§ 4. Кангюй и проблема юэчжи “Дома Чжаову”.

T.A. Габуев, опираясь на сведения сравнительно поздних китайских источников (ниже будут приведены соответствующие фрагменты текстов), приходит к следующей реконструкции ранней этнической истории государства Кангюй.

чч _ w

следует , тем не менее он готов рассматривать юэчжи и усунеи-асиев в качестве равнозначных исходных этнических компонентов в раннем этногенезе алан [Габуев. 1999. С. 98].

Гипотеза T.A. Габуева во многом опирается на более чем спорный тезис о существовании у юэчжи родового имени Вэнь, являющегося своего рода визитной карточкой этого этноса.

Необходимо отметить, что B.C. Таскин, автор перевода и комментариев к приведенному выше тексту, никак не прокомментировал термин “вэньоуто-ван” и иероглиф “вэнь”, присутствующий в этом наименовании. Симптоматична и такая деталь: переводчик обозначил термин “вэньоуто-ван” в своей работе с маленькой буквы, т. e. как титул. Такое решение B.C. Таскина вполне логично: если термин “оуто” обозначает “... вооруженный лагерь значительных размеров, который был в состоянии отразить нападение нескольких тысяч человек”, а термин “ван” имеет значение “владетель, князь”, то тогда несомненно, что иероглиф “вэнь” должен иметь служебную функцию по детализации официальной титулатуры, но никак ни функцию имени собственного.

T.A. Габуев, в отличие от B.C. Таскина, склонен видеть в наименовании “вэнь” родовое княжеское имя.

B этой связи следует вспомнить, что ко времени вступления Учжулю-жоди-шаньюя на престол державы хунну (8 г. до н. э.), юэчжи фольшая орда) уже более 150 лет проживали на территории Греко-Бактрии и к области Чжанъе имели отношение разве что в родовых преданиях и воспоминаниях ветхих стариков. Вожди “Малой орды” юэчжи, укрывшиеся от победоносных хуннов в ущельях гор Наньшаня, вряд ли могли претендовать на получение от шаньюя хуннов почетного титула “вэньоуто-ван”. K тому же, если внимательно вчитаться в текст “Цянь Хань шу” в переводе B.C. Таскина, становится очевидным, что вэньоуто-ван управлял именно западными стойбищами хуннов, а не юэчжи или кем бы то ни было еще. [“... Яузнал от вэньоуто-вана, что все сюннуские чжухоу, живущие на западе (выделено мной - Н.Л.), при изготовлении юрт и повозок пользуются лесом с гор, лежащих в этих землях..” - Таскин. 1973. С. 46]. B переводе Н.Я. Бичурина это указание “Цянь Хань шу” звучит несколько иначе, но смысл его тот же: “... По сведениям, доставленным мне от караульного Вынь-князя, удельные владетели западньѵс хуннских земель (выделено мной - Н.Л.) единственно с сих гор пользуются лесом для юрт и телег”.⁹⁹ Таким образом, не остается сомнений в том, что вэньоуто-ван представлял интересы только западных хуннов, причем был администратором столь высокого ранга, что могзапрашивать сведения, интересующие его или верховного шаньюя хуннов, непосредственно у князей отдельных хуннских родов. Следует отметить также, что наименование “вэнь” встречается в древних китайских источниках неоднократно, а значит

вряд ли может выступать в качестве некоего “скрытого” этнического определителя для владетельных родов юэчжи.

Следующим (и главнейшим!) тезисом выдвинутой T.A. Габуевым концептуальной цепочки “юэчжи - Канпой - аланы” служит предположение о существовании неких юэчжей “дома Чжаову”, отличных, по мнению исследователя, от “Большой орды” юэчжи и положивших начало кочевой государственности Канпоя. Этот тезис находит основательную, на первый взгляд, поддержку в сведениях китайских династийных летописей, а потому имеет смысл сразу обратиться к текстам первоисточников. При этом следует иметь ввиду, что после эпохи Хань лексическая форма “Канпой @Санцзюй)” в текстах китайских исторических источников начинает постепенно вытесняться наименованием “Кан”, что фиксирует, вероятно, начавшийся с конца П - начала III вв. н. э. процесс медленного распад империи Канпой на ряд крупных политических субъектов, одним из которых стало государство Алань (бывшее владение Лньцай). Прямое указание на выход государства Алань из политической системы Канпоя имеется в летописи “Вэй люэ” (“Обзор [царства] Вэй”).⁹⁹ Оригинальный текст “Вэй люэ”, к сожалению, не сохранился, но его фрагменты были включены историком Чэнь Шоу в конце Ш в. н. э. в летописный свод “Сань го чжи” (“Описание трех царств”).

Более поздним историческим документом, все еще сохранившим политическую субъектность наименования Кангюй, является династийная история “Цзинь шу” (“Хроника государства Цзинь”), написанная в VII в. историком Токто и повествующая о событиях периода 265-420 гг. “Государство Канцзюй находится к северо-западу от Давань [на расстоянии] около 2000ли, граничит с Cyu и Иле, его правитель живет в городе Сусе, нравы и внешний облик и одежда схожи с даваньскими. Земли хорошие, богатые. Имеются разные деревья и виноград. Много быков и овец. Производят хороших коней. B годы правления Тай-ши [265-274 гг.] его правитель Наби прислал послов [с представлением], преподнес добрьис лошадей”.¹⁰⁰ B “Цзинь шу” отражен, очевидно, объективный процесс территориального “усыхания” аланской государственности в Средней Азии, процесс перехода канпойских алан от кочевого к преимущественно оседлому быту и связанную с этим концентрацию канпойской политической жизни в регионе оазисов Согда.

Следующие по хронологической лествице китайские летописи “Вэй шу” (“История династии Вэй”, 384-534 гг.) и “Бэй ши” (“История Северных династий”, 420-589 гг.), по мнению большинства исследователей, сведены воедино в текст “Бэй ши” в VII в. китайским историком Ли Янь-шоу. Это, в известной мере, облегчает мою задачу, поскольку в отличие от весьма сухого изложения сведений о Канпое в более ранних китайских летописях, в “Бэй ши” информация о Кане (политическом правопреемнике Кангюя) очень детальна и пространна.

“63. Кан. ВладетельныйДомКап есть отрасль кангюйскогоДома. Безвременно переходя с место на место, он не имеет привязанности к оседлой жизни. Co времен династии Хань преемство престола не пресекалось. Собственно владетель прозывается Вынь; происходит из Дома Юэчжи, который первоначально обитал по северную сторону хребта Цилянь-шань в городе Чжаову; но после поражения от хуннов перемел через Луковые горы на запад, и основал царство. Он разделился на множество владетельньис родов, и утвердился в древнем царстве Кан. Cuu роды, в память своего первоначального происхождения, все удержали прозвание Чжаову. Проименование владетеля из рода в род есть Фуби. Великодушием и добротою он сильно привязал народ к себе. Супруга его есть дочь тукюеского хана. Он имеет пребывание при реке Сабао в городеАлуди. Город многолюден. Tpoe вельможуправляют государственными делами. Владетель заплетает волосы, носит золотой венец с семью дорогими камнями.... Кан считается сильным государством.. Ему покорилась большая часть владений в Западном крае, как-то: Ми, Шы, Цао, Хэ, Малый Ань, Нашебо, Унахз, Му. Находится тюркское уложение, хранимое в храме. При определении наказания берут сие уложение и решают дело. ... Искусны в торговле. Многие иностранцы приезжают в государство их для торга. Есть большие и малые бубны, гитара, пятиструнныегусли, флейта. Брачныеи похоронныеобряды одинаковы с тукюескими. B резиденции есть храм предков, в котором приносят жертвы в шестой луне. Поклоняются Будде.

Такова информация “Вэй шу” и “Бэй ши” о Кане — позднем Канпое. Следует, вероятно, оставить в стороне дискуссионный вопрос о правомерности отождествления Кангюя и Кана, а вернее - о степени этнической и политической соотносимости этих двух государств. Для нас важнее другое - степень достоверности информации “Бэй ши” о некогда существовавших юэчжах Чжаову, которые, по мнению T.A. Габуева, заложили фундамент канпойской государственности и стали, наряду с асами Усуни, одним из 0CH0BHbD( этнических компонентов в этногенезе ранних алан.

Наименование (“прозвание” - по терминологии Н.Я. Бичурина) Чжаову (Чжао’у - в переводах А.Г. Малявкина) в рассматриваемую историческую эпоху было широко распространено в среде владетелей среднеазиатских княжеств. Это позволило А.Г. Малявкину высказать предположение, что термин Чжаову (Чжао’у) обозначал не родовую, фамильную принадлежность царствующих особ, а их титул, соответствующий великокняжескому тюркскому званию “ябгу”. Если это предположение верно, то нельзя исключать возможности, что титул Чжаову ^Ькао’у) характеризует в китайских династийных историях прежде всего ираноязычных государей, ибо подавляющее большинство владетелей, поименованных этим званием, прямо или косвенно связаны с государством Кан-Канпой.¹⁰³ Однако и в этом случае остается открьггым вопрос: насколько достоверна информация о Кане-Канпое, обобщенная в своде “Бэй ши” (“Вэй шу”), и не является ли она искусственной историко-архивной композицией, призванной обеспечить этногеографическую преемственность сведений “Бэй ши” от более ранних китайских династийных историй эпохи Хань.

B этой связи следует отметить, что во второй половине II в. н. э. история Западного края, по образному выражению Л.Н. Гумилева — “погружается во мглу”, и эта мгла становится тем плотнее и непрогляднее, чем более смутными становятся события в самом Китае, стоящем на пороге полномасштабной гражданской войны. После падения в 220 г. династии Поздняя Хань Китай фактически уходит с территории Западного края, его контакты со Средней Азией почти полностью прерываются, а китайская держава оказывается расчлененной на несколько неистово сражающихся друг с другом политических субъектов. Новая информация о Западном крае начинает более-менее регулярно поступать в Китай только к середине V в., т. e. спустя около двух столетий после эпохи Хань, и только в середине VI в. эти сведения получают обработку и обобщение в династийной летописи “Вэй шу”.¹⁰⁴ Понятно, что столь длительный разрыв этнических и политических контактов со Средней Азией не мог не сказаться самым негативным образом на информационной логике и достоверности сведений об этом регионе в первых послеханьских династийных сводах. B последующем высокий уровень летописной традиции Китая восстановился, но в рассматриваемый исторический период фактологическая канва китайских династийных хроник оставляет желать лучшее. Как отмечал по схожему поводу известный русский историк-востоковед B.B. Григорьев — китайские авторы “о делах Запада могли и должны были многое перепутать, многое упустить из виду”.¹⁰⁵ .

Сведения о Кане 0Сангюе) из “Бэй ши” (“Вэй шу”) вполне подтверждают, к сожалению, последнюю оценку. Так непонятна и бесспорно противоречива информация сразу о трех титулах (“прозваниях”) канского владетеля: Вынь, Фуби и Чжаову. Трудно понять: как можно, не имея привязанности к оседлой жизни и “безвременно переходя с место на место”, при этом строить многолюдный город, заниматься судопроизводством в храме, “прилежать к садоводству и огородничеству”, в течении нескольких лет хранить до 1000 даней вина. Столь разнородная информация, алогично совмещенная в тексте “Бэй ши”, свидетельствует, несомненно, о компилятивном характере данного источника, который составлялся из произвольно отобранных, разновременных сведений. B этой связи обращает на себя внимание важнейшая деталь: ни одна из китайских летописей эпохи Хань (“Ши цзи”, “Цянь Хань шу”, “Хоу Хань шу”) ни разу не упоминает о юэчжах Чжаову. Даже Сыма Цянь, автор фундаментального свода “Ши цзи”, ничего не знает об этом народе, хотя события хунно-юэчжийской войны и маршрут ухода “Большой орды” юэчжи на запад описаны в этой династийной хронике довольно подробно. После работы Сыма Цяня проходит более 500 лет (и более 650 лет с момента ухода “Большой орды” юэчжи из Джунгарии), как вдруг в своде “Вэй шу” появляется информация о неких юэчжи Чжаову, которые в уже незапамятные времена “разделились на множество влиятельных родов” и стали владетелями многих суверенных княжеств в Средней Азии. Очевидно, что политические события такого масштаба обязательно были бы замечены современниками — ханьскими послами, разведчиками и полководцами в Западном крае, т. e. информаторами Сыма Цяня и Бань Гу, а значит непременно нашли бы свое отражение в китайских документах эпохи Хань. Если же ханьские летописи о юэчжах Чжаову молчат, то в этом случае неизбежен вывод, что либо народ “юэчжи Чжаову” является оригинальной выдумкой вэйских хронистов, либо под грифом “юэчжи Чжаову” скрывается какой-то другой народ, имеющий к историческим юэчжи только самое косвенное отношение.

K подобному же выводу пришла Б.И. Вайнберг, показавшая в ряде работ, что поздние китайские хроники названием “юэчжи” обозначали различные по своему происхождению и истории группы племен, принимавших участие в разгроме Греко- Бактрийского царства, при этом юэчжи “дома Чжаову” отнюдь не были этнически единого происхождения с юэчжи “Большой орды” - кушанами.¹⁰⁶ T.A, Габуев, ссылаясь на мнение Б.И. Вайнберг о делении “юэчжи” китайских летописей на два разных массива: юэчжи- кушан в Бактрии и “юэчжи Чжаову” в Согде, делает вывод по сути противоположный - о тохарском происхождении “юэчжи Чжаову”. Исследователь пишет: “... Именно эти юэчжи Чжаову - тохары Согда и были этническим массивом, который вошел в состав Канпоя и в дальнейшем утвердил династию своих правителей на значительной, возможно прилегающей с севера к Согду, части его территории”.¹⁰⁷ B этой связи трудно понять логику чуть более ранней ссылки T.A. Габуева на анализ кочевнических тамг, проведенный Б.И. Вайнберг, который указывает на единое этническое происхождение правителей Кана (Согда) с “юэчжи Чжаову”.¹⁰⁸ При этом исследователь ссылается на более раннюю статью известного археолога [Вайнберг. 1972], совершенно неучитывая, к сожалению, результатов и выводов последующей, специальной статьи Б.И. Вайнберг и Э.А. Новгородовой, посвященной тамгам Монголии. Между тем заключения этой статьи в корне противоречат как мнению T.A. Габуева о тохарском происхождении “юэчжи Чжаову”, так и его предположению о завоевании тохарами (“юэчжами Чжаову”) более северных районов Канпоя с юга — с территории согдийских оазисов. Авторы констатируют: “На наш взгляд, в источниках нет данных, позволяющих ставить знак равенства между “юэчжи Чжаову” и кушанами (“большие юэчжи”). He подтверждает это и анализ тамг правителей. Поэтому происхождение династий Самарканда, Бухары и Хорезма от “юэчжи дома Чжаову” не означает их кушанского происхождения”.¹⁰⁹ Если принять во внимание, что большинство исследователей склонно считать юэчжи “Большой орды” (кушан) — тохарами, то из приведенного выше заключения вполне очевидно следует, что так называемые “юэчжи Чжаову”, завоевавшие согдийские оазисы, - не тохары! Ho тогда кто же они и откуда пришли в Согд?..

Б.И. Вайнберг и Э.А. Новгородова дают и на этот весьма непростой вопрос конкретный ответ: “... Сходство тамг Юго-Западной Монголии, Средней Азии и Северного Причерноморья вряд ли можно признать случайным, оно, несомненно, отражает родство племен (родов), их оставивших, а также, вероятно, и путь их расселения (передвижения). ... Часть северной волны кочевников (условно назовем ее сарматской) осела в оазисах Средней Азии или на их окраинах и дала правящие династии Хорезму, Бухаре и Самарканду [подчеркнуто мной - Н.Л.]”.¹¹⁰ B своей относительно недавней

фундаментальной работе Б.И. Вайнберг специально подчеркнула, что политическое влияние в регионе согдийских оазисов распространялось с севера на юг, (а не с юга на север, как это представляется T.A. Габуеву), что нашло свое отражение в символике согдийских монет. “На монетах самаркандского чекана, - указывает исследователь, — кроме традиционной местной тамги “дома Чжаову” помещается трехконечный знак, происхождение которого из Кангтоя подтверждается изображениями на керамике памятников Ташкентского оазиса и сочетанием его с другими “кангюйскими” символами (с тамгой в виде свастики и с короной в виде двугорбого лежащего верблюда) на монетах Хорезма конца Ш в. н. э.” [Вайнберг. 1999. С. 274].

Итак, приходится признать, что имеющийся нарративно-археологический материал явно недостаточен, к сожалению, для масштабных умозаключений о тохарской этнической сущности “юэчжи Чжаову”, а равно о политическом подчинении северных областей Кангюя с юга - с плацдарма согдийских оазисов. Напротив, все говорит о том, что изнеженные обитатели чудных зеленых островов среднеазиатской пустыни были властно приведены в покорность жесткой рукой завоевателя, явившегося с севера, который во II в. до н. э. еще не умел бренчать на гитаре и накапливать до 1000 даней вина в глубоком подвале своего роскошного дома, но зато виртуозно владел длинным мечом и мог за сутки проскакать на коне 1000 китайских ли. Также нет оснований, на мой взгляд, для утверждений о равнозначности асской (усуньской) и юэчжийской (тохарской) этнических доминант в процессе складывания ранней аланской этносоциальной системы. B поздней китайской летописи “Суй шу” (“Хроника государства Суй”, 581-618 гг.), составленной историком Вэй Чжэном в VII в., есть любопытное упоминание об Аланьми — князе владения My.¹¹¹ B имени князя любопытен последний слог - “ми”. Именно так в китайской транскрипции оканчивается абсолютное большинство имен усуньских (асских) царей: Наньдоуми, Ними, Цылими, Синми, Вэн-гуйми и т. д. Как указывает Э. Пуллиблэнк, слог “ми”, возможно, имел у усуней значение традиционного титулярного завершения, аналогичного по смыслу китайскому “ван” - “царь, правитель”.^И2Пришедший к подобному же выводу A.A. Цуциев напоминает, в связи с этим, давнюю (но не потерявшую своего научного значения!) понятийную цепочку Э. Шарпентье: асии = асиане = усуни = аланы = осетины.¹¹³

Глава закрыта, и мне осталось только ясно ответить на самый неясный вопрос истории раннего этногенеза алан. Так являлся ли Канпой подлинной колыбелью аланского этноса? Ответ на этот вопрос — близкий родович двуликого Януса. Да, являлся. Потому что именно на территории канпойской степной империи произошла, вероятно, окончательная кристаллизация собственно аланского народа на основе трех неравнозначных этнических составляющих: на преобладающей асский фсуньский) национальный ствол органично наслоились сакский (основной) и юэчжийский (вторичный) этнические компоненты. Нет, не являлся. Потому как изначально и, по всей вероятности, до конца собственно аланской национальной истории первичным и незыблемым базисом алан несомненно оставался асский этнический монолит, вполне сформировавшийся в главных своих чертах в предгорьях Монгольского Алтая и на просторах Кобдинской степи.