§ 1. Кангюй: этническая принадлежность и географическая локализация.
История кочевого государства Канпой имеет весьма важное значение для уяснения процессов этнических взаимодействий разных народов, населявших в древности среднеазиатский регион и западную часть Центральной Азии.
Необходимо отметить, что канпойская проблема в целом отличается большой сложностью, что неизбежно приводит исследователей к противоречивым мнениям не только по частным и малозначащим, но даже по основополагающим вопросам. Например, во многом остается открытым важнейший вопрос об этнической основе этого государства: среди ученых нет единого мнения - какой именно народ сделал возможным резкое усиление военно-политической мощи Канпоя на рубеже П-І вв. до н. э. Существует точка зрения, что Кангюй - это “государство саков Чача”.1 Есть мнение, отождествляющее канпойцев с сакарауками.2 Б.А. Литвинский считает, что основным этносом Канпоя были “саки, которые за Согдом”, а последние в ряде источников именовались сакарауками.3 AA Цуциев и T.A. Габуев видят в канпойцах алан, образовавшихся как единый этнос в результате слияния разных ираноязычных племен.4 Б.И. Вайнберг, сомневаясь в справедливости такого вывода, в своей недавней капитальной монографии указывает, что название “Кангюй” в китайских источниках восходит к некоему топониму, а в составе этого владения было много племен с различными этническими наименованиями, среди которых значительный вес имели ариаки Восточного Приаралья.3Столь широкий разброс мнений предопределяет, к сожалению, безрезультатность их детального сопоставления, что в значительной мере подтверждается попытками разных исследователей провести подобный анализ.6 Только непосредственное изучение сведений древних китайских источников (главной информационной базы канпойской проблемы) может дать ясное представление как об этнической основе государства Кангюй, так и о его географической локализации.
Разумеется, сказанное не исключает, а скорее предполагает необходимость аналитического сопоставления разных точек зрения исследователей по конкретным аспектам канпойской проблемы в тех случаях, когда информация китайских летописей фрагментарна, либо отсутствует вовсе.Первые исторические сведения о Канпое изложены Сыма Цянем в главе 123 “Ши цзи” (“Исторические записки”) - “Повествование о Давань”. Сведения эти получены от
Чжан Цяня - ханьского эмиссара в страны Средней Азии, вернувшегося в 126 г. до н. э. в Китай после тринадцатилетней миссии к народу юэчжи, который император У-ди хотел привлечь к широкомасштабной военной операции против хунну. После возвращения на родину Чжан Цянь возглавил, по-видимому, западный департамент китайского внешнеполитического ведомства и в 119 г. до н. э. отправился с большой дипломатической миссией к асам Усуни. Оттуда он разослал китайские посольства в Давань, Канпой, Большое Юэчжи, Дася, Аньси, Шэньду, Юйтянь и Юйми. Через несколько лет Чжан Цянь благополучно вернулся из Усуни в Китай с ответным посольством асов ^суней), а еще через два года возвратились послы из дальних западных стран с “их людьми”. По сообщению Сыма Цяня, император У-ди посылал в год по пять-десять посольств в дальние страны Запада, которые дошли вплоть до Лигань, т. e. до Рима.7 Несомненно, что при столь интенсивных дипломатических контактах имперский кабинет Хань получал о западных странах вполне достоверную и надежную информацию. Вся она была обобщена придворным историком Сыма Цянем в своде “Ши цзи”. Поскольку нас в почти равной мере интересует информация об Усуни, Кангюе и владении Яньцай (ниже будет показано, что все эти владения находились под военно-политическим управлением асов-аланов), привожу текст “Ши цзи”, содержащий указания к географической локализации этих территорий.
iiYcyiib лежит почти в 2000 ли от Давани на северо-восток. Это кочевое владение, коего жители переходят за скотом с места на место. B основных чертах сходствуют с дгуннами.
Усунь имеет несколько десятков тысяч войска, отважного в сражениях. Усуньцы прежде бьиги под зависимостью хуннов, но когда усилились, то собрали своих вассалов и отказались от поездок в Opdy хуннов.Кангюй лежит почти в 2000 ли от Давани на северо-запад. Это кочевое владение; в основных чертах совершенно сходствует с юэчжи; имеет до 90000 войска. Кангюй смежен сДаванью, и по малосилию своему признает над собой на юге власть юэчжи, на востоке власть хуннов.
Яньцай лежит почти в 2000 ли от Кангюя на северо-запад. И это кочевое владение; в основных чертах совершенно сходствует с Кангюем. Войска более 100000. Лежит при большом озере, которое не имеет высоких берегов. Это есть северное
99 8
море.
Месторасположение Усуни на рубеже П-І вв. до н. э. не вызывает разноголосицы мнений исследователей. Усунь располагалась в Семиречье, где близ реки Или находилась ее столица - город Чигу. (Следует вновь отметить, что все имена собственные в данном
разделе нашего исследования даются по китайским источникам. Специфика китайского языка, в частности - очень своеобразное фонетическое оформление иностранных слов, имеющее в большинстве случаев очень мало общего с оригиналом, создает немалые, а часто и неразрешимые затруднения в отождествлении китайских имен и названий с их латинскими, греческими или иранскими аналогами. B этом смысле указания античных источников по ираноязычной топонимике и этнонимике имеют значительно большую ценность, ввиду определенной близости иранских и европейских языков. Последнее обстоятельство позволило A.H. Бернштаму прийти к справедливому выводу о этническом тождестве китайских “усуней” и античных “асов (асианов)”.9 Центральноазиатский аспект асской истории Усуни будет подобно рассмотрен в следующем разделе настоящего исследования). .
Приведенный выше текст “Ши цзи” позволяет в отношении Канпоя прийти к нескольким важным заключениям.
1. Этнос, который осуществлял в конце II в. до н. э. государственное управление в Канпое, несомненно имел кочевой быт.
Канпой — “кочевое владение” — прямо указывает “Ши цзи”.2. Канпойский этнос имел довольно внушительные военные силы (до 90 тыс. лучников), но при этом значительно более низкий военно-политический вес, нежели государство юэчжей, империя хуннов и княжество асов Усунь. Факт формирования кангюйского войска преимущественно из лучников доказывает китайское выражение “кхун-сянь-чже”, употребленное в “Ши цзи”, которое Н.Я. Бичурин переводит как “натягивающий, или могущий натягивать лук”. Гораздо чаще, прежде всего в тех случаях, когда нужно было обозначить хорошо организованный, строевой порядок формирования войска, китайцы употребляли другой термин - “шэнбин”.10 Военная слабость Канпоя, кроме прямого указания “Ши цзи” на его “малосилие”, доказывается простым сопоставлением: асы Усуни были сильнее юэчжи, но слабее хуннов, однако имея значительно меньшее по численности войско, нежели канпойцы, асы дерзко бросили вызов хунну, сложив с себя и своих вассалов все даннические обязательства. Канпой же, обладая многочисленным, но в духовном отношении, вероятно, довольно слабым войском, не мог решиться на подобный шаг, несмотря на то, что его столица находилась от границ империи хуннов на значительно большем удалении, чем Чигу - столица усуньских асов.
3. Канпой признавал свою зависимость от кочевой орды юэчжи, которая около 130 г. до н. э. окончательно сломила сопротивление Греко-Бактрии. Юэчжи располагали армией от 100 до 200 тысяч воинов, но это войско, как было показано в предыдущей главе, состояло из асов, собственно юэчжи и сакских племен сакарауков (светлых саков), присоединившихся к асо-юэчжийскому войску в процессе его движения к границам Бактрии. Подчеркнутое дистанцирование Канпоя от юэчжи хорошо просматривается в контексте исторических сведений “Ши-цзи” и, вероятно, свидетельствует O том, что B хронологическом промежутке между 130 и 115 гт. до н. э. канпойский этнос значительно отличался в национальном аспекте от асов, юэчжи и сакарауков.
4. B тексте “Ши цзи” расстояния до Усуни и Канпоя указываются от Давани, что доказывает существование между этими владениями регулярного, почтового и торгового сообщения.
B пользу такого вывода свидетельствует и факт препровождения Чжан Цяня из Давани в Канпой “по почте” в ходе исполнения этим китайским эмиссаром своей посольской миссии. Поскольку в дальнейшем путь Чжан Цяня из Канпоя привел его непосредственно во владения юэчжи, можно предположить, что владения кочевого канпойского государства отличались весьма большими размерами, ибо на востоке Канпой граничил с Усунью и хуннами, на юго-востоке с Даванью ^Соканд, Ферганская долина), а на юге с территорией бывшей Греко-Бактрии, оккупированной юэчжи.Итак, главные кочевья Канпоя и столица этого владения располагались к северу от новых территорий юэчжи. Ho где именно? Этот далеко непраздный вопрос тем более важен, поскольку от ответа на него прямо зависит решение другой, весьма значимой проблемы: как Канпой мог оказаться в зависимости от юэчжи, если последние двигались к границам Греко-Бактрии с востока, вдоль предгорий Тянь-Шаня и Памира, а значит обходили границы канпойского государства по периферии - с юга и юго-востока?
Существует несколько научных гипотез, довольно аргументированно обозначающих расположение Канпоя на географической карте. Условно эти гипотезы могут быть названы северной, хорезмийской и яксартской версиями географической локализации Кангюя.
Авторство “северной” версии принадлежитГ.Е. Грумм-Гржимайло и Л.Н. Гумилеву, которые усматривали территориальную сердцевину Кангюя в холмистой степи Восточного Казахстана, между озером Балхаш и Иртышом. От Средней Азии Канпой отделяли бесплодная степь Бетпак-Дала и пески Мойынкум. Ha востоке границы канпойского государства примыкали к хребту Тарбагатай, а на западе смыкались с территорией владения Лньцай, которое исследователи отождествляли с аланами. “На китайских картах Западного края, — отмечал Л.Н. Гумилев, — указаны границы Канпоя: восточная — у озера Алаколь, южная - у хребгов Киргизского Алатау (причем по историческим сведениям Таласская долина была окраиной Канпоя), западная - у реки Сарысу, а северо-западная у озера Тенгиз, где Канпой граничил с Уи-бэй-го — Северным Уи, в названии которого нетрудно усмотреть этноним угры”.11 Необходимо отметить, что локализация Канпоя на север от Балхаша учитывает только одну, хотя и весьма важную характеристику этого владения, отмеченную в китайских источниках - кочевой характер хозяйства и культуры.
При этом целый ряд точных географических указаний “Ши цзи” предан забвению: не учтено географическое направление от Давани; положение Канпоя по отношению к государству юэчжи; совершенно в ином секторе географического горизонта оказывается Усунь. Мнение Л.Н. Гумилева о том, что только такая локализация Канпоя может объяснить соседство этой страны с хуннами, основано на неточном истолковании сведений китайских источников, поскольку ни в “Ши цзи”, ни в более поздних летописях нет прямых указаний на наличие общей границы Кангюя с империей хуннов.12 Вместе с тем, трудно согласиться с утверждением Б.И. Вайнберг, считающей, что вплоть до 127 г. до н. э. власть хуннов простиралась на княжество Усунь, а следовательно, именно из Усуни распространяли хунны свой военно-политический протекторат на Канпой.13 Такая точка зрения прямо противоречит тексту “Ши цзи”, где указано, что ипо смерти шаньюя, Гуньмо [усуньский князь - Н.Л.] со своим народом отделился и отказался от поездок в орду хуннов9*}4 Можно задавать вопрос: какого именно хуннского шаньюя имел ввиду Сыма Цянь ^Іодэ или его сына Лаошаня), но в любом случае бесспорно, что асы Усуни прервали свою данническую зависимость от хуннов не позднее 161 г. до н. э. (год смерти Лаошань- шаньюя). Столь же бесспорно, что Канпой имел небольшой отрезок общей границы с империей хунну в самом удаленном восточном углу своих владений — по северным склонам хребта Тарбагатай, верхнему течению Иртыша и в районе Джунгаро-Иртышского коридора.“Хорезмийская” версия локализации Кангюя обоснована в ряде работ выдающегося советского археолога С.П. Толстова. Исследователь пришел к выводу, что под китайским названием Канпой, тождественным с Кангхой Авесты, следует понимать амударьинские владения Хорезма. Термин “Кангха”, от которого происходит узбекское и таджикское “кан” - канал, связан с иранской (и общеиндоевропейской) основой “кан”. Следовательно, слово “Канпой”, по мнению С.П. Толстова, может быть переведено как “страна арыков” или “страна протоков”, дельта. Топонимика Средней Азии знает несколько географических наименований, производных от “кан - канг”. ДельтаГильменда в Сеистане носит название Миян-и-Канг; на юго-западе Хорезма крайний к югу проток Саракамышской древней дельты Амударьи имеет название Канга-дарьи, а смежная с ним возвышенность зовется Канга-гыра. Исследователь отмечает, что топоним “Хорезм” первоначально обозначал только верхнюю часть дельты Амударьи, в то время как под именем “Кангха” понималась вся обширная дельта этой реки, в древности возможно сливавшейся в общую систему с дельтой Сырдарьи (Яксарта). Однако именно Хорезм в древности являлся и географическим, и политическим центром Кангхи, так как был наиболее развитой и могущественной областью дельты.13
Аргументы С.П. Толстова в пользу “хорезмийской” версии локализации Канпоя, которые исследователь тщательно увязал с рядом археологических открытий в Средней Азии, разнообразны, взаимно выверены и убедительны. Несмотря на критику его работ со стороны оппонентов16, С.П. Толстов остался единственным исследователем, сумевшим комплексно и непротиворечиво объяснить феномен абсолютной неосведомленности античных авторов о существовании в среднеазиатском регионе огромного и мощного государства с названием “Кангюй”. Этот феномен необъясним (вне рамок концепции С.П. Толстова) хотя бы уже потому, что античные источники вообще демонстрируют хорошую осведомленность как о политических событиях в Средней Азии (завоевание Греко-Бактрии иранскими кочевниками), так и об этногеографии этого региона. Вместе с тем, “хорезмийская” гипотеза имеет ряд слабых мест. Например, локализация государственного центра Кангюя непосредственно в Хорезме вступает в явное противоречие со сведениями китайских древних источников. B этом случае Кангюй оказывается не к северу от новых территорий юэчжи, но к северо-западу, а самое главное - характер хозяйства и культуры древних хорезмийцев, довольно хорошо известный ныне по многолетним исследованиям Хорезмийской экспедиции, никак не дает оснований к определению Канпоя как “кочевого владения”. Впрочем, нужно отметить, что не существует, по-видимому, никаких сколько-нибудь веских историко-археологических материалов, которые бы исключали возможность включения Хорезма на рубеже П-І вв. до н. э., а возможно и ранее, в состав Кангюйской державы на правах приграничного вассального земледельческо-ремесленного владения, которое имело значительный собственный политический вес.
Пытаясь преодолеть отмеченные выше противоречия, некоторые исследователи независимо друг от друга выдвинули третью гипотезу локализации Кангюя, обобщенную версию которой можно назвать “яксартской”. Согласно этой гипотезе, граница основной территории Кангюя проходила на востоке между рекой Талас и низовьями реки Чу, охватывала на юге Ташкентский оазис и упиралась в низовья Сырдарьи - на севере.17 Таким образом, размеры Канпойского государства ограничиваются по существу территориями, прилегающими с обеих берегов к Сырдарье (Яксарту), что вряд ли соответствует той военной мощи и политическому влиянию, которые имел в древности, согласно китайским летописям, Канпой.
Взаимные противоречия всех трех вышеперечисленных версий географического положения Канпоя имеют, на мой взгляд, в значительной мере искусственный характер. Действительно, вряд ли можно сомневаться в том, что границы Канпойского государства в разные исторические периоды подвергались определенным, а подчас весьма значительным изменениям. Первоначально, т. e. до появления в восточноказахстанских степях юэчжийских и асских кочевых орд, Канпой являлся обширным кочевым союзом - объединением сакских племен. Этот союз имел некоторые присущие примитивному государству политические механизмы и социальные функции, которые вряд ли отличались большой сложностью. Территория этого сакского Канпоя простиралась от ДжунгароИртышского коридора и хребта Тарбагатай - на востоке, до нижнего течения Сырдарьи - на западе. Северные границы этого сакского союза вряд ли поднимались в широтном отношении выше озера Тенгиз, а южные - следовали линии предгорий горных систем Тянь-Шаня и Памира. Частью канпойского союза без сомнения являлось Семиречье, населенное, согласно китайским летописям, народом “сэ”. B первой половине II в. до н. э. юэчжи, прошедшие южными Джунгарскими воротами в бассейн реки Или, разгромили народ “сэ”, продемонстрировав Канпою свой военный потенциал. Этой убедительной победы оказалось достаточно, чтобы канпойский союз счел за благо признать свою зависимость от воинственных пришельцев, тем более, что эта зависимость носила скорее декларативный характер, ибо очень скоро (не позже 165 г. до н. э., а возможно и ранее) юэчжи были разгромлены в Семиречье асским войском под командованием молодого князя Алдара (Лйецзяоми), воспитанника Модэ-шаньюя. Вслед за этим событием, опережая возможный совместный поход хуннов и асов Усуни против них, канпойцы вынуждены были признать над собой военно-политический протекторат хуннов и асов — их западных союзников. Когда асский владетель Усуни - князь Алдар прервал свой вассалитет по отношению к империи хуннов (что произошло не позднее 161 г. до н. э., когда умер сын Модэ, Лаошань-шаньюй), канпойцы, вероятно, также перестали признавать свою зависимость от Усуни. При этом они сохранили, скорее всего декларативно, нежели фактически, свой статус вассала в отношении могущественной державы хунну. Это промежуточное положение зафиксировал Чжан Цянь во время своей длительной посольской миссии к юэчжи в 138-126 гг. до н. э., а историк Сыма Цянь добросовестно отразил полученную информацию на страницах “Исторических записок” (“Ши цзи”). Можно предположить, что асы Усуни в начале борьбы за освобождение от хуннского протектората были весьма довольны мирным нейтралитетом сакского Канпоя. Если бы канпойцы избрали более агрессивную стратегию, то воинам князя Алдара пришлось бы не только отбивать атаки хуннов с востока, но и выставлять значительные войсковые заслоны с запада, со стороны гор Айтау - ведь именно сюда, в их глубокий тыл могла нанести наиболее чувствительный удар союзная хуннам канпойская конница. Однако саки Канпоя прилежно усвоили былые боевые уроки юэчжи и асов, а потому предпочли спокойствие нейтралитета непредсказуемому результату активных боевых действий. Тем самым сакские вожди Кангюя собственноручно подписали приговор своему политическому владычеству над обширными пространствами к северу и западу от Балхаша. Мне представляется вполне допустимой следующая реконструкция дальнейших политических событий на территории Кангюя.
Как только асы Усуни окончательно укрепили хуннов в мысли о бесперспективности военного принуждения усуньского княжества к дальнейшим выплатам дани, так немедленно прекрасно подготовленная конница асов (“отважная в сражениях” - как отмечает китайская летопись) нанесла сокрушительный удар в кангюйские степи к западу от Балхаша. Их целью была столица Кангюя - город Битянь, располагавшийся, вероятно, в районе нынешнего города Кзыл-Орда. Захватив Битянь, асы утвердили на престоле Кангюя собственную правящую династию и, развернув свою армию фронтом на юг, атаковали зависимые от сакского Кангюя оазисы Самарканда и Бухары. Одновременно с этим (или чуть позднее - уже после захвата Согда) объединенное асо-сакское войско двинулось в военный поход на Хорезм и, успешно захватив низовья Амударьи, вышло к восточной оконечности плато Устюрта. Именно с эпохи асского завоевания оазисов Самарканда, Бухары и городов Хорезма начинается хронологический отсчет властвования кочевнических по своему происхождению династий этих среднеазиатских владений.
Существуют ли историко-археологические свидетельства, которые могут быть привлечены в качестве фактологической базы выдвинутой гипотезы? Да, такие указания существуют.
Ha монетах самаркандского чекана, кроме традиционной тамги местных владетелей помещается трехконечный знак, происхождение которого из Кангюя подтверждается изображениями на керамике памятников Ташкентского оазиса и его сочетанием с другими кангюйскими символами (с тамгой в виде свастики и с короной в виде двугорбого лежащего верблюда) на монетах Хорезма конца III в. н. э. [Вайнберг. 1999. С. 274].
Как отмечает Б.И. Вайнберг, наименование “Канг - Кангха” исторически вполне могло принадлежать не верховьям дельты Амударьи, а обширной дельтовой области в нижнем течении Сырдарьи, охватывающей дельту рек Чу и Сарысу при их впадении в Сырдарью (Яксарт). Ныне эти реки заканчивают свою жизнь в солончаковых болотах западной части пустыни Бетпак-Дала, но в древности они впадали в Яксарт между нынешними населенными пунктами Кзыл-Орда и Чиили. B месте своего слияния с Яксартом реки Чу и Сарысу образовывали обширное озеро Ворукаша, окруженное системой приречных каналов, часть из которых, ближайшая к Сырдарье, функционирует и по сей день.18
Археологические исследования низовьев Сырдарьи также во многом свидетельствуют в пользу предположения о значительных перемещениях в этом регионе BO II в. до н. э. генетически чужеродных друг другу этносов. Здесь в период IV-II вв. до н. э. известны памятники чирикрабатской культуры, создавшей крупные торгово-ремесленные центры - крепости Чирик-рабат и Бабиш-мулла. Чирикрабатская культура отличалась оседлостью и развитым земледелием, на что указывает сложность местной архитектуры и высокий уровень гончарной керамики.19 Однако во II веке до н. э. (скорее всего — во второй половине столетия) население чирикрабатской культуры вынуждено было покинуть этот район дельты. Почему? Предположение, что это произошло по причине усыхания русел оросительных каналов в зоне этой культуры звучит неубедительно.20 Водный режим низовьев Сырдарьи в историческом аспекте всегда отличался большой стабильностью — по причине особо благоприятного гидрологического режима верховий этой реки, собирающей воду как с горной системы Тянь-Шаня, так и с Памиро-Алтая. Как представляется, уход населения Чирик-рабата не был следствием усыхания русел каналов, а наоборот — усыхание русел явилось следствием прекращения очистных работ на каналах, которые стало попросту некому проводить: земледельческое население вынуждено было покинуть привычные обжитые места под угрозой насилия со стороны вторгшихся орд неведомых ранее кочевников. И действительно, во второй половине I тыс. до н. э., почти синхронно C исчезновением памятников чирикрабатской культуры, в низовьях Сырдарьи появляются комплексы весьма самобытной, сугубо кочевой джетыасарской культуры, которую некоторые исследователи прямо отождествляют с культурой ранних алан.21 Судя по исследованным археологическим комплексам это была культура, сформированная длительным военным временем: вокруг джетыасарских городищ не было открытых поселений, вся жизнь была сосредоточена в укреплениях. Здесь важно вспомнить былую ремарку Б.А. Литвинского к переводу H Я. Бичурина о владении Яньцай. Исследователь, сославшись на работу К. Сиратори, указал, что в переводе Н.Я. Бичурина отсутствует фраза tiUapod живет внутри глиняньис стенп, из чего был сделан слишком поспешный вывод о
^ ·
развитой оседлости на территориях Яньцай и Канпоя. Ю.А. Зуев уточнил перевод китайского текста и пришел к выводу, что указанная фраза должна звучать так: iiHapod живет за земляными [крепостными] стенами [кит. цзюй ди чэн] и зависит от Кангюя**. Исследователь специально подчеркнул, что выражение “за земляными стенами** может относиться “лишь к крепостному валу или стене вокруг ставки властителя, а не к характеристике жилищ населения страны”.23 Нет сомнения, что земляные крепостные укрепления как на территории Кангюя, так и во владении Яньцай принадлежат к единому кругу джетыасарской археологической культуры.
Джетыасарские городища были окружены огромными курганными могильниками (вспомним курганные захоронения IV-III вв. до н. э. на Алтае!), в которых обнаружено два вида захоронений - в грунтовых могилах и специальных склепах. Погребальные сооружения под насыпью окружали неглубокие рвы (или специально отсыпанные земляные круги?) с перемычкой в южном секторе. Могильные ямы ориентировались меридионально, в их восточной стенке зачастую были небольшие ниши, где помещалась заупокойная пища погребенного (часть туши барана или быка) и часть ритуальных сосудов. B состав погребального инвентаря обязательно входили специальные “кухонные” горшки, кувшины, кружка или чаша. Часть этих сосудов ставилась в ногах погребенного. B могилах воинов обычно встречались нож, кинжал, иногда лук и стрелы. B женских погребениях — зеркала, бусы и браслеты. Склепы джетыасарских курганов, вероятно из-за отсутствия пригодного строевого леса, складывались из прямоугольного сырцового кирпича и перекрывались обычными или ложными сводами. Внутреннее помещение склепа имело прямоугольную форму, а здешний инвентарь был, несомненно, богаче, чем в ямах, но все склепы были ограблены еще в древности. B некоторых из них уцелели остатки одежды, богато украшенной металлическими бляшками и нашивками из позолоченной (завернутой в золотую фольгу?) кожи, а также украшения из золота, серебра и бронзы. Стилистическое единство джетыасарских памятников с аланскими и алтайскими (пазырыкского круга) комплексами, на мой взгляд, вполне очевидно.24
Обширный материал по кочевническим тамгам из Цаган-гола (горы Монгольского Алтая), изученный Б.И. Вайнберг и Э.А. Новгородовой, привел исследователей к выводу о наличии единых генетических корней у иранских кочевников Юго-Западной Монголии, Средней Азии и Северного Причерноморья. “В материалах из Юго-Западной Монголии, - отмечают авторы, - мы, бесспорно, имеем тамги той же группы, что представлены на монетах Хорезма и Согда, об этом говорит как наличие полностью тождественных знаков, так и ряда знаков, близких тем, что известны среди среднеазиатских и сарматских памятников. Кроме того, в цагангольских материалах есть знаки явно того же круга, которые можно рассматривать как производные от более простых тамг этой группы. ... Отмеченное выше сходство тамг Юго-Западной Монголии, Средней Азии и Северного Причерноморья вряд ли можно признать случайным, оно, несомненно, отражает родство племен (родов), их оставивших, а также, вероятно, и путь их расселения (передвижения)”. Несколько ниже Б.И. Вайнберг и Э.А. Новгородова подчеркивают, что анализ тамг на монетах II-I вв. до н. э. правящих династий Хорезма, Бухары и Самарканда позволяет сделать вполне определенный вывод о их теснейшей генетической связи именно с северной, сарматской волной кочевников, пришедших в эти регионы в эпоху падения Г реко-Бактрии.25
Расчет расстояний от Давани (столица - город Эрши, находившийся в древности в районе Коканда) до Усуни и Кангюя свидетельствует в пользу предположения о тождестве древнего канпойского Битяня с районом нынешнего пункта Кзыл-Орда. Для правильного представления о методике расчетов географических расстояний в соответствии с указаниями китайских источников, нужно отметить, что китайская историкодипломатическая традиция предписывала указывать в документах расстояния между государствами как расстояния между столицами поименованных государств или же как протяженность пути между ставками суверенных государей (если речь шла о кочевых владениях). Длина пути всегда указывалась в китайской мере пространства - “ли”. Размер “ли” менялся от эпохи к эпохе. B рассматриваемое нами время династии Хань 1 ли равнялась 414 м (т. e. 1 км равен в ханьской мере приблизительно 2,5 ли). B эпоху Ранней Вэй 1 км равнялся 2 ли (1 ли равен 500 м), а в эпоху Тан в 1 км умещалось только 1,9 ли (1 ли равнялся 531 м).26 B соответствии с указанным ханьским стандартом измерения расстояний - путь в 2000 ли на северо-восток от Давани (Эрши — Коканд) действительно приводит в Семиречье: либо на берега p. Или (чуть западнее нынешнего города Панфилов), либо в верховья реки Каратал в западных отрогах Джунгарского Алатау (район казахстанского города Талды-Курган). Где-то в этих местах размещалась ставка асского князя Усуни - городок Чигу. Расстояние по стрелке компаса на северо-запад в 2000 ли (приблизительно 800 км) дает локализацию канпойской столицы Битянь в районе нынешнего населенного пункта Джусалы, расположенного на 140 км ниже города Кзыл- Орда по течению Сырдарьи. Однако учитывая несомненный факт, что движение в древности осуществлялось по торговым караванным трактам, которые никак не могли быть прямолинейными (тем более, что путь к низовьям Сырдарьи из Эрши — Коканда лежал через Чусткий перевал Чаткальского хребта), необходимо допускать возможность погрешности в 100-200 км в сторону увеличения фактического (ландшафтного) пути в сравнении с линейным (картографическим). Ha необходимость вводить 30% поправку на ханьское дорожное расстояние в гористой местности (и двадцатипроцентную в равнинной) по сравнению с современным трактовым расстоянием указывает Л.А. Боровкова в своем специальном исследовании, посвященном воссозданию древней историко-географической
пч
карты Синьцзяна и Средней Азии. Несмотря на ряд интересных и ценных выводов этого труда, с некоторыми отождествлениями конкретных владений и городов древности, предложенными Л.А. Боровковой, невозможно согласиться. Например, исследователь отождествляет кангюйскую столицу, город Битянь с районом казахстанского города Джамбул, расположенного на p. Талас в месте стыка восточных склонов хребта Каратау с западными отрогами Киргизского хребта. Первое обстоятельство, которое указывает на несоответствие местоположения Джамбула историческому Битяню, касается рельефа местности. Джамбул расположен в межгорной теснине на каменистом горном субстрате, в котором немыслимо рытье каких-либо каналов, особенно с учетом примитивной ирригационной технологии в древности. Следовательно, к району Джамбула неприменим древний иранский термин “Канг - Кангха”. Этим, однако, список противоречий “джамбульской” версии Битяня указаниям древних китайских источников далеко не исчерпывается.
Джамбул расположен от Эрши (Коканда) не на северо-запад, как указано направление на Битянь в “Ши цзи”, а почти строго на север. Линейное (картографическое) расстояние от Коканда до Джамбула составляет 280 км, что в переводе в китайскую меру пути составляет не 2000 ли (расстояние от Давани до Кангюя по “Ши цзи”), а всего 676 ли. Если ввести в линейное расстояние от Коканда до Джамбула указанную Л.А. Боровковой 30% поправку, то окажется, что и в этом случае расстояние между Даванью и “джамбульским” Битянем не превысит 879 ли. И, наконец, самое существенное. Известно, что Чжан Цянь во время своей посольской миссии к юэчжи был препровожден из Давани “по почте” не к этим завоевателям Греко-Бактрии, а вначале в Канпой. B “Ши цзи” читаем: “Даваньский владетель давно слышал о богатствах Дома Хань, и желал открыть сообщение с ним, но не мог. Увидев Чжан Цяня, он обрадовался, и спросил: каким образом можно ему достигнуть своего желания? Чжан Цянь сказал на это: “будучи отправлен к Юэчжи посланником от Дома Хань, я был задержан хуннами, и ныне бежал от них; прикажи, государь, проводникам проводить меня; и если я сверх чаяния возвращусь в отечество, то Дом Хань пошлет тебе несметное количество даров”. Даваньский владетель поверил ему, и приказал проводникам по почте проводить его в
Кангюй, а из Кангюя они были препровождены к Большому Юэчжи’\28 Таким образом, можно констатировать, что, по мнению даваньского государя (который, отметим, был очень заинтересован в установлении прочных торговых контактов с Китаем), из Канпоя было достаточно просто добраться до владений юэчжи, а следовательно юэчжи располагались ближе к Кангюю, чем к Давани. Ниже в тексте “Ши цзи” отмечено: “Большой Юэчжи лежит почти в 3000 ли от Давани на запад, от реки Гуйшуй на север. Om него на юг лежит Дахя, на запад Аньси, на север Кангюй. Также кочевое владение”?9 Отождествляя Гуйшуй с Оксом (Амударья), Дахя с Греко-Бактрией, Аньси - с Парфией, а Кангюй с районом Кзыл-Орды, мы можем удивиться исключительной точности представлений “Ши цзи” о взаимном расположении государств Средней Азии. Единственным противоречивым указанием “Ши цзи” является сообщение о 3000 ли, будто бы отделяющих Давань (Эрши - Коканд) от ставки юэчжийского государя на реке Гуйшуй. Если согласиться с большинством исследователей и вслед за ними локализовать ставку Большого Юэчжи к западу от Давани на правом (северном) берегу Амударьи, то стрелка компаса укажет на район населенного пункта Дарган-Ата. Линейное расстояние между Кокандом и Дарган-Ата составляет 775 км; введя 20% поправку на увеличение протяженности счисления пути в равнинной местности по ханьской шкале расстояний, получим 930 км, что составляет 2246 ли. Итак, ставка государя юэчжи предположительно оказывается ближе к Давани почти на 754 ли, чем это представлял в своей истории Сыма Цянь на основе информации, полученной от разведчика Чжан Цяня. Велика ли эта ошибка? Думаю, что невелика. Вспомним, что Чжан Цянь добирался к юэчжи не по прямому пути от Давани на запад, а двигаясь как бы окружным путем: вначале он проехал 2000 ли на северо-запад в Кангюй, а лишь затем спустился на юг к юэчжи, преодолев на этом отрезке пути расстояние никак не меньше 1328 ли. Обратно в Китай ханьский разведчик добирался опять-таки не через Давань, а через юго-восточные районы разгромленной Греко-Бактрии, следуя линии “южных гор”, т. e. пробираясь на восток по северным отрогам Гиндукуша. Только этот путь мог вывести отважного Чжан Цяня к Вахшским перевалам Памира, откуда был уже достаточно близок Куньлунь - те обетованные “земли цянов”, по которым этот великий скиталец рассчитывал беспрепятственно добрался до родной страны. A раз так, то Чжан Цянь мог пользоваться при счислении пути от Давани к ставке юэчжи только расспросными данными, которые не могли, разумеется, отличаться большой точностью. Если согласиться с предположением Л.А. Боровковой о локализации канпойского Битяня в районе Джамбула, то этногеографическая карта “Ши цзи”, вполне подтверждаемая огромным массивом известного науке историко-археологического материала, должна бьггь предана забвению, либо признана ошибочной в этой части. Более того, в таком случае маршрут Чжан Цяня к юэчжи, зафиксированный в “Ши цзи”, вообще не поддается разумному истолкованию, а попытка возвращения ханьского эмиссара в Китай через “земли цянов” представляется абсолютно нереальной или, наоборот, эпически сверхчеловеческой.
Расположение центра Канпоя и его столицы на реке Талас (приди такая несчастливая мысль в головы сакских вождей), навсегда обрекло бы это сильное кочевое государство на исполнение ничтожных третьестепенных ролей в большой военнополитической драме древней истории Азии. Б.И. Вайнберг по схожему поводу замечает, что в описаниях Западного края в китайских летописях встречаются, как правило, лишь те государства и владения, которые лежали вдоль (или вблизи) торговых путей и представляли интерес в связи с ними.30 B “Ши цзи”, например, есть довольно ясные свидетельства того, что китайцы во II в. до н. э. уже застали функционирующий торговый путь из Ферганы на север и северо-запад через Канпой в Яньцай. B “Цянь Хань шу” есть еще более четкие указания на этот торговый путь: “Из Юй-мынь-гуанъ и Ян-гуапъ две дороги ведут в Западный край; одна, пролегая через Шаньшань по северную сторону Южньѵс гор, идет по направлению реки на запад до Яркяна, и называется южною дорогою. Южная дорога, по переходе через Луковые горы на запад, ведет в Большой Юэчжи и Аньси. Другая, простираясь от местопребывания западного владетеля Чеши подле Северньѵс гор, по реке идет на запад до Кашгара, и называется северною дорогою. Северная дорога, по переходе через Луковые горы на запад, ведет в Давань, Кангюй, Яньцай и Яньцим.31
Таким образом, информация древних китайских летописей ясно свидетельствует, что ко II в. до н. э. уже сложился и устойчиво функционировал, как и позднее, в первой половине I тыс. н. э., торговый путь, связывающий Фергану (и бассейн Тарима) через Кангюй и Яньцай с Поволжьем и Приуральем. От Ферганской долины Давань) этот путь шел вдоль берега Сырдарьи к центру Канпоя, а оттуда через Северное Приаралье в Южное Приуралье и на Каспий. Вероятно, только с созданием Тюркского каганата этот путь, который вполне можно назвать Фергано-Каспийским трактом, окончательно потерял свое значение, уступив место семиреченскому торговому пути.32