла обман: Xya Гян-понь был отдан под суд и, сохраняя честь имени и рода, предпочел окончить жизнь самоубийством. “Яньжаньского синдрома” не избежал даже главнокомандующий армией вторжения, министр Тьхянь Гуан- мин. Медленно продвигаясь вглубь степей, его сорокатысячное войско сумело уничтожить только 19 хуннов и обрело “сказочную” добычу в 100 голов скота. Дойдя до гор Гичи (примерно 1600 ли от границы), Тьхянь Гуан-мин неожиданно встретил китайского посланника Жань Хуна, который еще до начала военных действий был послан с поручением к хуннам и теперь сумел улизнуть от них. Увидев главнокомандующего, Жань Хун радостно сообщил, что на западных склонах гор Гичи он наблюдал огромный табор неприятеля и видимо именно там ныне сосредотачиваются войска хуннов. B ответ удивленный посланник услышал совет держать язык за зубами, а, если все же спросят, сообщать всем, что никаких хуннов он в степи не видел. После этого Тьхянь Гуан-мин отдал приказ о возвращении к границам Китая. Государственный советник Гун-сунь И-шеу попытался удержать главнокомандующего от этого опрометчивого шага, но страх повторения Яньжаня настолько пропитал Тьхьян Гуан-мина, что он не послушал доброго совета. Конечно, трусость генерала в конечном итоге также стала известна императору.

Сюань-ди пришел в ярость и распорядился предать Тьхян Гуан-мина суду. Получив известие об этом, несчастный сановник предпочел гибель от собственной руки...

Действия армии асов на этом фоне всеобщей нерасторопности, робости, а подчас неприкрытой трусости китайцев выглядят чудом инициативы и храбрости. Пятидесятитысячный конный корпус, который лично возглавил Унгуйми, царь Усуни, стремительно продвигался вперед. Очень скоро асы вышли к озеру Пулэй-цзэ и, разумеется, не встретили там китайцев. Унгуйми решил не дожидаться союзников, а немедленно напасть на врага. Уничтожив хуннские пограничные дозоры, асы энергичным броском достигли ставки западного лули-князя. Неожиданно для хуннов, окружив их огромный табор, асы яростно ринулись в бой. Результат превзошел все ожидания: было уничтожено и захвачено в плен свыше 39 тыс. человек; крупного скота — лошадей, ослов, быков и верблюдов - свыше 50 тыс. голов; овец и баранов - около 600 тыс. штук. B плен попали высокопоставленные офицеры верховной ставки шаньюя и его родственники: лули- князь, великий дуюй, тесть шаньюя по имени Фухан, его невестка Гюйцы, тысячник (цяньчжан), предводитель конницы (цицзян), а также много других офицеров более низкого ранга. Распалённые боем асы начали энергичное преследование тех, кому удалось улизнуть из котла окружения. Как отмечает “Цянь Хань шу”, в результате “... удалившиеся хунпы чрезвычайную понесли убыль и в людях, и в скоте, и вследствие этого ослабели”.⁴⁴

Негодование Хуанди, великого шаньюя хуннов, не знало границ. Еще бы! B результате только одной операции асов держава хуннов потеряла не менее трети боеспособного призывного контингента. Из гегемона степей хунны почти мгновенно превратились в хотя и весьма сильную, но все же равную Усуни державу. Это новое положение хуннской империи немедленно нашло свое отражение на периферии ее границ. От хуннов фактически самостоятельно отложилось Чеши: в столицу княжества без сопротивления вступил китайский гарнизон. Ha востоке, узнав о разгроме ставки лули- князя, вновь восстали неверные союзники ухуани. Политическая ситуация становилась всё тревожнее и уже во многом напоминала тот кризис, в котором оказалась Усунь в 75-74 гг.

Хуаньди-шаньюй решил немедленно действовать. Спешно собрав несколько десятков тысяч конницы, он лично возглавил карательный поход против Усуни. План немедленного выступления в ответный карательный рейд был изначально ошибочным: времени на должную подготовку армии отпущено не было, да и к тому же уже начиналась зима 72/71 гг. B северных пригобийских степях зима не самое лучшее время для дальнего боевого похода. Тем не менее решили выступать. Асы не приняли удара на границе

Джунгарии и отошли в глубь Семиречья. Шаньюй не рискнул с наспех собранным войском так далеко заходить на территорию врага. Он разгадал замысел Унгуйми: общее соотношение сил с каждым днём всё более складывалось не в его пользу. Царь Усуни решил не рисковать и на 100% обеспечить себе победу. Немного отложив срок генерального сражения, асы могли собрать в Семиречье не менее 180 тыс. конницы. Тогда, действуя на своей земле, они до последнего человека уничтожили бы весь корпус хуннов. C тяжёлым сердцем Хуаньди отдал приказ поворачивать коней на восток. O дальнейших событиях как всегда скупо, но ярко повествует “Цянь Хань шу”: “... Захватив несколько старъж и бессильпъѵс, [шапыойJ обратно пошёл. Ho случилось, что в продолжении одного дня выпал снег глубиною до десяти футов. Om мороза столько погибло и людей и скота, что и десятой части [хуннов] не возвратилось”.⁴⁵

Экспедиционный корпус хуннов погиб как боевое подразделение. Как это происходило легко понять: лошади увязали по шею в глубочайшем снегу, дневные переходы исчислялись не десятками километров, а сотнями метров. Шкуры коней намокали от таявшего снега днём и покрывались ледяной коркою ночью, кормить животных было нечем, а тебеневка из-за многоснежья и толстого слоя наста была невозможна. Через несколько дней такого пути большинство лошадей упало и всадники вынуждены были идти пешком. A ещё через несколько дней пурга стала заметать сотни трупов когда-то неустрашимых воинов, которых не могла взять ни стрела, ни сабля, но которые были бессильны перед многодневным голодом и морозом...

Если причины гибели войска хуннов вполне ясны, то гораздо сложнее понять: кого же подразумевал китайский летописец под “старыми и бессильными”, которых насильно уводили за собой на погибель воины Хуанди-шаньюя? Л.Н. Гумилев считает, что “старые и бессильные” - это асские старики и дети. Исследователь полагает, что “все более крепкие люди бежали в горы”, а хунны, не встречая сопротивления, - “ворвались в усуньские кочевья и уничтожили там стариков и детей”.⁴⁶ Мне представляется, что в этом случае известный ученый дал собственную и, вероятно, имеющую очень мало общего с исторической реальностью картину событий. Нет сомнений в том, что асы действительно отступили, но ни в одном китайском древнем источнике нет упоминаний об их паническом бегстве в горы. He имеется и сведений о захваченных усуньских кочевьях, а также об убиенных там старцах и младенцах. Такие леденящие душу эксцессы, хотя они и являются неизбежным атрибутом любой войны (вспомним, к примеру, варварские американские бомбардировки беззащитных сербских городов), вряд ли все же составляли основное содержание боевых столкновений хуннов и асов зимой 72-71 гг. до н. э. Под “старыми и бессильными” китайская летопись понимает, скорее всего, - именно старых и бессильных (больных, немощных, бедных), т. e. людей, которые в силу своего возраста, нездоровья или бедности (отсутствие необходимого числа лошадей) отстали от родных кочевий, быстро уходящих на запад. Тактическое отступление всегда было излюбленным боевым приемом всех кочевых орд, который спасал мирных людей и сохранял потенциал армии для решительного сражения. A во время любого отступления всегда бывают отставшие, которые, как ни удивительно, крайне редко оказываются к тому же молодыми и сильными.

Летом 71 г. до н. э. превосходство гибкой стратегии Усуни получило новое подтверждение. Одновременно с трех сторон: асы с запада, динлины с севера, а ухуани с востока ворвались в пределы агонизирующей хуннской империи. Столь мощное согласованное наступление трех разных народов не могло быть случайным: очевидно вполне, что союзники по антихуннской коалиции договорились заранее и четко расписали свои будущие роли. B китайских источниках отсутствуют какие-либо указания на участие ханьских дипломатов в создании асо-динлино-ухуаньской коалиции. Значит, инициатива возникла среди членов самого союза?! Кто из трех союзников был в наибольшей степени заинтересован в разгроме хуннов? Кто из них имел соответствующие государственные структуры, международный авторитет и необходимый опыт для ведения всегда непростых переговоров о совместной борьбе с все еще сильным врагом? Ясно, что ни племена динлинов (северных бома), у которых отсутствовала какая-либо государственная организация, ни столь же примитивные и слабо организованные ухуани никогда бы не решились по собственной инициативе бросить столь дерзкий вызов своему грозному сюзерену — хунну! Инициатива тотального военного разгрома хуннов могла исходить только от Унгуйми - сурового царя асов. B 72 г. до н. э. в союзе с нерасторопными китайцами он не сумел достичь своей цели, хотя и нанес хуннам сокрушительное поражение. B 71 г. царь асов сделал новую ставку на новых союзников. Следует признать, что военно-политический расчет Унгуйми был безупречен: динлины и ухуани давно тяготились своей вассальной зависимостью от хуннов, скорость мобилизационного развертывания их войск была близка к асской, хунны были очень ослаблены и морально подавлены в результате двух военных кампаний 72 г. до н. э., асские войска, напротив, были переполнены энергии и веры в свой грядущий успех. Mor ли Унгуйми мечтать о лучших предпосьшках победы?

Вторжение прошло в строгом соответствии с намеченным планом: дозорные разъезды хуннов были уничтожены, пограничные заслоны легко подавлены - войска союзников устремились к центру хуннской империи. Белокурые всадники на буланых конях, над которыми на китайский манер реяли боевые штандарты в виде страшных драконов, звероподобные динлины с рыжими бородами, одетые в деревянные латы, плосколицые и раскосые ухуани в причудливых меховых малахаях - все жаждали хуннской крови, все были готовы щедро отплатить за многолетний политический диктат. Централизованное управление обороной со стороны хуннов, по-видимому, вскоре рухнуло: отдельные кочевья вчерашних властелинов степи в поисках спасения метались по гобийским равнинам, всюду находя гибель от мечей торжествующих победителей. O миссии Хуанди-шаньюя в этих событиях ничего не известно - недавний приемник великого Хулугу, вероятно, скрылся где-то на северо-востоке у хагясских племен. Масштабы разгрома хуннов поражают: было зарублено несколько десятков тысяч человек, одних только трофейных лошадей исчисляли десятками тысяч, количество другого скота, захваченного союзниками, китайская летопись определяет емким термином — “великое множество”. K ужасам войны прибавился голод, возникший, как предполагают исследователи, из-за падежа скота и невозможности в условиях военного времени засеять поля и собрать урожай.⁴⁷ B результате не менее трети населения хуннской державы, избежавшего меча или аркана врага, умерло от истощения.

После событий 71 г. до н.э. мощь хуннской империи, несмотря на последующие всплески относительного благополучия, никогда уже не восстанавливалась в полной мере. Кардинальное изменение военно-политической обстановки в Западном крае и к северу от Великой китайской стены, которое явилось неизбежным следствием этого факта, вызвало в свою очередь, разное изменение китайской политики по отношению к Усуни. Асское государство перестало рассматриваться имперским правительством Хань как

самодостаточный и ценный союзник, а его резко усилившееся международное влияние (военный союз с динлинами и установление прямых дружественных контактов с ухуаньскими племенами) стало вызывать в столице Китая нескрываемое раздражение. Хунны были ослаблены настолько, что какая-либо серьезная угроза с их стороны казалась маловероятной, а значит мавр, успешно сделавший свое дело по разрушению хуннского могущества, мог уйти. B 70 г. до н. э. три отряда китайской конницы всего по тысяче сабель в каждом беспрепятственно прошли далеко вглубь территории хуннов, захватили в плен несколько тысяч человек и столь же свободно ушли восвояси. Этот факт, немыслимый во времена Хулугу-шаньюя, послужил для китайского руководства убедительным доказательством, что империя хуннов скорее мертва, чем жива, а следовательно вся концепция традиционной китайской политики по отношению к кочевым государствам степи должна быть пересмотрена в сторону ужесточения. C этого времени немаловажной, а возможно главной задачей китайского внешнеполитического ведомства по отношению к Усуни стала постепенная китаезация этого государства, т. e. перевод асов из состояния свободных кочевых союзников Срединной империи в зависимое положение реципиентов Хань, понуждаемых к усваиванию китайской культуры и социальных установок китайского общества. Bce последующие, нередко очень запутанные события асской политической истории могут быть легко поняты и приобретают ясный логический смысл, если при их оценке исходить из вышеописанной концептуальной посылки.

Через семь лет после военной экспедиции 71 г. против хуннов Унгуйми, великий царь Усуни, принявший почетный титул Фэйван, неожиданно тяжело заболел. Только тяжелой болезнью царя можно объяснить - почему так лихорадочно поспешно (торопливость в решениях никогда не была свойственна Унгуйми) царь асов стал укреплять политические позиции своего преемника на престол именно в год своей смерти (64 г. до н. э.). Выбор владыки асов пал на внука Юаньгуйми, который был сыном его дочери, рожденной в браке с китаянкой Гяй-ю. Немедленно, через Чан Хоя, китайского посланника при усуньском дворе, было сделано представление самому императору Сюань- ди о том, что государь асов избрал, наконец, своего преемника и для укрепления его личных связей с Домом Хань желает женить его на китайской царевне. Вряд ли решение об избрании Юаньгуйми на асский престол было легким: асская знать (в том числе и влиятельные представители конкурирующих кланов) конечно помнила об обещании Унгуйми, которое он сделал при своем вступлении на царство. Тогда Унгуйми, будущий Фэйван, получая бразды правления из рук умирающего царя Сюйми Щзюй Сюйми), поклялся ему в том, что после возмужания Ними, его сына от хуннской царевны, престол будет возвращен именно ему. Давно наступило время либо исполнить свое обещание, либо найти в себе мужество публично отказаться от него. Унгуйми избрал второе решение, но сделал это слишком поздно.

Император Сюань-ди, получив доклад о просьбе асского царя, немедленно собрал государственный совет и предложил сановникам рассмотреть целесообразность предполагаемого сватовства. Единого мнения, как это обычно бывает при коллективных обсуждениях проблемы, разумеется, не было. “Шофанбэйчэн” указывает на один очень любопытный факт: ^ыДа-хун-лу [старший помощник правителя столицы - Н.Л.] Сяо Ван- чжи считал, чтоусуни пересекли межу, восстали, поэтому трудно поручиться за них и нельзя согласиться [на это предложение[”.^4в Что подразумевал Сяо Ван-чжи под “восстанием” усуней? Какую “межу” могли пересечь асы, чтобы вызвать такое негодование влиятельного китайского политика. B китайских династийных историях нет указаний о наличии каких-либо прямых военных конфликтов между китайцами и асами в период между 71 и 64 гг. до н. э. Следовательно, предположение о военном пограничном столкновении нужно отвергнуть. Однако отсутствие вооруженного столкновения вовсе не означает отсутствия столкновения интересов. Возможно, что решение этого исторического ребуса заложено в самом тексте “Шофанбэйчэн”, где при перечислении условий на основе которых мог бы состояться очередной китайско-асский династийный брак сказано, между прочим, и о том, против кого восстала Усунь.

“[Юаньчуйми - Н.Л.] получил повеление [императора Сюань-ди - Н.Л.] вторично жениться на китайской царевне [т. e. взять вторую жену-китаянку - Н.Л.]; заключив брак, уважать родство. Восстав, [Усунь] порвало с сюнну. [Усунь] желали представить в качестве сговорнмх даров лошадей и мулов по 1000 голов от каждой [части народа?*.⁴⁹

B вышеприведенных цитатах из “Шофанбэйчэн”, как мне представляется, речь идет о двух совершенно разных “восстаниях” Усуни. Первое произошло, вероятно, сразу после 71 г. до н. э. Тогда, под влиянием международного резонанса от собственной впечатляющей победы над державой хуннов, Усунь стала проводить полностью независимую от ханьского Китая политику, т. e. в представлении высших китайских сановников безусловно “восстала”, “пересекла межу”. Одним из проявлений этого нового независимого политического курса могло стать заключение сепаратного мира между асами и хунну в 68 г. до н. э. B этот год в державе хуннов произошла смена шаньюев: неудачливый враг асов Хуанди умер, а на древний хуннский престол вступил восточный чжуки-князь Хюйлюй-Цюанькюй, который, находясь на службе у гор Большого Хингана на востоке, по-видимому никогда не сталкивался на поле сражения с асами. Личного мотива для вражды с царем асов Унгуйми у Хюйлюй-Цюанькюй-шаньюя не было, а значит дипломатическое примирение между двумя кочевыми державами вполне могло состояться. B справедливости такого предположения убеждает хотя и косвенный, но очень впечатляющий факт.

C 71 г. до н. э. племена динлинов (северных бома), живущие в верховьях Енисея по

W _ W W

северной границе хуннскои империи, прервали свои вассалитет по отношению к хуннам и, вместе с асами и ухуанями, приняли участие в разгроме войск Хуанди-шаньюя. Вероятно, именно с этого времени енисейские динлины заключают прочный военный союз с государством асов и становятся непримиримыми врагами хуннов. Врагами становятся, но вот военных действий против хуннов до 63 г. до н. э. не ведут! Если предположение O заключении мирного договора между державой хуннов и государством асов в последние годы правления Хуанди-шаньюя, или в первый год властвования Хюйлюй-Цюанькюя верно, то тогда действия (а вернее бездействие) динлинов вполне объяснимы и логичны. Когда сюзерен заключает мир с бывшим врагом — вассал также обязан придерживаться условий мирного соглашения.

Когда в 64 г. до н. э. в Усуни предельно обострилась борьба за нового кандидата на царский престол и постаревший царь Унгуйми посчитал необходимым укрепить политические позиции своего ставленника новым династическим браком с Домом Хань, асское государство вновь “восстало”. И это стало вторым “восстанием” Усуни, отмеченным в “Шофанбэйчэн”. По прямому указанию императора Сюань-ди Усунь расторгла свой мирный договор с хуннами (“порвало с сюнну”) и вернулась в форватер китайской внешней политики в качестве союзника. Любопытное совпадение: в период 68-64 rr. до н. э. разворачивается жесткая борьба между китайцами и хунну за княжество Чеши — асы и динлины бездействуют, несмотря на то, что Чеши имеет общую границу с Усунью и по территории княжества, как уже отмечалось выше, идет наиболее короткий путь из Китая в Усунь. B 64 г. Усунь начинает подготовку к новому династийному сближению с Китаем, “восстает” и порывает с хуннами. И вот уже на следующий год (63 г. до н. э.) с верховьев Енисея против хуннов устремляется огромная военная рать динлинов и на протяжении всех последующих трех лет белокурые бородачи опустошают земли хуннов, методично нанося поражения их войскам!⁵⁰

Новый династийный союз обещал быть заметным событием в политической истории Центральной Азии. Царь Унгуйми с наследником престола, высшие офицеры асской ставки, представители политической элиты — все отправили своих послов в Китай для встречи свадебного поезда с китайской царевной. Этот огромный асский кортеж должен был еще раз продемонстрировать окружающим народам мощь и богатство державы асов. Китайцы в свою очередь решили численно расширить китайскую диаспору в Чигу — на службу вернули многих заштатных чиновников дипломатического ведомства, подобрали мелких торговцев (сицзюнь), склонных завести свое дело в Усуни. Bce они, числом более ста человек, составили штат лично подчиненных царевне чиновников (ши-юй) и были поселены в Шанлине (город на границе Западного края) с целью изучения усуньского языка. Сам император Сюань-ди с большой свитой правителей и представителей иностранных держав (был и посланец от хуннов) направился в город Пинлегуань, чтобы принять личное участие в церемонии проводов свадебного поезда. Здесь для иностранных делегаций были устроены показательные кулачные бои (“дацзио-ди”), а затем был дан большой музыкальный концерт.

Bce эти обычные для китайского дипломатического протокола мероприятия заняли слишком много времени, а меж тем политическая ситуация в Усуни резко изменилась. Умер авторитетный и властный царь Унгуйми-Фэйван и мнение элиты в отношении его возможного приемника резко качнулось от молодого и неопытного Юаньгуйми к решительному Ними, сыну давно умершего асского государя Сюйми. Китайская царевна еще только въезжала в пограничный китайский Дуньхуан, а в Чигу асские офицеры уже короновали Ними, немедленно принявшего титул Куан-ван (дословно: бешеный, яростный царь).

He исключено, что быстрый политический взлет Ними стал своего рода реакцией военной элиты Усуни на откровенно прокитайский курс правительства Унгуйми, которым быстро угасающий царь неожиданно захотел увеличить политический вес своего рода. Китайцев не любили в государстве асов, но терпели, понимая силу этого народа и признавая его международное влияние. Однако чересчур тесное сближение государственной власти с Китаем или чрезмерно бесцеремонные действия китайских представителей в Чигу всегда вызывали в асском народе живейшую негативную реакцию. Как бы там ни было, но ставка на Ними оказалась крайне неудачной и ничего асам, кроме государственной смуты и еще более усилившейся зависимости Усуни от Китая не принесла.

Узнав о смерти Фэйвана и воцарении Ними, император Сюань-ди отдал приказ задержать свадебный поезд в Дуньхуане. B столицу Усуни спешно прибыл китайский посланник Чон Хой и заявил порицания императора по поводу выбора в пользу Ними. После этого китайской невесте - царевне Сянфу было передано повеление императора о возвращении в Китай: свадьба не состоялась.

Ними, несмотря на свое боевое наименование Куан-ван, сразу же проявил себя как непоследовательный, крайне неуравновешенный и очень недалекий политик. Вместо того, чтобы вновь, уже самостоятельно искать основу для сближения с Домом Хань, или, напротив, сохраняя достоинство суверенного владыки, занять подчеркнуто независимую позицию “вооруженного нейтралитета”, Куан-ван пустился во все тяжкие, сомнительные эксперименты. Зная, что это вызовет по меньшей мере презрение в Китае, он все же принудил шестидесятилетнюю вдову Гяй-ю вступить C ним в брак, причем не в фиктивный, а вполне реальный (от этого брака родился царевич Чими, болезненный и вскоре умерший). При этом Куан-ван очень плохо обходился со своей престарелой женой, был зол и порочен настолько, что вскоре растерял всякое уважение и доверие к себе со стороны народа. Политические действия Куан-вана были, вероятно, так непредсказуемы и сумбурны, что это, в конце концов, стало вызывать серьезные опасения в Китае. Китайская разведка, опираясь на возненавидившую Куан-вана царицу Гяй-ю, попыталась покончить с сумасбродным царем. Однако по чистой случайности потерпела неудачу. Трудно сказать, кто в итоге пострадал больше от этой неудачной попытки покушения: китайцы или асы. Китайское посольство в Чигу некоторое время посидело в осаде, но в конечном счете асская столица была фактически оккупирована китайскими войсками. Bce эти собьггия достаточно подробно описаны в предыдущей главе. Сейчас же немаловажно, на мой взгляд, подчеркнуть общеполитический итог царствования Куан-вана. Относительно недолгое владычество в Чигу взбалмошного сына Сюйми (Куан-ван царствовал около 11 лет) оказалось в итоге для ханьского внешнеполитического ведомства прекрасной лабораторией, в которой с минимальными издержками для китайской стороны были отработаны методы эффективного манипулирования политическими и социальными процессами в асском обществе. Китайцы, конечно, давно знали о безупречном рецепте политического гегемонизма: разделяй и властвуй. Однако в царствование Куан-вана они с математической точностью установили: как нужно разделить асов, чтобы возможность китайского манипулирования верховной властью в Усуни стала признаваемой самими асами политической традицией.

Китайские источники отмечают, что сразу после неудачного покушения на Куан- вана китайских эмиссаров Вэй Хо-и и Жень Чана, восстал некий царевич Уцзюту, сын Унгуйми-Фэйвана и хуннской царевны. Вот как описан этот эпизод в “Шофанбэйчэн”: ⁱⁱChiH Фэйвана Вэн-гуйми и хуннуской жены Уцзюту, когда Куан-ван бьиг ранен, испугавшись, со всеми лин-хоу [высшие офицеры личной дружины князя — Н.Л.] отправился жить в северные горы. [УцзютуJ разгласил, что войска [родственного ему по] матери дома Сюнну прибыли. Поэтому, после того как народ вернулся [к нему], [Уцзюту] напал иубилКуан-вапа. Сам поставил себя в качестве гуньми”.⁵¹

Реакция внешнеполитического ведомства Китая на убийство Куан-вана была очень резкой. Был немедленно сформирован пятнадцатитысячный карательный корпус под командованием военачальника Синь У-сяня. Затем, не мешкая, войска перебросили в Дуньхуан. Синь У-сянь направил специальную миссию по маршруту следования войск к границе Усуни: интенданты должны были осмотреть веховые знаки для кратчайшего перехода через степь и пустыню, а также создать по всему маршруту склады с продовольствием для солдат. Китай всерьез готовился к войне с бывшим надежным

52

СОЮЗНИКОМ.

Нападение Уцзюту на Куан-вана произошло, очевидно, уже позже китайской оккупации Чигу войсками наместника Западного края Чжэн Цзи и специальной миссии посланца имперского кабинета Ги Ду, одной из задач которого было именно убийство сумасбродного владетеля.⁵³ Если это так, а иначе, по-видимому, быть не могло, тогда становится непонятно (на первый взгляд) — что же могло так возмутить внешнеполитическое ведомство Хань в самом факте убийства Куан-вана рукой принца крови Уцзюту, т. e. вполне законным претендентом на асский престол! Казалось бы, в этом случае вполне можно было бы ограничиться дипломатической нотой, а не перебрасывать большой экспедиционный корпус так далеко на запад и не ставить по степи амбары с зерном? B связи с этим, любопытен также “испуг” Уцзюту, который, согласно сведений китайских источников, бежал в северные горы, испугавшись (?!) неудачной попытки покушения на Куан-вана. Думается, что китайские летописи в этом случае что-то важное не договаривают, либо что-то намеренно опускают...

Учитывая всю совокупность исторических факторов, связанных с убийством Куан- вана и воцарением Уцзюту, можно попытаться восстановить подлинную канву событий. Можно предположить, в частности, что к концу правления Куан-вана китайцы уже настолько надоели асам своими бесконечными вмешательствами во внутриполитическую жизнь Усуни, что осада китайской резиденции в Чигу царевичем Сисэньсэу (Сичэньшоу) на деле стала не актом возмущения народа по поводу покушения на их государя, а откровенно антикитайским восстанием. Уцзюту, который, как увидим позже, был очень популярен среди асов, стал, вероятно, душой и формальным лидером этого восстания. He исключено, что между ним и Сисэньсэу, сыном Куан-вана, существовало какое-то специальное соглашение, направленное на выход Усуни из-под политической опеки Хань, ведь оба они были сыновьями хуннских царевен. Когда же Сисэньсэу (возможно, что по прямому приказу своего недалекого отца) не сумел взять штурмом китайскую резиденцию, снял осаду, а затем вообще впустил войска китайского наместника в Чигу, - Уцзюту ничего не оставалось, кроме как действительно испугаться за свою судьбу и бежать в горы. Здесь в горах (это были, вероятно, либо западные склоны Алтая, либо восточные отроги хребта Тарбагатай) Уцзюту стал собирать под свое знамя всех недовольных прокитайской политикой Куан-вана, а затем решительным ударом вообще покончил с этим экзальтированным персонажем, превратившимся на склоне лет в послушную марионетку Хань. Важно отметить, что, несмотря на активно распространяемые Уцзюту слухи о скором приходе ему на помощь хуннских войск, хунны не пришли. Зачем Уцзюту нужны были такого рода слухи легко понять: при подготовке государственного переворота крайне важно вовремя укрепить дух колеблющихся, а таких во всяком опасном деле всегда бывает большинство. Почему не пришли хунны также понять несложно - их просто никто не приглашал, а если бы даже и пригласил, то они бы попросту не пришли, или пришли на помощь Китаю. Ho об этом чуть позже.