§3. Военно-политическая история Кангюя Ів. до н. э. — I н. э.

Китайская политическая культура в древние времена (а возможно и ныне) покоилась на незыблемом постулате: в мире есть только одна достойная самого искреннего поклонения страна - это Китай, и только одна достойная самого искреннего восхищения нация - это китайцы.

Как это происходило подробно описано в труде историка Хэ Цю-тао “Шофанбэйчэн”: “Когда посланник наместника прибывал в их государство [Канпой - Н.Л.], то его сажали ниже послов Усунь. Князь и вельможи [Канпоя - Н.Л.] первыми пили и ели, а когда кончали, то пил и ел посланник наместника.

Эта информация из “Шофанбэйчэн” снимает, по-видимому, явное противоречие, имеющееся в тексте “Цянь Хань шу”, где одновременно утверждается, что Кангюй “ня востоке подчинен дсуннам” и при этом “горд, дерзок и никак не соглашается делать поклонение перед нашими [китайскими - Н.Л.] посланниками”. Такое положение по дипломатическим стандартам того времени было попросту невозможно: с 52 г. до н. э. хунны стали союзниками и вассалами Китая, поэтому аланы Канпоя, хотя бы из соображений собственного международного престижа, не могли отвергать сюзерена и одновременно признавать свою зависимость от его вассала.

Претензии Канпоя на политическую независимость от сильнейших держав Центральной Азии - ханьского Китая, асов Усуни и хуннов, а также его усилия закрепить за собой почетное положение своего рода стратегического арбитра в системе государств среднеазиатского региона, имели под собой, несомненно, вполне реальное военное основание. Военное усиление Канпоя начинается, вероятно, уже с первых лет I в. до н. э. и сопровождается планомерной экспансией этого государства на северо- и юго-запад. Так в “Ши цзи” имеется свидетельство, что Аньси (Парфия) на севере граничит с Яньцай, а последнее владение в свою очередь смыкается на юго-востоке с Канпоем. Ko времени составления “Цянь Хань шу” (середина I в. н. э.) политическая карта на востоке Парфии меняется, теперь “Аньси на севере граничит с Кангюем”. Такое же геополитическое положение Канпоя отмечено и в “Хоу Хань шу”.⁵⁴ Очевидно, что территория Яньцай, а затем Кангюя могла смыкаться с границами Парфии только в юго-восточном Прикаспии, в районе северо-западных отрогов Копетдага - в верхнем течении реки Сумбар.

Возможно именно влиянием дворцовых обычаев парфянских царей объясняется наличие двух ставок (зимней и летней) у государя Канпоя. Если сравнить описания одиннадцати кочевых владений, собранные в “Цянь Хань шу”, то неизбежен вывод: только один Канпой может позволить своему царю иметь две ставки. Это свидетельствует как об обширности владений канпойского государя, так и о богатстве его державы. Ставку кочевого владетеля зачастую неправомерно отождествляют с простой юртой, только чуть большего размера и более богато исполненную, которую верные нукеры немедленно снимали с места как только владетель изъявлял желание откочевать в какую-либо иную местность. Ha самом же деле главные ставки кочевых владык имели все необходимые атрибуты самых настоящих постоянных столиц - регулярную планировку строений и переносных сооружений, отлаженную систему размещения, приема и снабжения для гостей и послов, определенные структуры внутреннего управления, в ведение которых передавались торговля и обеспечение нужд купеческого сословия. Здесь были удобные резиденции для послов иностранных держав, большие караван-сараи, долговременные канализационные системы (или, по крайней мере, их существенные элементы), обширные склады для товаров, вместительные загоны для лошадей, скота и вьючных животных.

Впрочем, стремление Канпоя к исполнению роли политического арбитра Средней Азии обозначилось гораздо раньше рубежа эр - еще в конце II в. до н. э. в связи с событиями китайского военного похода на Давань за “небесными конями”. Эта военная экспедиция имела свою любопытную предысторию.

Великий ханьский император У-ди, задумавший комплексом военных мер принудить хуннского шаньюя к покорности, провел реформу китайской кавалерии, ибо обеспечить смирение гордых всадников хунну могла лишь адекватная по мощи конная военная сила. Для этого была собрана большая конная армия (не менее 100 тысяч всадников) с полуторным числом запасных лошадей (140 тысяч голов) и обозами с продовольствием. Канцелярия китайского военного ведомства не считалась с затратами на вооружение, обмундирование и продовольствие для новой конной армии, поскольку результатом ее грядущих действий должно было стать разрушение кочевой державы хуннов в их главной степной цитадели на северной стороне пустыниГоби.

B 119 г. до н. э. реорганизованная китайская армия выступила в поход двумя отрядами под командованием Вэй Циня и Xo Цюй-бина.

Пограничные дозоры хуннов обнаружили китайские войска во время перехода через пустыню Гоби. Получив донесение о начавшемся вторжении, Ичисйе-шаньюй отправил свою кочевую ставку далеко в тыл, а сам с отборным войском стал ожидать врага на окраине пустыни. Увидев готовые к бою конные тумены хуннов, Вэй Цин не стал тратить время на дополнительные рекогносцировки, а с прямо с марша атаковал врага. Произошло сражение, которое длилось целый день, но не дало каких-либо ощутимых результатов: силы противников были почти равны. Однако к вечеру положение изменилось. Неожиданно поднялся сильный ветер, который дул со стороны Гоби (т. e. в спины китайцам и в лица хуннам). Смерч нес из пустыни густую пыль и песок, слепившие глаза хуннам. Однако это было еще полбеды: настоящая же беда состояла в другом - ветер катастрофически резко снизил эффективность стрельбы хуннских лучников. Резкие порывы ветра тормозили и отклоняли летящие стрелы от намеченных целей. Хунны лишились преимущества, которое им давало их искусство стрельбы из лука с коня и Вэй Цин немедленно воспользовался этим обстоятельством. Подобно Ганнибалу при Каннах резко растянув фланги своей армии, Вэй Цин окружил хуннов и спешил своих конников. Обретя под ногами привычную твердую почву, китайцы яростно бросились врукопашную. Хунны пытались обороняться, но стесненные в узком пространстве и не имеющие навыка боя в пешем строю они быстро гибли под ударами мечей китайских солдат. Пыльные клубы ветра и быстро сгустившаяся ночная тьма скрыли расположение обеих армий: во мраке ночи гремели яростные удары металла о металл, слышался гортанный зык атакующих и мучительные стоны раненных воинов.

Вэй Цин попытался организовать преследование уцелевшей части хуннского войска, но это не удалось ему, поскольку неожиданно дал о себе знать новый фактор, о важном значении которого китайцы давно догадывались, но в полной мере ощутили на своих плечах его роковую тяжесть только впервые. B победоносной коннице Вэй Цина стали падать лошади! Китайская лошадь, формировавшаяся в течении столетий во влажном климате речных долин Восточного Китая на сочных малокалорийных кормах, оказалась совершенно непригодной для ведения маневренной войны в условиях сухих степей и полупустынь Центральной Азии. Она была малоросла, слабосильна, тихоходна и маловынослива, а при всех этих “превосходных” качествах к тому же совершенно не выносила сухого и колкого подножного корма полупустынной зоны. Истомленные постоянной работой под седлом, со сбитыми в кровь спинами и вздутыми животами, верховые лошади в армии Вэй Цина стали валиться сотнями, разбивая в прах все надежды китайского полководца новым энергичным ударом закончить войну. B таких условиях о продолжении наступления в глубь пригобийских степей не могло быть и речи: дойдя до городка Чжао-Синь-чен, построенного для себя окитаившимся хунном, перебежчиком Чжао Синем, армия Вэй Цина повернула назад. Путь отхода армии был усеян трупами павших лошадей - потери конского состава достигли 100 тыс. голов, т. e. перейдя на север пустыню Гоби конным войском, армия Вэй Цина возвращалась на юг в фактически в пешем строю. Главная задача войны — уничтожение орды Ичисйе-шаньюя — осталась нерешенной, а следовательно все огромные затраты, которые были сделаны имперской казной на создание конной армии оказались напрасным растранжириванием финансовых средств.

Xo Цюй-бин, действовавший на востоке, достиг лучших результатов. Ему удалось застать врасплох восточного чжуки-князя: китайцы охватили надежным кольцом ставку хуннов, разбили их войско и захватили в плен свыше 70 тысяч человек! После этого хунны в очередной раз очистили Иньшань и откочевали за песчаную пустыню, в Халху. Китайское правительство немедленно переселило на вновь приобретенные земли 60 тысяч военных колонистов. Bce оставшиеся здесь кочевники были выселены, их лучшие земли были распаханы, а для орошения полей были выкопаны каналы, по которым пришла вода из реки Хуанхэ. Границей между империей Хань и державой хуннов стала пустыня Гоби.

Несмотря на этот частный успех для китайского военного руководства стала вполне очевидной необходимость перевода всего конского состава китайской армии на новую породу лошадей, причем на такую, которая не только не уступала бы по своим полевым качествам хуннской лошади, но даже превосходила бы ее. B этом мнении китайский генералитет еще более укрепился после 112 г. до н. э., когда две китайские армии, вторгшиеся в Халху, не только не сумели разгромить хуннов, но даже не встретили их стойбищ. Вездесущие верховые дозоры и неутомимые степные скакуны позволили хуннам легко избежать малоприятного контакта с многочисленной и превосходно экипированной, но сидящей на малосильных южных лошаденках китайской армией.

Выбор подходящей для коренного ремонта китайской кавалерии породы лошадей был несложным делом. Еще Чжан Цянь после своего возвращения из Западного края представил императору У-ди специальное донесение: ^uB даваньском владении находятся высокие горы. Ha этих горах водятся лошади, которьѵс невозможно поймать: поэтому выбирают пятишерстньѵс, m. e. пестрьис кобьиіиц и пускают при подошве гор — для случки с горными. Om сих кобьиіиц родятся жеребята с кровавым потом; и посему называются жеребятами породы небесных лошадей”.⁵⁹ Происходившие от горных коней даваньские аргамаки отличались исключительной резвостью и выносливостью, имели крепкую, сухую конституцию, хороший рост, легко усваивали сухой и колкий корм полупустынь. Вопрос, таким образом, состоял лишь в том, как получить для нужд китайской армии необходимое число ремонтного молодняка из Давани.

C этой целью император У-ди направил в Давань специальное посольство, возглавляемое силачом Че Лином, который был, вероятно, хорошим воином, но оказался, на свою беду, плохим дипломатом. Че Лин получил из китайской казны большое количество серебра для покупки аргамаков и отлитого из золота коня, которого он должен был принести в дар владетелю Давани. Идея продажи племенного поголовья аргамаков Китаю не встретила сочувствия у даваньской знати. Здешние вельможи, созванные по

этому поводу на совет к своему государю, единодушно заявили, что Китай находится очень далеко от даваньских владений, а коль скоро путь сюда через Синьцзян идет безводными, скудными растительным кормом равнинами нет никаких оснований опасаться военного карательного похода китайцев. K тому же, если даже китайские посольства, следующие в Западный край, зачастую подвергаются нападениям хуннов, то как можно всерьез думать, что хунны позволят целой китайской армии беспрепятственно проследовать вдоль предгорий Куньлуня на запад. B итоге такого рода размышлений, даваньский государственный совет пришел к выводу, что “небесных лошадей” Китаю продавать не следует, ибо ^ttKumaii ничего ne сможет сделать нам, а притом лошади в Эрши [местность в Ферганской долине, где выводилась наиболее кровная порода аргамаков - Н.Л.] суть бесценные даваньскиелошади”.⁶⁰ ■

Прямодушный силач Че Лин, услышав такой ответ даваньских старейшин, пришел в ярость, начал громко ругаться и, опрокинув золотого коня, выбежал из присутственной залы. Старейшины Давани, оскорбленные таким поведением китайца, решили не препятствовать выезду Че Лина из столицы, однако впереди китайского посольства в пограничный город Ю поскакал специально посланный гонец. Едва бедный Че Лин приблизился со своим посольством к городским предместьям Ю, так немедленно его караван был атакован вооруженным до зубов войсковым отрядом, сам он убит, а все ценные вещи из вьюков каравана расхищены. Алчные и недальновидные даваньские старейшины напрасно рассчитывали, что гибель китайского, посланника можно будет списать на некий, невесть откуда взявшийся отряд разбойников. Китайское внешнеполитическое ведомство легко разобралось, что убийство их дипломата было санкционировано из царских палат даваньской столицы, - о чем немедленно было доложено императору У-ди. Приговор владыки Срединной империи был краток и мудр: город Ю со всем населением должен быть уничтожен, Давань должна быть сокрушена, племенное поголовье “небесных лошадей” должно быть доставлено в Китай.

Военные возможности ферганцев расценивались китайцами очень низко. При обсуждении плана предстоящей кампании выступил некий Яо Дин-хань, один из бывших посланников в Давани, который заявил, что если послать в Давань три тысячи гвардейцев, вооруженных тугими самострелами, то они легко завоюют всю эту страну. B соответствии с такими установками было решено не посылать в Давань регулярных воинских контингентов, а сформировать армию вторжения преимущественно из резервистов и помилованных преступников. Командующим был назначен Ли Гуан-ли, родственник фаворитки императора, что впрочем отнюдь не помешало ему проявить себя умным и предприимчивым военачальником. Войско было укомплектовано из 6 тысяч иноплеменной пограничной конницы и нескольких десятков тысяч помилованных преступников, так называемых “молодых негодяев”. O снабжении армии провиантом особенно не заботились, полагая, что для этой цели будут вполне пригодны переполненные закрома даваньских селений. Целью похода провозглашался разгром города Ю, на который была возложена вина за убийство китайского посланника, а также захват города Эрши (Коканд) в Ферганской долине и добыча там аргамаков.

Экспедиция на Давань началась весной 104 г. до н. э. и с первого же дня проходила в крайне неблагоприятных условиях. За несколько дней до выступления армии в поход из безбрежных просторов Центральной Азии прилетела огромная стая саранчи, уничтожившая всю траву от Шаньси до Дуньхуана. B следствии хронического недостатка подножных кормов отощали кони и начался падеж скота, который сопровождал армию в качестве “ходячих консервов”. Когда китайская армия, голодная и оборванная, приблизилась наконец к пределам Давани, она была более похожа на толпу разбойников, чем на войско. Неудивительно поэтому, что все города и крупные селения, которые попадались китайцам на пути, накрепко затворяли ворота и решительно отказывались пускать этот сброд за городские стены. Томимые голодом китайцы начали осаждать один город за другим, но для того чтобы добраться до амбаров, они должны были вначале топить в крови отчаянное сопротивление местных жителей. Вскоре мрачная слава о китайских погромах стала опережать войско Ли Гуан-ли, а значит города, находившиеся близ маршрута китайской армии, пустели задолго до прибытия к их стенам первых китайских солдат. Изнуренное голодом войско получало в добычу лишь пустые глиняные мазанки, да больных животных, не способных уйти в горы вслед за своими хозяевами. B этих непростых обстоятельствах Ли Гуан-ли проявил недюжинную твердость духа и волю к победе: несмотря на недоедание и болезни китайская армия неудержимо шла вперед к пограничному даваньскому городу Ю. Когда, наконец, Ли Гуан-ли подошел к Ю (предположительно киргизский Узген) в его распоряжении оставалось лишь несколько тысяч боеспособных солдат. Тем не менее Ю был взят приступом и разрушен, а большая часть населения города вырезана. Свершив возмездие, Ли Гуан-ли, вместе с начальником штаба армии Чжао Ши-чен и главным интендантом Ли Чы, созвал военный совет, на котором все офицеры без исключения заявили о критическом состоянии армии и невозможности продолжать поход вглубь Давани. Трезво оценив обстановку, Ли Гуан-ли принял единственно верное решение: армия повернула назад - на восток. Обратный путь был не менее тяжелым, и границу родины в Дуньхуане пересекла лишь пятая часть людей, еле живых от голода и усталости. Экспедиция продолжалась около двух лет: с весны 104 г. -поосеньЮЗг.дон.э.

Предусмотрительно остановившись в Дуньхуане, Ли Гуан-ли направил Сыну Неба (официальный титул китайского императора) официальное донесение, в котором изложил свой взгляд на причины неудачи экспедиции, причем подчеркнул, явно в пику придворным стратегам, что “ратники не боятся битв, но боятся голода”.⁶¹ B заключении доклада китайский полководец просил императора считать итоги прошедшей кампании промежуточными и предложил план нового похода в Давань.

Император У-ди был чрезвычайно разгневан неудачей похода в Давань. Он направил на западную границу страны специального посланника с повелением отсечь голову каждому из возвратившегося войска, кто осмелится вступить в пределы Юймынь (т. e. на собственно китайские земли). Войско Ли Гуан-ли было, таким образом, фактически интернировано в Дуньхуане и со страхом ожидало своей участи. Гнев императора во многом объяснялся общим китайским проигрышем 103 г. до н. э. на всех фронтах. Весной этого года китайский военачальник По-ну вместе с двадцатитысячным корпусом был окружен хуннами на северной границе пустыни Бэйшань и принужден к сдаче. Почти одновременно другой отряд хуннской армии совершил успешный набег на пограничные районы Китая и беспрепятственно ушел обратно в степи. C учетом надвинувшейся хуннской угрозы в совете министров империи Хань стало преобладать мнение о необходимости бросить даваньскую затею с “небесными конями”, а все силы державы сосредоточить против хуннов. Премудрые советники явно недооценили волевой потенциал своего императора: У-ди решительно отверг мнение малодушных членов государственного совета. ⁱⁱEaiu_t - сказал император, - мы не можем покорить небольшое владение Давань, то Дахя и другие владения потеряют уважение к нам; давапьских аргамаков никогда не получим, а Усунь и Луньту с пренебрежением будут провожать китайских посланников, и мы сделаемся посмешищем для иностраннъѵс государств”.⁶² Вслед за тем У-ди распорядился простить злосчастную армию Ли Гуан-ли и всех армейских чиновников, которые были ответственны за ее поражение, а всех миролюбивых членов совета министров, доказывавших невыгоды войны с Даванью, во главе с неким Дын Гуаном, - предать суду.

Огромная государственная машина империи была запущена во всю ее колоссальную мощь. B Дуньхуане была собрана новая шестидесятитысячная армия (не считая прислуги и батальонов снабжения), в изобилии снабженная оружием и продовольствием. Из скота находилось при армии 100 тыс. быков, 30 тыс. лошадей и до 10 тыс. ослов, лошаков и верблюдов. B войско были призваны опытные инженеры для проведения осадных работ и коневоды для отбора племенных жеребцов. Для предохранения армии от фланговых ударов хуннов были вновь построены и снабжены гарнизонами две крепости, прикрывавшие линии китайских военных поселений между Ордосом и Лобнором. По предписанию императора У-ди в степи на некотором удалении от границы Китая была сооружена укрепленная сторожевая линия протяженностью в тысячу ли (около 500 км). Она состояла из земляного вала с крепостями и караульными башнями, на верхних площадках которых в случае опасности разжигали сигнальные огни. 180-тысячная армия Китая была брошена в степь против хуннов и оттеснила их кочевья далеко к северу от пустыни Гоби. Весь мир Востока получил убедительнейшеедоказательство невероятной мощи Срединной империи.

Ли Гуан-ли сделал правильные выводы из печального опыта предыдущего похода: на этот раз он предпринял все возможное, чтобы сохранить боевую мощь армии во время перехода через безводные пустыни Западного Синьцзяна. Войско было разделено на два отряда: северный и южный. Северный отряд шел от Хами через Карашар и Кучу на Кашгар вдоль южных склонов Тянь-Шаня, а южный продвигался от озера Лобнор на Хотан, Яркенд и оттуда на Фергану. Солдаты китайской армии в этом походе не испытывали недостатка в провианте и фураже: напуганные мощью империи Хань владетели оазисов, лежащих на пути движения войска, охотно обеспечивали китайцев всем необходимым. Единственное исключение составил город Луньту, расположенный в 680 ли к западу от Карашара. Владетель этого княжества заупрямился - отказался выдать необходимый китайцам продовольственный запас и, вооружив стар и млад, попытался было отсидеться за стенами города. Это решило судьбу недалекого упрямца, а заодно и его сограждан: Луньту был взят приступом, разграблен, а все его жители убиты.⁶³

У границ Давани (Ферганской долины) обе части китайской армии соединились воедино. Царь Давани Myrya выступил навстречу врагу, но был разбит и едва сумел укрыться за стенами своей столицы Гуйшана (Ош). Сжав этот город в плотное кольцо войск, Ли Гуан-ли развернул методичные осадные работы. День и ночь мощные тараны, прикрытые сверху осадными башнями, били во внешнюю стену крепости. Китайские инженеры отвели воду от города, и гуйшанские защитники стали страдать от жажды. Специально натренированные китайские арбалетчики, сменяясь в боевых расчетах с точностью часового механизма, вели с верхних площадок осадных башен убийственный обстрел внутреннего пространства города. Наконец, после сорокадневной осады китайцы проломили внешнюю стену и ворвались в город. Началась резня: хорошо подготовленные китайские пехотинцы легко ломали все попытки даваньцев организовать сколько-нибудь организованное сопротивление. Большинство даваньских старейшин были убиты или попали в плен. Царь Myrya был схвачен в одном из уличных боев и вскоре казнен китайцами как главный виновник войны. Часть обороняющихся воинов во главе с оставшимися в живых членами государственного совета укрылись во внутренней цитадели крепости и вступили в переговоры с Ли Гуан-ли..

Условия на которых осажденные были готовы заключить мир были не слишком сложны. По мнению даваньских старейшин китайцы должны были прекратить войну и не лишать Давань государственного суверенитета. Co своей стороны Давань обязывалась выдать необходимое число аргамаков по выбору китайских коноводов, а сверх того обеспечить китайское войско продовольствием на весь обратный путь. Если же, грозились даваньские старейшины, это разумное мирное предложение будет отвергнуто, тогда с их стороны будет отдан приказ убить всех аргамаков и китайцы, даже в случае безусловной победы, останутся с носом. K тому же, предупреждали даваньцы, могущественный Кангюй уже направил свои войска на выручку осажденным в Гуйшане, а следовательно Ли Гуан-ли в конечном итоге будет вынужден сражаться на двух фронтах сразу - против даваньцев в городе и против канпойцев в поле.

Китайский главнокомандующий, получив это предложение о мире, собрал военный совет. Ha нем было отмечено, что внутреннюю цитадель в Гуйшане взять будет нелегко. Во-первых, даваньцы показали себя отважными воинами, которых невозможно запугать. Во-вторых, по сообщению китайской агентуры, в даваньской резиденции накоплено огромное количество продовольствия, а кроме того туда сумели пробраться специалисты из царства Дацинь (т. e. либо греки, либо римляне), которые умели находить водоносные слои в грунте и могли обеспечить осажденных колодцами с водой. В-третьих, и это самое важное!, - канпойские отряды уже вошли в боевое соприкосновение с линией китайских войск, а следовательно уже в самое ближайшее время следовало ожидать подхода к Гуйшаню основных сил армии Кангюя. Внимательно выслушав все эти соображения, Ли Гуан-ли со своей стороны подчеркнул, что китайская армия, без сомнения, будет разбита, если во время очередной отчаянной вылазки даваньцев им на помощь придет канпойская конница, которая ударит в китайский тыл. C учетом всех этих обстоятельств военный совет решил принять мирные предложения Давани и заключить мир с преемником Myrya еще до

- W W 64

подхода главной канпоискои рати.

Таким образом, несмотря на огромный успех второй военной экспедиции китайцев на запад (Ли Гуан-ли в 101 г. до н. э., после возвращения армии в Китай, получил даже почетный титул “Эршиский полководец”), в Средней Азии были четко определены

границы максимального геополитического влияния Империи Хань. По существу они совпадали с восточной границей царства Усунь и линией мелких владетельных княжеств на западе Синьцзяня. Там же, где начинались границы Канпоя и вассальных ему согдийских оазисов, политическое влияние Китая было крайне незначительным и могло поддерживаться на должном уровне лишь методом прямого военного давления. Финальный аккорд войны за “небесных лошадей” убедительно демонстрирует военнополитическую мощь Канпоя, значительно возросшую к рубежу II-I вв. до н. э. Аланской кочевой державе для прекращения дальнейшей экспансии китайцев оказалось достаточно лишь обнаружить свое твердое намерение взяться за меч. Также очевидна политическая зависимость владетелей согдийских оазисов от Канпоя, отчетливо проявившаяся в этой войне и еще более окрепшая в течении I в. до н. э.⁶⁵ Приход армии Канпоя на помощь гибнущей Давани несомненно являлся хотя и важным, но частным проявлением этой зависимости. Другим частным проявлением той же зависимости стало физическое устранение Моцая, нового царя Давани, возведенного китайцами на престол и, без сомнения, являющегося давним агентом влияния Империи Хань. Моцай был убит с “общего согласия” даваньских старейшин как только китайская оккупационная армия покинула пределы Ферганской долины.⁶⁶ Ha престол Давани был возведен Жишань - младший брат убитого китайцами царя Мугуа, т. e. представитель прежнего владетельного рода, вполне лояльного Кангюю, а возможно даже зависимого от него. Устранив китайского ставленника Моцая руками внутренней оппозиции, Канпой сумел добиться очередной победы над ханьским Китаем только теперь на дипломатическом поприще. Отмеченные выше факты свидетельствуют как будто бы о наличие некоего постоянного “антикитайского” вектора во внешней политике аланского Канпоя. И если иной раз

W _

кангюиские государственные мужи чуть изменяли направление этого вектора от конфронтации к лояльности и сотрудничеству, то делали они это, по-видимому, через силу, вынужденно, а при первой возможности вновь возвращались к своей внешней политике жесткого сдерживания китайских экспансионистских устремлений в Западном крае. Что лежало в основе этой почти подчеркнутой враждебности аланского Канпоя к ханьскому Китаю? Была ли “антикитайская” составляющая внешней политики Канпоя только ситуационной реакцией на все возрастающую мощь великой восточной Империи, или в основе этой вражды лежали мотивы этнопсихологического характера? Последнее предположение в свете триады китайско-усуньско-канпойских взаимоотношений вовсе не выглядит невероятным.

B начале I в. до н. э. асское царство Усунь со столицей в г. Чигу являлось в военнополитическом плане наиболее мощной державой региона после Империи Хань. Асы Усуни были способны выставить почти 200 тыс. воинов, боевые качества которых ни в чем не уступали хуннским богатырям. Несмотря на это, совокупная мощь военного потенциала Усуни была несколько меньше совокупной мощи хуннской державы и подвластных хуннам восточных племен монголоидных “ху”. Постоянная угроза со стороны хуннов определила постоянный же вектор внешней политики Усуни — стратегический союз с Китаем, использование военно-дипломатического веса Империи Хань в целях поддержания сложившегося паритета сил между асами и державой хунну. Этот длительно действующий объективный фактор позволил китайцам создать в государственной системе Усуни свое политическое лобби, временами обладавшее значительной силой. Самую активную лепту в создание этого лобби вносили китайские принцессы, выдаваемые замуж за усуньских владык, а также их советники и челядь. Если допустить, что владетельный дом Канпоя имел самые тесные родственные связи с царствующим родом асов из Усуни (а в свете некоторых исторических фактов такое предположение кажется весьма убедительным!), то нет сомнения в том, что китайцы в столице Усуни делали все от них зависящее, чтобы разорвать или, по крайней мере, максимально осложнить эти связи. Активные хлопоты китайцев для достижения этой неблаговидной цели легко объяснимы с точки зрения военной стратегии: переориентация Усуни на союз с Канпоем немедленно оставляла ханьский Китай один на один с кочевой империей хуннов. Более того, в этом случае китайский внешнеполитический кабинет должен был навсегда забыть о планах подчинения не только всего Западного края, но даже и наиболее близких к Китаю синьцзянских оазисов. Уход царства Усунь в орбиту Канпоя (а тем хуже - слияние этих государств в единую кочевую суперимперию) немедленно заставил бы Китай “де-факто” расстаться с титулом Срединной империи и сосредоточиться уже не на экспансии в северо-западном направлении, а сугубо на обороне существующих границ государства по линии Ганьсу - излучина Хуанхэ. Такие невеселые перспективы вряд ли могли найти отклик в деятельных душах китайских военных и дипломатов, а посему разжигание интриг и вражды между Усунью и Канпоем надолго стали одной из главных задач китайского внешнеполитического ведомства.

Было бы неверно думать, что такого рода усилия китайской дипломатии всегда находили благоприятную среду в социальных массивах этих родственных алано-асских держав. Скорее наоборот: взаимоотношения Усуни и Канпоя долгое время служат похвальным образцом удивительно стабильного добрососедства. Вместе с тем, мышиная возня ханьской агентуры в Усуни конечно не могла остаться незамеченной со стороны политических эмиссаров Кангюя в державе асов, и вряд ли этот факт способствовал возникновению китаефильских настроений в среде канпойской знати. Весьма вероятно, что китайская антиканпойская агитация в Усуни иногда могла достигать своей цели, - именно в те исторические моменты, когда между правящими элитами Кангюя и Усуни возникали какие-либо серьезные разногласия, имевшие объективный характер. Подобная ситуация возникла, по-видимому, около середины I в. до н. э.

B период между 50 и 46 гг. до н. э. прежний монолит союзнических отношений между асами Усуни и аланами Кангюя дал серьезную трещину. Л.Н. Гумилев утверждает даже, что между этими этнически родственными кочевыми державами началась полномасштабная война.⁶⁷ Хотя это мнение исследователя представляется несколько драматизированным, и вряд ли можно говорить о начале действительно “горячей” войны между алано-асскими государствами Средней Азии со всеми ее неизбежными атрибутами в виде разрубленныхтел, несчастных пленников и сожженных селений, однако нет сомнений в том, что “холодная” война между Усунью и Канпоем в этот период велась, причем велась достаточно интенсивно. Комментатор древних китайских летописей Янь Ши-гу говорит о “многократный притеснениях” канпойского князя со стороны асов Усуни.⁶⁸ Чем были вызваны эти “притеснения”? Несомненно, что первопричина взаимного охлаждения отношений между Усунью и Кангюем состояла в резком усилении военно-политического потенциала последней державы. Канпой все более внушительно демонстрировал свое недовольство былой схемой союзнических отношений, при которой Усунь признавалась сюзереном, а Канпой - хотя и родственным, но все же вассалом. Аланы Кангюя, опираясь на возросшую силу своей армии, стали все чаще рассматривать родное государство не как дочернюю вотчину Усуни, а как вполне суверенный и даже явно доминирующий в среднеазиатском регионе политический субъект. Реальные факты дипломатической борьбы: своевольные действия китайского лобби в Усуни при одновременном впечатляющем успехе “антикитайской” стратегической линии Кангюя — в своей совокупности должны были подталкивать канпойскую элиту ко все более жесткому декларированию своих политических претензий. Политический курс на утверждение имперского международного статуса Кангюя был, конечно, несовместим с каким-либо чрезмерным пиететом по отношению к Усуни, а тем паче с выполнением каких-либо вассальных обязанностей в пользу этой страны. Весьма вероятно, что канпойская политическая элита предпринимала осторожные попытки ревизии традиционных взаимоотношений с Усунью и раньше, однако именно в 52-50 гг. до н. э.

внутриполитическая обстановка в Чигу подвигла Битянь на более резкие и недвусмысленные действия по пересмотру освященного традицией status quo.

B 52 г. до н. э. в Чигу прибыла посольская миссия из Китая. Ee возглавляли высокопоставленные сановники Вэй Хо-и и Жень Чан. Официальной целью их визита было препровождение на родину усуньского княжича, исполнявшего почетную службу при дворе ханьского императора Сюань-ди. Усуньским государем в это время был Ними, принявший при восхождении на престол титул Куан-вана. Ними отличался резким, вспыльчивым и своевольным характером и, по мнению китайского внешнеполитического ведомства, весьма тяготился стратегическим союзом Усуни с Китаем, поскольку был сыном хуннской царевны и поддерживал неплохие личные отношения с державой хуннов. Ними был женат на китайской царевне Гяй-ю, однако прелести китаянки не слишком будоражили воображение сурового аса и отношения между супругами были более чем прохладными. C учетом традиционных для китайских династийных историй недомолвок, можно понять (вернее, с высокой степенью вероятности предположить), что Вэй Хо-и и Жень Чан имели еще одно декретное поручение: подготовить государственный переворот и убить Куан-вана. Царевна Гяй-ю, пользуясь статусом жены царя, должна была подготовить удобные декорации для этой драмы. Ними должны были убить во время пира, который давала Гяй-ю в своем особняке, находящемся неподалеку от китайского посольства. B назначенный час Куан-ван приехал на пир к своей доброй женушке и после очередной чары вина получил от стоящего на страже китайского ратника удар мечом. Однако, или рука китайца оказалась недостаточно твердой, или Куан-ван в последний миг перед ударом сумел уклониться от разящей стали, но меч китайца не убил асского владыку, а только тяжело ранил. Асские телохранители прикрыли своего государя, Ними сумел взобраться на коня и ускакать прочь. Сисэньсэу (все личные имена даются в китайской транскрипции), старший сын Ними, поднял народ против изменницы-мачехи, и вооруженные асы бросились на штурм дворца, в котором жила Гяй-ю, и китайского посольства в Чигу. Китайцы затворились внутри своих цитаделей и, нужно отдать им должное, мужественно оборонялись. Вялотекущая осада продолжалась несколько месяцев, пока возникший конфликт не ликвидировали общими усилиями китайского наместника в Западном крае и усуньской политической элиты, осознающей всю серьезность последствий разрыва стратегического союза с Китаем. Китайские военные контингенты вступили в Чигу и освободили неудачливых заговорщиков из плена.

Началось следствие, в ходе которого китайцы попытались представить все произошедшее как акт своевольства и преступной легкомысленности сановников Вэй Хо-и и Жень Чан. Вельможи были закованы в кандалы и в клетках, как дикие звери, доставлены в столицу Китая. Здесь их обезглавили. Китайский пристав Чжан Вун, получив слишком большие полномочия для ведения следственных мероприятий, вошел в раж и на допросе стал оскорблять и бить по голове царицу Гяй-ю. Оскорбленная разведчица (почти все китайские жены “северных варваров” активнейшим образом сотрудничали с разведкой Китая) пожаловалась на пристава самому императору Сюань-ди. Забывшийся Чжан Вун был немедленно отозван в Китай и там казнен. Одновременно имперский кабинет Хань направил в Чигу особое посольство, которое доставило Куан-вану 20 лан золота, несколько кусков шелковых тканей и лекаря со снадобьями для заживления раны. Понимая, что Куан- ван не настолько глуп, чтобы простодушно воспользоваться китайскими лекарствами, имперский кабинет включил в состав посольства специального эмиссара Ги Ду, задачей которого было убийство царя асов при первом же удобном случае. Ги Ду благополучно доставил подарки и лекаря к Куан-вану, но удобного случая добить живучего аса в его собственном дворце не представилось. Приняв подарки, Куан-ван решил оказать честь своему гостю и в сопровождении всего десяти всадников поехал проводить его. Зная, что даже самое незначительное китайское посольство насчитывало не менее 100 человек, легко понять, что Г и Ду получил редкий шанс блестяще выполнить поставленное задание. Отчего он не воспользовался этим шансом судить трудно, — возможно, что вовремя вспомнил об отрубленных головах сановников Вэй Хо-и и Жень Чана. Как бы там ни было, но проводив Ги Ду, Куан-ван благополучно вернулся домой. Возвращение Ги Ду в Китай было не столь счастливым: на родине разведчика обвинили в халатном пренебрежении долгом и посадили на принудительные работы в шелкодельню, что по китайским стандартам наказаний приравнивалось к каторге.⁶⁹

B это время в Усуни против Куан-вана восстал Уцзюту, сын прежнего асского царя Унгюйми от хуннской царицы. Он бежал от гнева Куан-вана в “северные горы”, т. e. на Алтай - в родные горы асов. Здесь он стал собирать вооруженное ополчение, ободряя людей обещанием, что вскоре “из дома его матери придут хуннские войска”. Собрав достаточно сил, Уцзюту неожиданно напал на Куан-вана и убил его, после чего удачливый сын хуннской царицы провозгласил себя царем Усуни. Китайский имперский кабинет понял, что ситуация в Усуни выходит из-под контроля и стал всерьез готовиться к войне с прежним верным союзником. B Дуньхуан был послан военачальник Синь Ву-хянь с передовым отрядом в 15 тыс. солдат. Задачей китайцев стала подготовка временных продовольственных складов на случай предполагаемой войны. Одновременно, при посредничестве некой Фын Ляо, фрейлины царицы Гяй-ю, вышедшей замуж за асского офицера, китайское внешнеполитическое ведомство вступило в переговоры с Уцзюту. B конечном итоге Уцзюту вынужден был пойти на уступки Китаю и дал согласие на образование в Усуни двух уделов: старшего - в 60 тыс. кибиток, и младшего — в 40 тыс. кибиток.⁷⁰ Bce эти события происходили в течении 51 г. до н. э. и нет сомнения, что именно в этот период внутренних смут и заговоров, раздиравших Усунь, канпойская дипломатия предприняла решительные шаги к освобождению своей страны от протектората ослабленного асского государства. B следующие несколько лет, когда смуты в Усуни несколько поутихли, а вернее - стали уже привычными, асские государственные мужи несомненно предприняли ряд жестких демаршей против Канпоядля восстановления прежнего status quo. Именно эти решительные шаги владетельного дома в Чигу, о сути которых мы можем только догадываться, позволили Янь Ши-гу утверждать о “многочисленных притеснениях” кангюйского князя со стороны усунь.

Вскоре действия асов приняли, по-видимому, столь угрожающий характер, что подвигли кангюйского владетеля на совершенно беспрецедентные меры по обеспечению безопасности своего государства. Царь Канпоя решил отгородиться от Усуни хуннским заслоном! Как показали дальнейшие события, такое решение доставило канпойцам более хлопот, чем пользы, но ведь известное народное наблюдение о “силе заднего ума” применимо не только к простолюдинам, но и к владетелям...

Смуты и нестроения, характерные для всех этнических систем в раннефеодальной стадии развития, были уделом не только асов Усуни, но и хуннов, вообще умудрившихся расколоться на два внутренне антагонистических, откровенно враждебных друг другу субэтноса. Изучение процесса этнического раскола у хуннов очевидно выходит за рамки нашего исследования, поэтому отметим лишь итог: к 49 г. до н. э. в степях Центральной Азии кочевало две взаимно враждебньгх орды хуннов. Северная орда, которую возглавлял Чжичжи-шаньюй, кочевала по северо-западной границе Гоби, имея центром своих владений степи Джунгарии. Эта орда была бедна и относительно малочисленна, но зато обладала полной политической свободой. Южная орда хуннов, более многочисленная и более мощная в военном плане, поступила на караульную службу ханьского Китая, получила регулярное содержание зерном (рис, просо) и кочевала по южной границе Гоби вдоль Великой китайской стены. Шаньюем этой орды был мудрый государственный деятель Хуханье, сумевший в отчаянной борьбе за свой почетный пост переиграть многих соперников и поотрубать многие горячие головы. Хуханье регулярно встречался с китайским императором Юань-ди (преемником почившего Сюань-ди), получал от имперского двора богатейшие подарки и рассматривался китайским внешнеполитическим кабинетом в качестве единственного законного представителя народа хуннов. Под крыло Хуханье прибивались в основном люди спокойного, мирного нрава, чуждающиеся военных авантюр, склонные к размеренной жизни в привычных бытовых условиях.

Чжичжи-шаньюй, мечущийся по Джунгарии, был человеком совершенно иного психологического склада. Это был своевольный и дерзкий рубака, ставящий во главу угла всех своих поступков право силы, находивший особую прелесть в бесконечных военных столкновениях и походах. Ему явно недоставало мудрости и прозорливости Хуханье, а возможно он был просто подвержен болезненным психологическим срывам, в Продолжении KOTOpbDC он терял контроль над собой и проявлял совершенно неоправданную жестокость.

Завидуя богатству и влиянию Хуханье, Чжичжи-шаньюй неоднократно предпринимал попытки установить прямые контакты с имперским кабинетом Хань. B 48 г. до н. э., убедившись, что Юань-ди не намерен развивать специальных контактов с северной ордой хуннов, Чжичжи-шаньюй в ультимативной форме потребовал возвращения в степь своего сына, находившегося в службе при дворе императора. Имперский кабинет не имел никаких оснований задерживать юношу в столице Китая, а потому направил к Чжичжи- шаньюю особого посла Гу Ги, задачей которого было обеспечение безопасности княжича по дороге домой. Когда китайское посольство прибыло в ставку северньгх хуннов, Чжичжи-шаньюй, неожиданно воспылав яростью, убил исполнительного чиновника Гу Ги и вместе со своей ордой попытался скрыться в степях. Надо полагать, ему хорошо был известен незыблемый закон китайской дипломатии, гласящий, что кровь убитого посланника Срединной империи может быть смыта только кровью его убийцы. B Китае долго не имели достоверной информации о судьбе посла, но когда причина его гибели стала известна, участь Чжичжи была решена. B 47 г. до н. э. ханьский имперский кабинет заключил новый союзный договор с ордой Хуханье. Клятва договора, среди прочего, содержала и такие ко многому обязывающие слова: “... Отныне впредь Хань и Хунну будут составлять один Дом; из рода в род не будут ни обманывать друг друга, ни нападать друг на друга**.⁷¹ Хуханье, вместе с признанием его дипломатической равновеликости с Сыном Неба, получал возможность вновь вернуться на северные пастбища своих предков. Зачем Китаю потребовался этот возврат Хуханье на север ни для кого не являлось секретом: имперский кабинет Хань хотел увидеть на серебряном блюде в руках очередного вестника из степи - мертвую голову Чжичжи-шаньюя. Тучи над головой мятежного вождя северных хунну заметно сгущались. Военные обозы Хуханье уже тянулись на север, когда царь Кангюя собрал приближенных князей на совет. Отметив, что военно-политическое давление асов Усуни на Канпой превзошло все допустимые пределы, недальновидный кангюйский государь предложил радикальнейший план устранения Усуни как государства. Согласно этого плана предполагалось переселить орду Чжичжи-шаньюя на восточные земли Канпоя, а затем совокупными силами завоевать Усунь. После разгрома родственных асов, предлагалось заселить их земли хуннами Чжичжи, а его самого поставить владетелем Усуни!

B свете последующих событий приходится удивляться уже не тому, что этот откровенно бредовый план пришел в голову сиятельному владыке Канпоя (в конечном счете любой смертный имеет право на ошибку), а тому, что столь самоубийственная для Кангюя политика не только получила одобрение государственного совета, но и немедленно стала самым активным образом реализовываться.

Чжичжи-шаньюй, получив предложение канпойского государя о военном союзе, чрезвычайно обрадовался. Еще бы! Положение его орды в этот период стало буквально критическим: с юго-востока ее уже начали теснить рати Хуханье, а с северо-запада нависала Усунь, алчущая жестокой расплаты за прежние набеги хуннов. Военная обстановка вокруг северной орды хуннов была настолько угрожающей, что Чжичжи- шаньюй решил переселяться в Канпой немедленно - уже зимой 47-46 гг. до н. э., справедливо полагая, что весной спокойно покинуть Джунгарию ему уже не дадут. Следует отметить, что кангюйским аланам очень повезло, что переселение орды Чжичжи состоялось именно суровой зимой, в противном случае еще неизвестно, чем могла закончиться для Кангюя эта авантюра с переселением многотысячной озлобленной орды хуннов-отщепенцев. Путь, который должен был преодолеть CO своими людьми Чжичжи был очень долог и крайне тяжел: хуннам пришлось идти на реку Талас в обход земель Усуни - через хребет Тарбагатай, вдоль северного берега Балхаша и затем через суровую пустыню Бетпак-Дала. Следует вновь удивиться прекраснодушию кангюйского царя: он позаботился о хуннах словно о родном народе, направив навстречу орде Чжичжи своих старейшин с несколькими тысячами верблюдов, ослов и лошадей. Эти меры, возможно, спасли жизнь многих хуннов, ибо неожиданно ударил страшный мороз, повалил снег и завыла пурга. Непогода бушевала, вероятно, довольно долго, ибо огромное число соплеменников Чжичжи замерзло в голых равнинах Бетпак-Дала, так и не дождавшись теплых лучей весеннего солнца. B Канпой Чжичжи привел только 3 тысячи хуннских воинов. Разумеется, с такими силами о покорении державы асов нечего было идумать.

Кангюйский царь принял Чжичжи как дорогого гостя. Он дал изгнаннику в жены свою дочь, а сам, недолго думая, женился на его дочери, наивно веря, что женские узы позволят смирить врожденное вероломство этого дикого степного волка. И действительно, поначалу все пошло по заранее намеченному плану. Объединенная алано-хуннская рать обрушилась на Усунь и стала успешно теснить асов на восток - в сторону родного Алтая. B 42 г. до н. э. хуннам удалось даже временно захватить Чигу - столицу Усуньского царства.⁷² Однако впоследствии натиск алано-хуннской коалиции на Усунь резко ослаб, а сама она, по-видимому, очень скоро фактически распалась.

Причиной этого была непредсказуемость и необузданность Чжичжи-шаньюя. Без согласования с Канпоем он прошел огнем и мечом всю Ферганскую долину, оставляя после себя дымящиеся развалины домов и горы трупов.⁷³.Так, в глазах согдийцев, Канпой из справедливого сюзерена и мужественного защитника превратился в соучастника разбойничьей шайки. Для сохранения попавшей в его руки богатейшей добычи Чжичжи выстроил на реке Талас довольно мощную по местным меркам крепость. Она была окружена глубоким рвом, земляным валом и двойным частоколом со сторожевыми башнями. Очевидно, что хунны, не имеющие навыков фортификации, не могли самостоятельно построить столь сложное оборонительное сооружение и, несомненно, пользовались услугами сторонних инженеров. Эти специалисты были, по-видимому, выходцами с территории греко-римской ойкумены, поскольку детали фортификационных сооружений таласской крепости явно носят следы римского влияния. B состав гарнизона крепости было включено свыше ста пехотинцев, которых некоторые исследователи считают пленными римлянами, бывшими легионерами разгромленной парфянами армии Kpacca.⁷⁴ Если это мнение справедливо, тогда не остается никаких сомнений в том, что Чжичжи-шаньюй в обход своего сюзерена, канпойского царя, вступил в прямые контакты с Парфией. Парфянская империя всегда находилась в крайне враждебных отношениях с aco- юэчжийской коалицией, а впоследствии неоднократно жестко сталкивались с Кушанским царством и аланами Кангюя. Эта враждебность в конечном счете вызвала череду аланских вторжений на территорию самой Парфии, первое из которых приходится, по-видимому, на 72 г. н. э. Вероятно, контакт Чжичжи-шаньюя с парфянами действительно состоялся, причем сопровождался оказанием реальной военной помощи хуннскому изгнаннику в размере центурии римских солдат. Этот факт является убедительным доказательством, что хунны, поселившись на востоке Кангюя, очень скоро стали проводить собственную, причем враждебную своему бывшему союзнику политическую линию. He исключено, что Чжичжи вынашивал планы завоевания царства юэчжи, по крайней мере сведения о таких намерениях отражены в донесениях китайской разведки из Кангюя. Если это так, то союз с парфянами был крайне необходим этому хуннскому авантюристу, ибо Парфия могла сковать значительные силы юэчжийской армии на западе, в то время как конница Чжичжи нанесла бы мощный удар в сердце государства юэчжи с востока. Возможно, именно союз таласских хуннов с Парфией привел к решительному разрыву между Чжичжи и кангюйским царем. По-видимому, Канпой жестко потребовал от вероломного хунна четкого исполнения ранее принятых обязательств, но это привело лишь к взрыву патологической жестокости Чжичжи - он немедленно убил свою жену, канпойскую царевну, а вместе с ней несколько сот знатных канпойцев, причем их тела были изрублены на мелкие куски и брошены в реку.⁷⁵ Удивительно, но тем не менее факт — Канпой никак не отреагировал на чудовищное убийство своих знатных сограждан и царской дочери. He исключено, что в это время шла ожесточенная династийная смута в высших придворных сферах Битяня и на этом мрачном фоне кровавые события в далекой таласской крепости прошли почти незамеченными.

Если кангюйским аланам было не доЧжичжи-шаньюя, то это вовсе не означало, что о нем забыли китайцы. Надо полагать, что проблема ликвидации хуннского разбойничьего вертепа на реке Талас постоянно находилась в поле зрения китайского наместника Западного края. Впрочем, для решения этой проблемы необходимы были значительные военные силы, а также безоговорочная решимость их применить. Ho даже в этом случае, китайцы должны были предварительно заручиться благожелательным нейтралитетом Кангюя, ведь таласская крепость Чжичжи формально находилась на территории этого государства. Однако нейтралитет Кангюя оказался практически недостижим: когда вскоре после зверского убийства кангюйской царевны в Битянь прибыло китайское посольство, его вновь приняли враждебно и даже оскорбительно. Такая позиция официального Кангюя сковывала до поры до времени руки китайских наместников в Западном крае. Ситуация вкорне изменилась с прибытием сюда молодого офицера Чэнь Таня.

B армию Чэнь Тан попросился из тюрьмы, куда попал за какой-то незначительный проступок. B Китае того времени существовала разумная практика замены уголовных наказаний службой в армии на опасных границах. Получив в результате своего ходатайства

4

звание младшего офицера, Чэнь Тан был направлен в Западный край. Здесь умный и образованный чиновник, каким являлся Чэнь Тан на гражданской службе, был просто незаменим, и вскоре бывший уголовник стал руководителем канцелярии наместника края. Обрабатывая большие объемы входящей дипломатической информации, Чэнь Тан вскоре убедился, что Чжичжи-шаньюй остался в Таласе в столь же полной политической изоляции, в какой этот авантюрист некогда пребывал в родной Джунгарии. Вполне возможно, что молодому офицеру удалось установить надежный контакт с некоторыми влиятельными родами канпойских алан, по крайней мере с теми, чьи родственники погибли от руки таласского изверга. Утвердившись во мнении, что политическое положение Чжичжи-шаньюя в Канпое крайне шатко, Чэнь Тан стал всеми способами склонять наместника Гань Янь-шоу к военному походу на реку Талас. Наместник, будучи, видимо, по природе своей человеком нерешительным и, как всякий чиновник, очень опасавшимся за судьбу своего кресла, долго раздумывал, а затем неожиданно разболелся. Возможно, это был просто хитрый трюк старого служаки, который негласно дал Чэнь Тану все полномочия, а сам решил временно выйти из игры, чтобы посмотреть: а что же получится из затеи молодого офицера? He подозревая об этих кознях, Чэнь Тан подписал за наместника приказ о мобилизации и стал деятельно собирать войско. Когда армия, собранная из местных китайских ополченцев, была уже вполне готова к выступлению, наместник чего-то испугался и попытался дать задний ход. Мгновенно оценив, чем по китайским законам может грозить лично ему обвинение в самовольных действиях от имени наместника императора, Чэнь Тан выхватил меч и, взмахнув им над головой Гань Янь-шоу, прямо заявил тому, что для него обратной дороги уже нет. Возможно, что опытному знатоку властных лабиринтов столицы нужна была (в целях будущего рапорта по начальству) именно такая реакция своего подчиненного, ибо Гань Янь-шоу не только не позвал стражу, но сам, добровольно, присоединился к армии.

Желая максимально сохранить здоровье и силы своих солдат и при этом уменьшить бремя продовольственных реквизий, возлагаемое на местное население, китайские полководцы разделили свою армию на шесть отрядов. “... Они [Гань Янь-шоу и Чэнь Тан.

- Н.Л.] повели по разным направлениям шесть отрядов войск: три отряда, следовавшие по южной дороге, преодолели горы Цунлин и двигались через [владение] Давань, другие три отряда, находившиеся под командованием духу, выступили из владения Вэньсу и, двигаясь по северной дороге, вошли в город Чигу, затем, миновав зедиги усуней, достигли владения Канцзюй и подошли к пункту западнее озера Тяньчи”,

- так свидетельствует о маршруте движения китайской армии Цянь Хань шу.⁷⁶

Перевалив невысокие горы Айтау, служившие границей между Усунью и Канпоем, китайское войско подверглось первому нападению канпойской конницы. Канпойцам удалось захватить армейский обоз, но воспользоваться содержимым повозок они не смогли: китайцы настигли их, разбили и отобрали назад свое добро. Непонятно, как могли китайцы настичь в родных для канпойцев степях их конницу? He исключено, что свою весомую лепту в эту победу китайского оружия внесли асские всадники Усуни, вероятно давно жаждущие случая сполна расквитаться с Чжичжи.⁷⁷ Отбив свои повозки со снаряжением и продовольствием, китайские полководцы не стали преследовать ушедший на запад канпойский пограничный отряд. Более того, китайцы со всей настойчивостью продемонстрировали, что их врагами являются именно хунны Чжичжи, но никак не аланы Канпоя. Мирные дипломатические усилия китайцев были с пониманием, а быть может даже с радостью восприняты в канпойских пограничных гарнизонах, поскольку впредь на всем долгом пути к Таласской долине на китайское войско никто не нападал. Вообще, создается впечатление, что в этой войне канпойцы были заинтересованы не столько в скорейшем уходе китайской армии восвояси, сколько в безоговорном успехе их неожиданного рейда. B пользу такого предположения свидетельствует более чем странная тактика, которую избрал для своей защиты Чжичжи-шаньюй.

Нет сомнений в том, что хунны не были застигнуты врасплох. Более того, еще до подхода армии Чэнь Тана к долине реки Талас, Чжичжи направил в ставку китайского полководца своего посла с мирными предложениями, которые были отвергнуты. Следовательно, хуннский вождь имел необходимый резерв времени, чтобы, по крайней мере, вовремя отступить в степи. Чжичжи-шаньюй, как показал опыт его войны с асами Усуни, был блестящим тактиком маневренной войны, а все успехи его боевых походов были связаны именно с привычным для хуннов массированным использованием конницы. Логично было бы предположить, что и в грядущем столкновении с армией Чэнь Тана хуннский военачальник изберет ту же неоднократно доказавшую свою высокую эффективность военную тактику. Однако Чжичжи-шаньюй избрал нечто совершенно противоположное: он заперся в своей крепости и попытался отсидеться за ее стенами, тщетно надеясь, что китайцы не сумеют взломать воздвигнутые пленными римлянами оборонительные рубежи. Рассчитывать всерьез на успех своей обороны хуннам не приходилось: умение китайцев брать крепости, причем в фортификационном отношении гораздо более сложные, чем таласская крепостица, было хорошо продемонстрировано в ходе войны с Даванью за “небесных коней”. Значит, оборона Чжичжи в крепости была тактикой отчаяния - тактикой загнанного волка, окруженного со всех сторон стаей гончих псов. Хуннский военачальник без сомнения понимал, что его единственный реальный шанс на спасение - уход в степи, т. e. тактика навязывания китайцам маневренной войны, в которой хуннская конница имела бы необоримое преимущество над пехотой Чэнь Тана. Однако Чжичжи-шаньюй, природный кочевник и талантливый предводитель конницы, в степи не пошел, а предпочел запереться, подобно даваньскому ремесленнику, в стенах ненадежной крепостицы и ждать... Почему?

Только потому, что в степи его уже давно ждали канпойские конные сотни, с нетерпением жаждущие расплаты за гибель и позор своих соплеменников, убитых и разрубленных на куски одержимым хунном. Чжичжи было некуда отступать: его алчность, вероломство и политическое слабоумие превратили еще совсем недавно искренних друзей хуннов в их яростных и непримиримых врагов. Ha юге Чжичжи ожидали мечи ограбленных даваньцев, на западе и севере все степные дороги закрыли недремлющие караулы многотысячной канпойской конницы, а с востока двигалась прекрасно вооруженная китайская армия!.. Свободным для бегства оставалось только юго-восточное направление, но там высилась каменная громада Тянь-Шаня, любое из ущелий которого оказалось бы для хуннских всадников предательской западней...

Чэнь Тан предъявил Чжичжи жесткий ультиматум: либо немедленная капитуляция, а затем препровождение в Китай в цепях каторжника, либо штурм крепости, в ходе которого будут убиты все способные носить оружие. Чжичжи отказался идти в Китай в цепях, и штурм начался. Хуннский вождь попытался поднять боевой дух осажденных: над одной из башен крепости было вывешено пятицветное знамя, а все воины, умеющие сражаться в пешем строю, были брошены на вылазку. B число последних попали даже несчастные пленные римляне, которые построились в “черепаху” и попытались прикрыть ворота крепости.⁷⁶ Bce эти меры ни к чему не привели: китайские арбалетчики, создав специальное построение, обеспечивающее непрерывность стрельбы, очень быстро загнали атакующих обратно в крепость. Вылазка дорого стоила хуннам - все проходы к воротам оказались завалены грудами трупов. Бой арбалетов оказался очень эффективен: град тяжелых стрел буквально сметал защитников со стен и башен крепости. Вскоре сам Чжичжи-шаньюй был ранен и унесен во дворец. Вслед за ним стены крепости стали покидать и другие воины - началась паника. Крепость, возможно, была бы взята в тот же день, если бы не хуннские женщины, которые в отчаянии бросились на стены и своим порывом остановили бегущих. Пока шла сумятица в рядах обороняющихся, китайцы натаскали хвороста к подножью бревенчатого частокола и подожгли его. Пламя быстро охватило деревянные столбы и вскоре эта линия обороны хуннов бесславно рухнула. Китайцы немедленно сконцентрировали огонь арбалетов на угловых башнях крепости, и хунны, понеся огромные потери, вынуждены были оставить также и этот рубеж. K полуночи Чэнь Тан овладел всем внешнем обводом цитадели и вплотную подступил к последнему земляному валу.

Ночью какой-то конный отряд пытался напасть с тыла на китайский лагерь, но быстро ретировался под убийственным огнем арбалетов. Л.Н. Гумилев считает, что это была конница тех знатных кангюйцев, которые были заинтересованы в союзе с Чжичжи- шаньюем. Исследователь не приводит каких-либо фактов, подтверждающих это мнение.⁷⁸ Очень сомнительно, чтобы сколько-нибудь значительная часть канпойской элиты могла быть всерьез озадачена политическим выживанием хуннского отщепенца. Конечно, разбойничья орда Чжичжи-шаньюя могла рассматриваться как тайный субъект силы во время династийных смут и отчаянной междоусобной борьбы разных претендентов на кангюйский престол. Однако гласный союз с ним был просто немыслим, ибо мог вызвать серьезные осложнения в контактах буквально со всеми окружающими народами. Для Хуханье, верховного шаньюя хуннов, Чжичжи был самозванцем и раскольником, для китайского императора - клятвопреступником, посягнувшим на жизнь посла, для асов Усуни - непримиримым врагом, для канпойского царя - предателем и вероломным убийцей, для даваньцев Ферганской долины - насильником и грабителем, для юэчжей Кушанской державы - лукавым союзником Парфии. Удивительно, как, проживая в глухом углу Таласской долины, можно было умудриться стать врагом буквально всех окружающих стран, стать всеми ненавидимым и всеми гонимым. Теперь, окруженные со всех сторон китайской пехотой хунны Чжичжи-шаньюя пожинали кровавые плоды недальновидной и преступной политики своего вождя. Вероятно, именно их соплеменники, рассыпанные по степи летучими конными дозорами, соединившись ночью в единую лаву, пытались неожиданным дерзким ударом деблокировать крепость, но сил было мало, а стрельба арбалетчиков убийственно точна...

Всю ночь китайский лагерь бурлил как разрытый медведем муравейник: специально откомандированные батальоны солдат вырубали близлежащие рощи и заваливали стволами деревьев крепостной ров по всему периметру цитадели. Хунны, предчувствуя близкий конец, ближе к утру попытались вырваться из крепости. Однако китайцы, сомкнув заранее выставленные роты отборных пехотинцев, мощным контрударом загнали врага обратно в его логово. K рассвету с китайской стороны все было готово к штурму.

B предутреннем тумане неожиданно рявкнули боевые барабаны и раздался ритмичный заунывный звон цимбал: это китайцы пошли на приступ одновременно со всех сторон. Хунны сопротивлялись с яростью обреченных, однако авангард китайской пехоты, составленный из бритоголовых богатырей двухметрового роста, поднявшись в атаку как один человек, сумел разорвать кольцо обороны. Неистово размахивая огромными сверкающими мечами, китайские пехотинцы ринулись по узким улочкам крепости. Хунны не сдавались, но тут вспыхнул дворец шаньюя. Языки пламени словно подхлестнули энергию нападавших: бритоголовые гвардейцы в едином порыве устремились к дворцу, легко сметая все заслоны на своем пути. Сквозь дым и пламя они прорвались во внутренние покои, где на широкой парфянской тахте неподвижно лежал тяжелораненый шаньюй. Увидев китайцев, Чжичжи попытался вскочить на ноги, но силы изменили ему, и с искаженным от боли лицом он вновь бессильно упал на свое ложе. B отблеске пламени ярко вспыхнула сталь - и буйная голова Чжичжи покатилась как мяч по роскошному шелковому покрывалу, дрожа мускулами щек и закусывая окровавленными зубами толстый, вмиг посиневший язык...

Битва завершилась полной победой китайского оружия. Чэнь Тан пунктуально выполнил свое обещание: были обезглавлены жена Чжичжи-шаньюя, его старший сын и 1518 захваченных в плен хуннов. Около тысячи человек, добровольно сдавшихся в плен и не принимавших участия в обороне, получили пощаду, видимо, это была иноплеменная челядь хуннов, их пленники и рабы.

Совершив акт возмездия, китайская армия немедленно покинула территорию Кангюя. Инцидент, связанный с несанкционированным вторжением был исчерпан, а возможно даже послужил на пользу двусторонним отношением между Китаем и Канпоем. Добравшись до границ Срединной империи, Чэнь Тан и Гань Янь-шоу направили в императорский совет нарочного, который привез голову шаньюя Чжичжи и рапорт полководцев о военном рейде к реке Талас. Выслушав долгие споры растерявшихся сановников, император Юань-ди вынес свой вердикт: оба полководца были щедро награждены, а Чэнь Тан был отозван в столицу, где получил прощение за все свои прошлые прегрешения перед законом.

Ha рубеже новой эры военное могущество Кангюя и его политическое значение в среднеазиатском регионе продолжали неуклонно возрастать. Этому в немалой степени способствовало переселение в Канпой мятежного усуньского царевича Бихуаньчжи вместе с восьмидесятитысячной ордой соплеменников. Вскоре после этого переселения, B 3 г. н. э. Бихуаньчжи был убит в результате внезапного нападения отряда китайского наместника Сунь Гяня. Китайские летописи не содержат информации о дальнейшей судьбе орды несчастного царевича и можно с высокой степенью вероятности предполагать, что вся она или, по крайней мере, большая ее часть осталась на территории родственного асам Кангюя.⁷⁹ Конечно, усиление военно-политического потенциала Кангюя нельзя связывать только с переселением значительного числа асов из соседней Усуни. Ho эта массовая миграция безусловно способствовала резкому увеличению доли кочевых этносов в общей структуре народонаселения огромного канпойского царства, что могло отразиться на мобилизационных возможностях Кангюя только самым благотворным образом.

B “Хоу Хань шу” - следующей по хронологической лествице (после “Цянь Хань шу”) китайской династийной истории, повествующей о событиях 25-220 гг. н. э. и написанной историком Фань E только в V в. н. э., сведения о Канпое крайне скудны. Отдельные упоминания этого государства в тексте китайского источника свидетельствуют, по-видимому, о еще более возросшем его могуществе. Так, вытесняя с царского престола в Давани некоего Цяосайти, ставленника государя синьцзянского владения Хянь, канпойцы в середине I в. н. э. “несколько раз нападали на Давань”.⁸⁰ Чуть позже армия и дипломатия Канпоя активно участвует во всех важнейших событиях военной эпопеи 73-94 гг. н. э., связанной с покорением Западного края талантливым китайским полководцем Бань Чао. B 78 г. н. э. войска Кангюя входят в армию Бань Чао в качестве союзников. “Ныне Цзюйми, Согюй, Суле, Юэчжи, Усунь, Канпой, - писал Бань Чао в 80 г. китайскому императору, - вновь пожелали возвратиться к нам. Я решил объединить все их силы, чтобы разбить и уничтожить Гуйцзы, замирить дорогу, связывающую Китай с западом. Если мы захватим Гуйцзы, то в Западном крае непокорившихся [нам] останется не более одного процента”.⁸¹ Участие Канпоя в войне на стороне китайцев несомненно было ситуационным решением, связанным с временным усилением северной орды хунну в Западном крае, а особенно в регионе восточного Тянь-Шаня. Помогая китайцам, Канпой боролся не за усиление китайского военного присутствия в Синьцзяне, а против политического доминирования хуннов в регионе. Как только чаша геополитических весов стала заметно склоняться здесь в пользу Китая, так немедленно верховное руководство Кангюя совершило решительный поворот от союза с Бань Чао - к жесткой конфронтации с ним.

B 84 г. Бань Чао получил из Китая крайне необходимые ему свежие военные контингенты. Соединив эти силы с войсками владений Суле и Юйтянь, он выступил против мятежного княжества Согюй, восставшего против китайцев еще в конце 80 г. н. э. и до сих пор не склонившего своего знамени. Едва Бань Чао подошел к Согюю, как немедленно в его тылу восстал ван (царь) Чжун - государь княжества Суле, который действовал, по-видимому, в тесном взаимодействии с владетелем Сопоя. Осада Сопоя немедленно потеряла всякий смысл и, развернув свою армию, Бань Чао двинулся в карательный рейд против Суле. Ван Чжун не стал удерживать слабую в фортификационном отношении столицу княжества и заперся в крепости Уди, находившейся к западу от Суле. Осада Уди длилась свыше полугода и положение гарнизона ухудшалось день ото дня, но тут на помощь Чжуну неожиданно прибыл большой конный корпус из государства Канпой. Бань Чао, скрепя сердце, вынужден был снять осаду. Есть все основания полагать, что изменение позиции Кангюя произошло в результате прибытия новых контингентов китайских войск на помощь Бань Чао. Военная мощь Китая в регионе резко возросла, а это в свою очередь вызвало адекватные шаги политической элиты Канпоя, направленные на нейтрализацию боевого потенциала китайского экспедиционного корпуса.⁸² Только политическое посредничество государя мощной Кушанской империи, лично вмешавшегося в конфликт по просьбе Бань Чао, заставило отступить канпойские войска. B “Хоу Хань шу” в этой связи специально подчеркнуто, что Бань Чао обратился с просьбой о посредничестве к вану Юэчжи, поскольку недавно “Юэчжи породнились посредством брака с Кангюем”.*³ Это указание китайской летописи послужило основанием для вывода о подчинении Канпоя Кушанским царством, который чрезмерно поспешно, на мой взгляд,

84

сделали некоторые исследователи.

Тесные союзнические отношения между аланским Кангюем и державой кушан, которые в древности традиционно закреплялись институтом династических браков, имели давнюю историю, восходящую еще к событиям совместного асо-юэчжийского похода на завоевание Греко-Бактрии. Многоуровневые национальные, культурные и родовые связи, которые всегда поддерживали в отношениях между Кангюем и Кушаном союзническое status quo, позволяли двум крупнейшим (и сильнейшим!) державам Средней Азии проводить согласованную внешнеполитическую линию: например, по проблеме жесткого ограничения восточных притязаний Парфянской империи. Поэтому нет ничего удивительного (или свидетельствующего о подчинении одного субъекта среднеазиатской политики другому) в том, что Канпой вывел свои войска с территории Западного края, откликнувшись на просьбу государя кушан. Кстати, уже через три года, в 87 г. н. э. ничто не помешало Кангюю вновь выделить свои войска мятежному вану Чжуну для новой попытки реставрации его режима в Суле. Следует подчеркнуть, что вектора геополитического натиска Кушанской империи и Канпоя нигде не пересекались, а следовательно повода к взаимному неудовольствию государи этих держав не имели. Вся агрессия кушан, т. e. юэчжей, вобравших в себя асо-сакскую составляющую, была обращена на запад и юг. Они воевали с парфянами и саками Сакасены, завоевывали Северную Индию, распространяли свой протекторат на западную часть согдийских оазисов. B отличие от кушан, геополитические интересы вели канпойскую конницу на север и северо-запад - во владение Яньцай и страну Янь.

Династийная летопись “Хоу Хань шу” (“История Поздней Хань”) повествует:

“14. Янь. ВладениеЯнь лежит от Яньцай на север; состоит в зависимости от Кангюя, которому подать платит кожами зверьков мыминой породи.

15. Яньцай. Владение Япьцай переименовалось в Аланья [Или Алань-ляо, если следовать переводу Ю.А. Зуева - Н.Л.]; состоит в зависимости от Кангюя. Климат умеренный; много сосны, ракитника и ковьтя. Обычаи и одеяние народа сходны с кангіойскими”.^%і

Это сообщение “Хоу Хань шу” имеет чрезвычайную важность, поскольку впервые в китайском источнике встречается этноним “аланы” в том лексическом варианте, который хорошо известен античным авторам. A.C. Скрипкин, размышляя о причинах переименования Яньцай в Апанья, высказал предположение о завоевании владения Яньцай аланами в рамках проводимой Канпоем политики по освоению северных и северозападных территорий.⁸⁶ Справедливость такой точки зрения трудно подвергнуть сомнению, поскольку она в наибольшей степени использует имеющиеся в распоряжении исследователей нарративно-археологические материалы из Азии. Предположение некоторых ученых о тождественности Яньцай с аорсами и о “вызревании” алан внутри аорской конфедерации племен не смогли подтвердить лингвисты.⁸⁷ K тому же трудно, а вернее невозможно найти веские военно-политические мотивации, которые могли бы подвигнуть столь могущественную, по мнению некоторых исследователей, аорскую конфедерацию на отказ от собственного исконного этнического наименования.

B дополнениях из “Шофанбэйчэн” находим: ^tiCo времени Поздней Ханьской династии переменили имя на государство Аланьнаго”.⁸⁸ A.A. Цуциев, комментируя это разъяснение “Шофанбэйчэн”, пишет: “Новое название государства — Аланьнаго — без сомнения нужно понимать как “государство алан”, “Алания” (“го” по-китайски означает “страна, государство”)”.⁸⁹ Итак, принадлежность Яньцай аланам со времен Поздней Хань бесспорна. Ho на каком именно хронологическом рубеже произошла аннексия этого обширного владения и присоединение его к Канпою?

Для китайских придворных историков надежным источником информации о положении в Канпое могли стать парфянские посольства, которые Парфия, именуемая в китайских летописях - Аньси, неоднократно направляла в Китай вплоть до 101 г. н. э. Нельзя исключать также, что тщательный сбор сведений о сопредельных странах был произведен чиновником Гань Ином, специально направленным китайским наместником в Западном крае Бань Чао в Дацинь ^>им) в 97 г. н. э.⁹⁰ Таким образом, сведения китайских династийных историй устанавливают верхний хронологический предел аланского завоевания владения Яньцай - конец I в. н. э. Нижняя дата этого события лежит, вероятно, на рубеже начала новой эры, ибо уже в 35 г. н. э. аланы, по приглашению иберийского царя Фарасмана, прошли через Дарьяльское ущелье в Закавказье. Их целью был разгром парфянского экспедиционного корпуса в Армении, и с этой задачей суровые степные воины справились довольно легко. B специальной литературе вопрос об этнической принадлежности сарматских союзников Иберии в войне 35 г. н. э. долгое время считался весьма спорным, однако недавнее исследование C.M. Перевалова, видимо, ставит долгожданную точку в решении этой проблемы.⁹¹ Если точка зрения C.M. Перевалова верна, то тогда вполне очевидно, что аланы, одержавшие для иберийского царя столь необходимую ему победу над Парфией, могли иметь начальной, базовой точкой своего похода в Закавказье только территорию Яньцай.

Таким образом, с известной поправкой на возможную (впрочем очень небольшую) хронологическую погрешность можно утверждать, что по крайней мере к 35 г. н. э. аланы Кангюя раздвинули географические границы своего государства на максимально возможное для военно-политической карты того времени расстояние. Территория Кангюя, фактически превратившегося в кочевую империю, включала колоссальные пространства евразийских степей и полупустынь, общей протяженностью с востока на запад - более 2800 км, а с юга на север - более 1600 км. Ha востоке границы этой аланской империи проходили по хребту Тарбагатай, а на западе упирались в линию Кавказских гор. Ha севере кангюйские конные сотни переходили реку Тобол и поднимались на Зауральское плато, а на юге грозный топот аланских саурагов приводил в трепет земледельческое население согдийских оазисов. Очень приближенно (и скорее в сторону уменьшения действительной площади канпойского политического контроля) можно считать границы современного Казахстана - границами аланской империи Канпой в эпоху ее максимального военнополитического могущества в I-II вв. н. э.

Удержать незыблемыми рубежи столь великой державы в древности было очень непросто. Вдвойне непросто было справиться с неизбежным процессом самообособления - политической суверенизации крупных периферийных регионов, оказавшихся волею судеб ландшафтными резервуарами для наиболее энергетически мощной, пассионарной части молодого народа. Наиболее боеспособная - молодая, энергичная и дерзкая часть аланского народа методично уходила на запад в ватагах устремляющихся в далекие боевые рейды (балцы) степных удальцов, в кочевых ордах предприимчивых родовых старшин, привыкших к раздольным пастбищам и свободе действий. Ha востоке и юге все пастбища были уже давно поделены, а больших ратных дел не было вовсе (а значит не было и дорогой для степняка возможности с помощью одного лишь меча добьггь себе и богатство, и славу). Здесь границы Кангюйской империи упирались во владения столь же могучих держав: Усунь, держава хуннов, империя Хань, Кушанское царство. Ha севере степные просторы очень скоро переходили в лесостепь, а затем и в тайгу с ее сырым и нездоровым климатом, с нищим варварским населением, способным только сдирать шкуры с куниц и горностаев. Совершенно иные перспективы сулил Запад. Здесь были отменные, в некотором плане даже более изобильные, чем в сухих степях Азии, пастбища. Здесь шумели разноязыкие города, население которых было богато, изнеженно и робко. Здесь выращивали диковинные плоды и изготавливали из золота и серебра столь удивительные вещи, что от них невозможно было отвести взор. Наконец, здесь было о чей шелом зазубрить аланский отточенный меч. B этих условиях неизбежный процесс постоянного оттока наиболее пассионарной части аланского этноса на запад, т» e. на территорию бывшего владения Яньцай и прилегающие к нему земли, очень скоро привел к значительному оскудению пассионарного напряжения в этносоциальной системе центрального Канпоя. A этот фактор, обострив противоречия раннефеодальной эпохи, явился, в свою очередь, причиной неизбежного распада колоссальной аланской степной империи на ряд этнически родственных, но все же вполне суверенных государств.

Рассматривая события азиатской истории алан в очень смутную эпоху конца II - III вв. н. э., мы поневоле должны будем выйти за обозначенные в первой главе нашего исследования хронологические рамки: конец I века н. э. C методологической точки зрения такое решение тоже будет неверным, поскольку аланская история III века н. э. никак не может бьтгь соотнесена с эпохой раннего этногенеза, а по праву должна быть признана средним периодом национальной истории аланского этноса. Впрочем, мне легко отказаться от дальнейшего изложения событийной канвы аланской истории в Азии. Прежде всего потому, что подобная работа уже проделана (и при том на очень высоком научном уровне) российским исследователем T.A. Габуевым, обстоятельную книгу которого я настойчиво рекомендую для изучения.⁹² Мне остается лишь подчеркнуть то немногое, что я никак не могу принять в раннеаланской концепции уважаемого автора.