ГЛАВА 5 ЭРНСТ БЕРНГЕЙМ

Чаще всего в «Методологии истории» А.С. Лаппо-Данилевский упоминает Э. Бернгейма (1850-1942, университет Страсбурга, университет Гёттингена, университет Грайфсвальда, автор «Учебника исторического метода и философии истории» (1908), «Введение в историческую науку» (1909) и др.).

Mitteilungen des Instituts fur osterreichische Geschichtsforschung» («Характер Оттона Фрейзингенского и его трудов», 1885) . Что касается второго сочинения,

то здесь А.С. Лаппо-Данилевский отмечает, как и сам Э. Бернгейм, что данная работа - это сокращенный вариант главного труда немецкого автора, а также перечисляет, какие главы эта книга содержит, чтобы дать понять, о чем идет речь. Описание весьма краткое, автор ограничивается только названием трех глав, исключая параграфы и т.д.^{[219] [220] [221] [222]}.

Работа «Введение в историческую науку» в отличие от многих других рассматриваемых нами в данном исследовании трудов была переведена на русский язык и, более того, имела два варианта перевода: один из них был сделан

241 242

С.Е. Сабининым , а другой - В.А. Вейнштоком . Несмотря на то, что А.С. Лаппо-Данилевский прекрасно владел, помимо прочих, немецким языком, в чем мы уже убеждались ранее, данную книгу он, скорее всего, читал на русском, так как историк ссылается на перевод С.Е.

В подавляющем большинстве случаев А.С. Лаппо-Данилевский работал с первым сочинением Э. Бернгейма, которое являлось основным трудом жизни немецкого ученого. И описывает российский автор его более подробно. Во- первых, А.С. Лаппо-Данилевский отмечает, что последние издания данной работы (как раз 5-е и 6-е, имеющиеся в наличии в московских библиотеках и сегодня) по сравнению с предшествующими, и в особенности, с первым, сильно переработаны и дополнены. Это позволяет нам предположить, что исследователь ознакомился с несколькими ранними публикациями данного труда . Значит, возможно, эта работа вызывала у него особый интерес. Ввиду того, что «Учебник исторического метода и философии истории» на русский язык переведен не был, мы можем предположить, что российский историк знакомился с оригинальным текстом.

В первой части «Методологии истории» А.С. Лаппо-Данилевский дает обстоятельный обзор «Учебника исторического метода и философии истории». Говоря о содержании работы, автор останавливается на следующем. Во-первых, он отмечает, что Э. Бернгейм тоже утверждает, что история является наукой. Без постановки данного вопроса не мог бы обойтись ни один подобный труд того времени в силу того, что эта проблема на рубеже XIX-XX вв. была одной из обсуждаемых и вызывала споры. Далее, история, по мысли Э. Бернгейма, изучает явления, обусловленные «психической каузальностью», и должна ^{[223] [224] [225]}

принимать во внимание значение отдельных личностей и событий в историческом процессе, а сам историк должен помнить, что исторический процесс есть взаимодействие двоякого рода факторов — индивидуальных и коллективных. Также российский исследователь отмечает, что немецкий ученый склоняется более к индивидуализирующей точке зрения и не приемлет смешения естествознания с историей. А.С. Лаппо-Данилевский приводит предложенное Э.

245

повествования .

В отличие от остальных немецких исследователей, находящихся в первой выделенной нами группе, то есть на которых А.С. Лаппо-Данилевский ссылается чаще всего, Э. Бернгейм является для российского историка одной из ключевых фигур в процессе развития всемирной исторической мысли. Он часто пользуется приведенной немецким ученым литературой, а именно, отсылает к

244

245

Там же. С. 126 Там же. С. 126-128.

библиографии²⁴⁶, называет его труд одним из важнейших, а также

247

обстоятельным, «монументальным», а в другом упоминании - почетным, (не забывая все же отмечать и слабые стороны концепции Э. Бернгейма) . А.С. Лаппо-Данилевский использует много примеров своего коллеги²⁴⁹, в некоторых случаях даже не ссылаясь на него, о чем заранее предупреждает читателя: «В нижеследующем изложении я пользуюсь некоторыми из примеров, приводимых автором [Э. Бернгеймом - М.В.], не считая нужным каждый раз ссылаться на его монументальный труд» .

А.С. Лаппо-Данилевский ссылается на немецкого историка, говоря о систематизации источников, интерпретации, критике.

В процессе рассуждений о понятии исторический источник А.С. Лаппо- Данилевский, возможно, отталкивается от определения, данного Э. Бернгеймом: «Источники суть результаты человеческих деятельностей, или непосредственно служащие или все же через посредство собственного существования, возникновения и в других отношениях преимущественно пригодные для познания или для доказательства исторических фактов» . В нашем варианте перевода с немецкого языка данное определение звучит следующим образом. «Источники - это результаты человеческих деятельностей, которые либо изначально предназначены, либо все же в силу их существования, происхождения и прочих обстоятельств преимущественно пригодны для познания и доказательства исторических фактов» . Сразу заметим, что

246

247

248

249

250

251

252

Там же. Т 2. С. 258, 100, 115, С. 129 и др. Там же. Т 1. С. 145-147.

Там же. С. 10-11. Примеч.

Там же. С. 266-267, 203, 188, 266.

Там же. С. 167. Примеч.

Там же. С. 32.

Quellen sind Resultate menschlicher Betatigungen, welche zur Erkenntnis und zum Nachweis geschichtlicher Tatsachen entweder urspmnglich bestimmt oder

А.С. Лаппо-Данилевский допустил в своем переводе ряд неточностей, но в целом смысл был передан верно. Может быть, как раз из-за недочетов перевода автор счел, что «разбираемое определение переобременено дополнительными понятиями, значение которых остается довольно темным: в нем, например, автор определяет не только понятие источника, но, по-видимому, и его разновидности, а также имеет в виду методы их исследования» . Российского методолога предложенное Э. Бернгеймом определение устраивает не полностью. Во-первых, понятие человеческой деятельности, на его взгляд, слишком широко и может включать в себя физиологический аспект.

Следующая проблема, при рассмотрении которой взгляды А.С. Лаппо- Данилевского и Э. Бернгейма схожи, - это проблема систематизации ^{[226] [227] [228]}

исторических источников. Э. Бернгейм делит исторические источники на две большие группы: остатки (Oberreste) и предания (Tradition). Остатки включают в себя остатки в широком смысле этого слова и «памятники» (созданные с целью сохранить память о фактах), а предания делятся на изображающие, письменные и устные. «Задачей эвристики является розыск по возможности всего, что может служить источником, и привлечение этого для сведения» . Отметим, что Э. Бернгейм при проведении данной систематизации не выделяет критерий, по которому она будет произведена, а мы знаем, что в основе любого разделения на группы всегда лежит определенный принцип.

А.С. Лаппо-Данилевский же в своей концепции утверждает возможность существования множества разных критериев, но он выбирает деление источников с точки зрения их значения для исторического познания по степени их ценности вообще для познания исторической действительности или по степени ценности характеризующего их содержания для изучения данного рода исторических фактов^{[229] [230]}.

А.С. Лаппо-Данилевский критикует систематизацию, предложенную Э. Бернгеймом, отмечает, что представленное немецким историком деление слишком поверхностно. Российский методолог считает, что «легко объединить, однако, последние два вида [устные и письменные предания, выделенные Э. Бернгеймом - М.В.] под названием обозначающих преданий и таким образом обнаружить возможность деления преданий на вышеуказанные две [выделенные А.С. Лаппо-Данилевским - МВ.] группы источников: изображающих и обозначающих»^[231]. Таким образом, группы преданий совпали бы с теми группами, которые выделяет российский методолог в рамках своих построений. Это разделение, по словам автора, мало обосновано в литературе. А.С. Лаппо- Данилевский отмечает, что историки или не задумываются над основаниями данного деления, или довольствуются делением источников на вещественные и письменные, или на «не письменные и письменные» и т. п. Здесь он упоминает и Э. Бернгейма, называющего данное деление «чисто внешним, не точным», и, видимо, поддерживает его точку зрения . Классификацию преданий только на устные и письменные А.С. Лаппо-Данилевский не акцептирует и считает, что это «едва ли много дает для выяснения самого понятия об историческом предании, и скорее служит для различения некоторых приемов их интерпретации и критики» . В данном случае мы наблюдаем схожесть мыслей обоих авторов. Конечно, мы не можем с абсолютной уверенностью утверждать, что классификация источников, предложенная А.С. Лаппо-Данилевским, имела в своей основе именно схему, предложенную Э. Бернгеймом, а не систематизацию И.Г. Дройзена, например. Вообще, к началу ХХ века подобная систематизация стала общим местом в концепциях многих ученых. То же можно сказать и об определении исторического источника. Поэтому, даже несмотря на очевидную схожесть в построениях, мы не решимся безоговорочно утверждать, что А.С. Лаппо-Данилевский использовал идеи только Э. Бернгейма для создания этой части своей концепции.

Еще одна обширная область, ставшая полем некоторых разногласий и противоречий русского и немецкого историков, — это область критики. Еще в первой части «Методологии истории» российский исследователь отмечает недостаточную разработанность концепции немецкого ученого^[232] [233] ^[234]. Как и Э. Бернгейм, А.С. Лаппо-Данилевский, начиная разговор о критике, отсылает читателя к истокам этого понятия. И если немецкий историк только ограничивается кратким переводом термина с греческого языка, то его русский коллега проводит небольшой «экскурс», очень кратко рассказывая читателю о развитии критики начиная с истоков. Мы не можем утверждать, что обращение к греческому термину «критика» было новаторством со стороны Э. Бернгейма и А.С. Лаппо-Данилевский ранее не был знаком с подобным приемом, но российский методолог читал эти строки своего коллеги и так же отсылает читателя ко времени зарождения понятия. На наш взгляд, данный пример прекрасно иллюстрирует ключевую разницу в теоретических построениях обоих исследователей. Даже если каждый из них рассуждает об одной и той же проблеме, делают они это по-разному. А.С. Лаппо-Данилевский смотрит на проблему шире, воспринимает ее как феномен, видит ее целиком. Э. Бернгейм же более ограничен в своих взглядах, он смотрит на вещи с одной стороны. То есть в понятии критика его интересовало лишь то определение, которое давали ему древние греки, в то время как российский методолог стремится, хотя и кратко, но проследить становление этого понятия, а точнее то, что в него вкладывали, со времен древней Греции и до его дней. То же самое прослеживается и во всей теоретической концепции каждого из исследователей. Э. Бернгейм выделяет многие важные проблемы, ярко иллюстрирует их прекрасными примерами, но его рассуждения носят более узкий и ограниченный характер. Идеи и доказательства, изложенные немецким коллегой, реципирует А.С. Лаппо- Данилевский, но на те же проблемы он смотрит шире и осмысляет их глубже.

Если мы сравним теоретические построения о критике А.С. Лаппо- Данилевского и Э. Бернгейма, то заметим, что в концепции первого присутствует больше рассуждений, она носит более объемный характер, рассматривает явления в целом, в то время как второй более увлечен выявлением конкретных методов работы. В отличие от Э. Бернгейма А.С. Лаппо-Данилевский более широко рассматривает термин критика, сначала акцентируя внимание на ее общем понятии, которое представляется автору особенно важным и практически неизученным, делит ее на три типа, таким образом создавая общую картину и обозначая место исторической критики в ней. Э. Бернгейм, в свою очередь, о видах критики не упоминает, а сразу говорит только об интересующей его исторической критике, выделяет ее задачи и т.д. Он концентрирует внимание в основном на методах работы, не уделяя внимания теоретическим основаниям, которые мы видим в «Методологии истории».

Историческая критика, считает А.С. Лаппо-Данилевский, определяет научную ценность источника для построения действительности. Историку необходимо установить, в какой мере данный источник может служить для познания действительности, а не только желать уразуметь его содержание. А.С. Лаппо-Данилевский, создавая картину критики вообще, разделяет ее на критику научную, моральную и эстетическую, в зависимости от той области, к которой относится изучаемый объект, а также пытается выявить понятие исторической критики. Он относит историческую критику к типу научному и полагает, что цель ее - это установление научно-исторической ценности источника. Хотя автор и не исключает, что в своей работе историк также пользуется и оставшимися двумя типами критики, только они носят второстепенный характер. Он определяет понятие об исторической критике как отнесение данного источника к фактической истине и считает, что историческая критика пользуется отнесением к «абсолютной» истине, чтобы установить ценность источника в его отношении к фактической истине^[235]. Несмотря на то, что А.С. Лаппо-Данилевский не считает концепцию Э. Бернгейма достаточно полной, оба историка исходят из похожих установок. Российский методолог приводит размышления Э. Бернгейма, который отмечал положительную и отрицательную задачи критики. Первая состоит в том, чтобы «установить фактичность («die Tatsachlichkeit») данных, сообщаемых источниками, а тем самым и отмеченные в них события или решить, с какою степенью вероятности их можно признать фактическими»^[236]. Отрицательная задача заключается в том, «чтобы установить, какие данные не имеют фактического значения»^[237]. Далее Э. Бернгейм сообщает: «Форма, в которой следуют эти установки, всегда является суждением отчасти об отношении сохранившихся источников к фактам, отчасти об отношении фактов между собой»^[238]. По сути, оба исследователя, разбирая понятие о критике, говорят об отнесении информации источника к фактам. Далее в рамках своих рассуждений А.С. Лаппо-Данилевский вновь возвращается к данной мысли: «Вообще метод такого историко-критического разбора можно назвать дедуктивным в той мере, в какой он состоит в отнесении источника к общезначимой истине и в установлении того отношения, какое обнаруживается между данным продуктом творчества и той группой, к которой он принадлежит»^[239].

Продолжая разговор о критике, А.С. Лаппо-Данилевский приводит взгляды и других ученых. При этом русский методолог считает, что исследователи или слишком мало принимают во внимание основное различие историкопознавательных задач, преследуемых при изучении источника, или различают виды критики по «объектам» ее исследования, как это можно проследить у Э. Бернгейма, делящего критику на «внешнюю и внутреннюю»^[240]. Немецкий ученый пишет: «Мы, историки, обозначаем суждение о том, допустимы ли данные как свидетельства вообще и в какой мере они допустимы, как низшую, или внешнюю, критику, и мы обозначаем как высшую, или внутреннюю, критику суждение о том, как относятся эти свидетельства к фактам, то есть являются свидетельства достоверными, вероятными, возможными или их надо отвергнуть»^[241].

Сам же российский историк с познавательной точки зрения различает критику, устанавливающую научно-историческую ценность источника как факта, и критику, устанавливающую научно-историческую ценность показаний источника о факте²⁶⁸. И Э. Бернгейм, и А.С. Лаппо-Данилевский говорят в первом случае о критике источника как такового, то есть «допустимы ли отдельные источники в качестве исторических свидетельств вообще, и соответственно, в какой мере»²⁶⁹, можем ли мы их использовать как исторические источники для «восстановления исторической действительности». То есть речь идет о подлинности исторических источников. Во втором случае авторы говорят о критике содержания источников, но в отличие от своего российского коллеги, немецкий историк не ^упоминает об исторической ценности. Именно это и стало качественно отличать теорию А.С. Лаппо-Данилевского. Российский методолог отмечает следующие недостатки в построениях Э. Бернгейма. Во-первых, у немецкого историка отсутствует выделение основной задачи исторической критики (с теоретико-познавательной точки зрения), а также он, по мнению российского историка, «едва ли достаточно ясно различает познание действительности от эмпирических данных, служащих для ее познания» . Конечно, мы не можем утверждать, что данная концепция российского методолога возникла благодаря рецепции взглядов именно Э. Бернгейма, так как в научном сообществе уже существовали и другие разделения критики, но, в любом случае, связь взглядов прослеживается. Заметим, что именно применительно к построениям своего немецкого коллеги А.С. Лаппо-Данилевский говорил о том, что Э. Бернгейм «слишком мало принимает во внимание понятие об исторической ценности» , а концепция российского методолога отличается от концепции его немецкого коллеги как раз этим аспектом.

268

269

Лаппо-Данилевский А.С. Методология истории ... Т 2. С. 164.

270

271

272

«...ob die einzelnen Quellen uberhaupt als historische Zeugnisse zuzulassen sind, bezw. inwieweit...» (Bernheim E. Lehrbuch... S. 330).

Там же. С. 163.

Там же. С. 159. Примеч. Там же. С. 159. Примеч.

Итак, в рассмотренных нами случаях (рассуждениях о понятии исторический источник, о систематизации исторических источников и об исторической критике) мы выделили схожесть построений А.С. Лаппо- Данилевского со взглядами Э. Бернгейма на данные проблемы. Несмотря на это, мы все же не можем однозначно утверждать, что идеи российского методолога были основаны на теориях лишь Э. Бернгейма, так как построения немецкого автора не являются полностью оригинальными, а присутствовали в трудах и других ученых XIX - начала XX в. Исходя из этого, факт рецепции мы все же отметим, но говорить о восприятии только идей Э. Бернгейма в данных случаях не будем. Таким образом, рецепция в рассмотренных нами случаях может быть отнесена к выделенному нами ранее виду упоминания критика (с сопряженным с ней анализом).

Э. Бернгейм упустил из виду, считает А.С. Лаппо-Данилевский, главнейшие общие критерии историко-критического рассмотрения, поэтому общее построение его учения о критике «носит характер весьма обстоятельного свода правил и сведений преимущественно о технических приемах историкокритического исследования с массой хорошо подобранных примеров» . Именно эти технические приемы и примеры стали материалом для построения А.С. Лаппо-Данилевским некоторых своих рассуждений. Только российский историк пошел дальше и от конкретных случаев перешел к формированию общих понятий, принципов и явлений. Таким образом, забегая вперед, отметим, что рецепция идей Э. Бернгейма А.С. Лаппо-Данилевским прослеживается и в таком подвиде упоминания как пример, о чем речь пойдет далее.

Э. Бернгейм утверждает, что «ценность показаний источника зависит от характера соответствующего источника, индивидуальности автора, времени и места его создания» . Рассуждая о характере источников, немецкий историк ^{[242] [243]}

утверждает, что разные виды источников «имеют разное отношение к фактам», и рассматривает каждый вид по отдельности . Среди них Э. Бернгейм называет в частности письменную традицию и то, что она носит субъективный характер, в силу чего связана с многочисленными неясностями - «мутностями» в терминологии Э. Бернгейма («Trnbungen»). Изучить общие причины этих «мутностей» ставит себе задачей немецкий ученый^{[244] [245]}.

Итак, к письменной традиции Э. Бернгейм относит, в первую очередь, исторические надписи (Historische Inschriften), далее он выделяет родословные, анналы и хроники, биографии, мемуары. Рассуждая об исторических надписях, немецкий историк обращается к народам вообще и к их отношению к истории. Он говорит, что «принимаются во внимание и по-разному унаследованные предрасположенности наций, их представления об исторической действительности и правдивости, как они, например, обнаруживаются менее развитыми у древних египтян, чем у ассирийцев, а у индийцев почти полностью отсутствуют»^[246] [247]. Говоря об анналах и хрониках, Э. Бернгейм утверждает, что их характер очень различается в зависимости от их литературного типа. Истории Востока и древней Греции, которые вышли из национальных или локальных мифических и эпических циклов, не позволяют осознать это фантастическое происхождение. Совсем другими являются древнеримские анналы, которые, насколько это можно заключить на основе полученных источников, основываются на служебных или личных записях разного качества .

Данные заключения Э. Бернгейма использует А.С. Лаппо-Данилевский, только в рассуждениях не об источниках, представляющих письменную традицию, и о поиске в них «мутностей», а о «достоверности с точки зрения фактической истины»: «Следует иметь в виду, что даже целые народы обнаруживали разное отношение к фактической истине, по крайней мере, в некоторых видах источников: ученые полагают, например, что ассирияне в своих исторических надписях и летописях ближе придерживались ее, чем египтяне, и конечно стояли гораздо выше индийцев; что греки сохранили в своих исторических преданиях гораздо больше мифических элементов, чем древние римляне — в своих анналах и т. п.»^{[248] [249]}. Э. Бернгейм не уделяет большого внимания понятию истины и говорит о нем в рамках разделения источников, утверждая, что у разных народов оно может быть своим. А.С. Лаппо- Данилевский развивает эту мысль дальше, говорит о критерии фактической истинности и посвящает этому отдельный параграф. У него речь идет не только о народах, но и о конкретных личностях: автор разъясняет, что мемуары Тюрення более достоверны, чем мемуары Наполеона I и почему .

Таким образом, пример Э. Бернгейма для иллюстрации достоверности источников в зависимости от их происхождения используется А.С. Лаппо- Данилевским для констатации различия представлений о фактической истине у разных народов и, соответственно, возможности неосознанных ошибок в показаниях. То есть проблема у обоих авторов по сути одна: достоверность информации, заключенной в источнике. Но Э. Бернгейм считает, что степень достоверности источника зависит от его вида или литературного типа, а А.С. Лаппо-Данилевский также учитывает принадлежность создателя источника к определенной культуре или народности, что, заметим от себя, тоже может лежать в основе того или иного литературного типа. В данном случае мы видим акт рецепции, проявляющийся посредством такого вида упоминания как пример.

В том же параграфе, в рассуждениях о письменной традиции Э. Бернгейм затрагивает проблему пересказов и наряду с ними выделяет копирование (Nachbildung). Оно заключается в том, что репортер (автор сначала говорит о своих современниках-журналистах), не имея возможности увидеть событие собственными глазами, описывает его в соответствии с программой данного события, заменяя будущее время - как это стоит в программе - прошедшим. И подобное, отмечает Э. Бернгейм, существовало во все времена: средневековые анналисты передавали события по общему образу, взятому из классической или церковной литературы. О местах пребывания королей во время главных праздников иногда сообщали по ранее опубликованным распоряжениям о поездках королевского двора, которые, разумеется, могли претерпевать изменения. Также автор приводит пример с Оттоном I, впоследствии задействованный А.С. Лаппо-Данилевским . Российский историк, поменяв порядок изложения доказательств, приведенных его коллегой, использовал данный пример как иллюстрацию возможных неточностей при передаче свидетельских показаний: «В числе пересказов можно отметить, между прочим, и особый вид, возникающий в том случае, если кто-либо передает об ожидаемом. Саксонский летописец Видукинд рассказывает, например, о коронации Оттона I отчасти со слов одной грамоты, предписывавшей порядок предстоящей коронации; некоторые средневековые анналисты описывают иногда маршрут короля на праздник, руководствуясь предварительно сделанными распоряжениями, а не действительным ходом путешествия; современные репортеры при составлении своих известий часто пользуются предварительно изданными программами разных торжеств, не справляясь с тем, что из них действительно было осуществлено»^{[250] [251]}. Заметим, что данному явлению А.С. Лаппо-Данилевский не дает никакого обозначения кроме как «особого вида», но в сноске он приводит только немецкий термин Э. Бернгейма: «Автор называет такие пересказы: “Nachbildungen”» . Несмотря на солидарность обоих авторов в таком понятии как «пересказ» (ложный пересказ), российский методолог не предлагает отдельного понятия для слова Nachbildung, хотя и упоминает о нем.

Таким образом, Э. Бернгейм затронул важную для методологии истории тему неточности показаний источника. Российский методолог использовал примеры своего коллеги, но немного в других контекстах. В первом случае рассуждения немецкого историка А.С. Лаппо-Данилевский использует при рассмотрении проблемы достоверности с точки зрения фактической истинности, а во втором - для иллюстрации возможных неточностей при передаче свидетельских показаний. В обоих случаях присутствует рецепция примеров Э. Бернгейма А.С. Лаппо-Данилевским. Российский методолог использует данный материал уже в своих построениях, касающихся других аспектов.

А.С. Лаппо-Данилевский сделал также определенные выводы относительно рассмотренных нами построений Э. Бернгейма: «Впрочем, автор [Э. Бернгейм - М.В.] смешивает здесь несколько задач, а именно: 1) исследование генезиса показаний, основное теоретическое значение которого для настоящего отдела все же слишком мало выяснено им; 2) приложение такого исследования к историческому материалу в зависимости от его разновидностей и 3) значение их для исторического построения»^{[252] [253]}. Именно здесь А.С. Лаппо- Данилевский четко формулирует пути дальнейшего развития идей своего немецкого коллеги и ту работу, которую проделал сам российский историк. А.С. Лаппо-Данилевский рассуждал об образовании показаний без давления внешних условий и с ним, рассматривал разный исторический материал: рассказы, известия, пересказы, слухи, а также выяснял общее значение исторических источников. Именно эти аспекты, по мнению А.С. Лаппо- Данилевского, являются необходимыми составляющими построений в критике, и именно их не хватало в «Учебнике исторического метода» Э. Бернгейма.

Рассуждая далее о способах установления подлинности источника, А.С. Лаппо-Данилевский использует в своем труде следующую мысль Э. Бернгейма: «Уже знание того, был ли автор изучаемого источника духовной или светскою особой, монахом или епископом, городским писцом или полководцем и т. п., а значит и знание типических особенностей того, а не иного круга людей, к которому он принадлежал, дает возможность исследователю оценивать его произведение с точки зрения критики, устанавливающей научную ценность источника, как факта» . Оригинальная цитата звучит следующим образом: «Для внутренней критики будет ценно знать, был ли автор, например, монахом или епископом, духовным лицом или нет, городским писарем или полководцем, в каком круге он вращался и т.д.» . А.С. Лаппо-Данилевский

приводит цитату применительно к установлению подлинности источника, соответствия его данной культуре. Э. Бернгейм же пишет об этом в главе про авторство, а также утверждает, что знание того, кем был создатель источника, важно для его внутренней критики. В принципе, данная мысль не получила у российского историка глобального развития за исключением того, что она нашла свое место в другой части концепции. А.С. Лаппо-Данилевский считает, что подобные сведения могут дать много полезной информации о том, сколько человек создавало источник, к какой общественной группе принадлежал автор, создавал ли он источник сам или кто-то это делал за него и пр. Интересно, что даже несмотря на то, что российский историк дает ссылки на оригинал, откуда он заимствовал идеи, он все равно меняет местами, например, элементы перечисления.

Говоря далее о подделках, А.С. Лаппо-Данилевский несколько раз ссылается на Э. Бернгейма. Но российский методолог использует не определения или рассуждения о конкретных понятиях, предложенные его немецким коллегой, ^{[254] [255]} а примеры доказательства подделки или заимствования в каком-либо определенном случае. Это выражено в форме ссылок на работу Э. Бернгейма без подробного пересказа содержания, только с кратким пояснением. В некоторых случаях эти ссылки снабжены положительной оценкой проделанной работы: «Поучительный образец доказательства подделки известного “Privilegium majus”, будто бы выданного императором Фридрихом I и помеченного 17 сентября 1156 г., см. у E. ВетНеіт'а» . Также, как мы уже отмечали ранее, А.С. Лаппо- Данилевский активно использовал примеры, предложенные его немецким коллегой, даже не всегда ссылаясь на них. Можно предположить, что это свидетельствует о том, что российского ученого в первую очередь не устраивала теоретическая составляющая «Учебника исторического метода» Э. Бернгейма, в частности рассуждения про подделки. Возможно, именно поэтому А.С. Лаппо- Данилевский выстраивает теорию касательно данной проблемы сам, а за примерами обращается к немецкому историку. Именно в терминах А.С. Лаппо- Данилевский не соглашается со своим коллегой. Во-первых, российский методолог утверждает: «Он [Э. Бернгейм - М.В.] также чуть ли не смешивает понятие о неподлинном источнике с понятием об источнике поддельном или понятие о его подделке с понятием о его недостоверности или лживости, разумеется, устанавливаемых при помощи той критики, которую он называет “внутренней”» . Но подробно на данной проблеме А.С. Лаппо-Данилевский не останавливается, ограничивается только некоторыми достаточно краткими замечаниями.

Во-вторых, «Бернгейм рассматривает плагиат в качестве разновидности подделки (Falschung); но присвоение чужих мыслей с намеренным укрывательством источника заимствований едва ли можно отождествлять с подделкой тех самых мыслей, которые присвояются, по крайней мере, в употребленном ниже смысле» . По определению, которое дает А.С. Лаппо- ^{[256] [257] [258]}

Данилевский, плагиат - это умышленное и тайное заимствование какой-либо части чужого произведения. Плагиат чаще всего обнаруживается при сплошном и значительном по объему заимствовании того, что из данного произведения присваивается, и при соблюдении той именно формы, в которой оно выражено в нем^{[259] [260] [261] [262]}. Э. Бернгейм под самим термином «плагиат» понимает то же самое, что и его российский коллега, но только не отделяет его от подделки: «К этому [подделке - М.В.] относится плагиат, как только это практикуется с умышленным сокрытием использованных трудов в большом объеме, как в почти полностью списанной Гражданской истории Неаполитанского королевства Пьетра Джианоне» . Подробно Э. Бернгейм на данной проблеме не останавливается, так же как и А.С. Лаппо-Данилевский, который лишь выражает несогласие со своим немецким коллегой и отмечает случайность употребления Бернгеймом

292

данного термина .

А.С. Лаппо-Данилевский использует в своих методологических построениях в качестве примеров некоторые результаты исследований Э. Бернгейма. Зачастую полученные немецким историком выводы касаются не теоретической области, а практической. Эти примеры могут использоваться также относительно той же самой проблемы, о которой рассуждает и немецкий историк. Например, говоря о заимствованиях и связи источников, А.С. Лаппо- Данилевский ссылается на труд Э. Бернгейма: «В качестве частных примеров ее можно указать на исследования, установившие зависимость Магдебургских аннал от Розенфельдских, или аннал Саксона и Магдебургских от хроники Эккегарда» . Немецкий историк выяснял отношение названных источников друг к другу и подробно разъяснял свои мысли в «Учебнике исторического метода»^{[263] [264]}. Оба автора говорят об одной и той же проблеме и используют одинаковые примеры (хотя А.С. Лаппо-Данилевский добавляет еще и ссылку на источники по истории России), только Э. Бернгейм приводит доказательства, которые добыл сам, а его российский коллега пользуется некоторыми результатами его исследования и вписывает их в свою концепцию.

Следующий подобный момент мы видим в тех же рассуждениях о связи и подлинности источников. А.С. Лаппо-Данилевский утверждает: «...совершенное тождество источников, возникших независимо друг от друга в разных очагах культуры, особенно при некоторой их сложности, мало вероятно. Следовательно, при наличности такого совпадения между источниками, будто бы независимыми друг от друга, или, по крайней мере, между главнейшими их частями, можно сомневаться в подлинности тех, которые не находятся в достаточном соответствии с той культурой, в среде которой они будто бы возникли» . Для примера подобной неподлинности А.С. Лаппо-Данилевский предлагает читателю кратко ознакомиться со сказанием о вейнсбергских женах и о взятии города Кремы. Здесь он, упоминая также работу В. Нордена по этой же теме, опирается на исследование Э. Бернгейма о том, что история о женах, вынесших на себе своих мужей из осажденного города, существовала во многих культурах и странах. А кёльнский летописец пытался замаскировать данный сюжет под реальные события, происходившие в Креме^[265]. Данный пример немецкий историк использовал также для доказательства возможности подделок и осознанном заимствовании в сагах. А.С. Лаппо-Данилевский здесь смотрит на проблему шире и применяет полученную информацию не только к сагам, а к источникам вообще. Он утверждает, что при совпадении источников из разных культур следует сомневаться в их подлинности, особенно, если в них присутствуют элементы не характерные для данной культуры.

Размышляя о достоверности данных источников, А.С. Лаппо-Данилевский рассматривает случаи, когда совпадение показаний не означает, что свидетельства правдивы. Он использует пример из «Учебника исторического метода» Э. Бернгейма: «Многие из современников императора Генриха IV, итальянцы, швабы и саксонцы, например, писали о его “тирании”; но, по ближайшем рассмотрении их показаний, оказывается, что все они находились под влиянием той вражды к императору, которая порождена была клерикально- партикуляристическими тенденциями; значит, и их показания не могут быть признаны независимыми от общего их источника, тенденциозность которого, разумеется, отразилась и в их рассказах о Генрихе IV» . Данный пример использовал Э. Бернгейм в главе о двустороннем контроле показаний источника, в частности в рассуждениях о многократно подтвержденных фактах. Автор подчеркивает, что даже несмотря на всю важность соответствия фактов в разных источниках, свидетельства требуют дополнительного контроля. Необходимо точно установить независимость показаний друг от друга, а также убедиться, что они не выражают интересы какого-либо сообщества. А.С. Лаппо-Данилевский использует данный пример в параграфе о фактической достоверности, говорит о возможном влиянии на свидетеля, которое может оказывать, например, следователь, или сам свидетель может быть под влиянием каких-либо взглядов. Российский историк, в отличие от своего немецкого коллеги, рассматривает данную проблему больше с точки зрения психологии, он не просто сообщает о возможности не соответствия совпадающих показаний действительности, даже если они и были даны разными людьми, но и обосновывает данный феномен с точки зрения психологии. Заметим, что именно активное применение этой науки является, на наш взгляд, основным и качественным отличием теоретических построений А.С. Лаппо-Данилевского от концепции Э. Бернгейма. Благодаря применению знаний из данной области идеи немецкого ученого получают дальнейшее развитие и в итоге приобретают новую форму. ^[266]

Еще один случай использования практических исследований Э. Бернгейма российским методологом мы видим также в главе про достоверность сведений источника. А.С. Лаппо-Данилевский говорит о согласованности и о совпадении показаний и разбирает случай согласованных, но не совпадающих свидетельств об одном и том же факте . Он приводит пример Э. Бернгейма, который в своей работе, основываясь на личном исследовании биографии папы Стефана и продолжении хроники Фредегара, доказывает читателю, что показания данных двух источников не противоречат друг другу, а являются свидетельствами о двух разных событиях^{[267] [268]}. Э. Бернгейм приводит данный пример для аргументации того факта, что «могут иметь место односторонние наблюдения и сообщения, которые на первый взгляд исключают друг друга, но в конце концов признаются совместимыми друг с другом, составляющими единое целое, дополняющими друг друга свидетельствами»^[269]. И вновь, несмотря на то, что оба автора размышляют на одну и ту же тему, говорят они в итоге о разных проблемах: А.С. Лаппо-Данилевский выводит общее понятие о совпадении показаний, а Э. Бернгейм предлагает методы работы с источниками в подобных случаях. У немецкого ученого все сводится к конкретике, в то время как его российский коллега стремится создать обширную концепцию, выявить существующие проблемы, дать им характеристику.

Примеры для иллюстрации своих идей А.С. Лаппо-Данилевский черпал не только в «Учебнике исторического метода». Историк был знаком и с другими работами Э. Бернгейма, носившими исследовательский характер. Одну из них он упомянул в рассуждениях об индивидуализирующем методе интерпретации исторического источника. А.С. Лаппо-Данилевский считал, что при истолковании источника нельзя упускать из виду личность, которая породила его и запечатлела в нем индивидуальные особенности своего творчества, поэтому необходимо применять индивидуализирующий метод интерпретации. Без такого метода, считает ученый, легко просмотреть или ложно истолковать наиболее характерные особенности источника, в силу которых он и получил свое историческое значение . Отличным примером к данному тезису, кроме «Германии» Тацита, послужило отдельное исследование Э. Бернгейма об Оттоне Фрейзингенском, а в частности о труде последнего, «Геста» («Gesta») . В данном исследовании немецкий историк доказывает, что Фридрих Барбаросса был для Оттона «правителем мира» (Friedensfurst), и направленность Гесты заключается в том, чтобы его таким изобразить и прославить . Именно поэтому данные этого источника противоречат фактам. Но учитывая это, можно, утверждает А.С. Лаппо-Данилевский, легко интерпретировать рассматриваемый нами текст^{[270] [271] [272] [273]}. Заметим, что данный труд Э. Бернгейма носит только исследовательский характер и не является работой по методологии истории, но А.С. Лаппо-Данилевский использует выводы немецкого ученого в своих построениях. В этом проявляется рецепция, а именно, здесь мы видим такой вид упоминания как пример. Более того, проведенному исследованию Э. Бернгейма А.С. Лаппо-Данилевский дает теоретическую основу. Заметим также, что работа «Характер Оттона Фрезингенского и его трудов» вышла раньше «Учебника исторического метода и философии истории», а значит, она также могла бы служить материалом для последующих теоретических построений Э. Бернгейма.

Схожим образом оба ученых выстраивают свою концепцию исторических факторов. Э. Бернгейм предлагает учение об общих причинах и условиях связи фактов. «Этими причинами и условиями являются, во-первых, факторы внешней природы: климат, строение почвы и рельеф, распределение суши и воды, ландшафт и явления природы, флора и фауна, физические качества людей. Затем психическое состояние людей с их предрасположенностями, которое, хотя и неразрывно связано с физическим бытием, в систематическом изложении может быть трактовано отдельно от него. И наконец, каждое социальное общественное достояние и состояние, которое следует из совместного влияния и влияния друг на друга внешней природы и человеческого бытия и составляет постоянство соответствующей культуры: язык, привычки и обычаи, мораль и религия, ремесла, торговля, искусство, наука, право и государственное устройство, экономика и социальные отношения» . Таким образом, Э. Бернгейм делит факторы на физические, психические и культурные.

Сравним с тем, что пишет российский методолог. Для начала отметим, что еще в самом начале своих рассуждений он уделяет внимание самому термину «фактор», чего не делает Э. Бернгейм, а также отмечает всю неоднозначность данного понятия. Факторы, считает А.С. Лаппо-Данилевский, — «это соотносительные элементы сложной причины или комплекса причин, вызвавших совокупность фактов, т. е. сложный результат в их отношении к такой именно совокупности или сложному результату»^{[274] [275] [276]}. А.С. Лаппо-Данилевский проводил следующую систематизацию: «С точки зрения содержания, какое вкладывается в понятие о факторах, можно, конечно, различать: “физические факторы” от

307

“психических” (индивидуальных и социальных) и от “культурных”» . Здесь речь идет о понятии факторов вообще, и, как мы видим, оба ученых выстраивают свою концепцию сходным образом. И тот, и другой различают факторы физические, психические и культурные. Э. Бернгейм делит также психические факторы еще и на индивидуально-психические и социально-психические. Такое же разделение проводит и А.С. Лаппо-Данилевский. Но затем российский методолог развивает свою мысль далее и рассуждает о факторах исторических, чего не делает его немецкий коллега. А.С. Лаппо-Данилевский отмечает: «Автор [Э. Бернгейм - М.В.] не останавливается на выяснении понятия об исторических факторах, хотя много места уделяет учению о их группировке и разновидностях , но последнее относится не столько к учению о построении причинноследственной связи между фактами, сколько к учению о систематике или о

308

построении исторических групп» .

Учение о факторах занимает у Э. Бернгейма больше места, и он более подробно останавливается на данном вопросе в отличие от своего российского коллеги. Немецкий историк приводит развернутую систематизацию с различными примерами. У А.С. Лаппо-Данилевского эта часть концепции является не такой развернутой, но он, судя по всему, и не ставил перед собой задачу систематизации факторов, российский методолог, как обычно, хотел заглянуть внутрь феномена. И в самом деле, что может дать учение о систематизации факторов, если оно не может получить практическое применение в области исторического исследования. Несмотря на то, что схожесть мыслей обоих авторов все же прослеживается, мы не можем с уверенностью утверждать, что А.С. Лаппо-Данилевский выстраивал свои рассуждения на основе идей только Э. Бернгейма. Как и в подобных, рассмотренных нами выше случаях, данные взгляды были характерны для всего интеллектуального пространства методологии истории рубежа XIX-XX веков.

А.С. Лаппо-Данилевский ссылается не только на мысли Э. Бернгейма, но и на предлагаемую им библиографию, которую так часто приводит немецкий историк в своей работе. Иногда российский методолог дает только указания на литературу по рассматриваемой им проблеме без каких-либо теоретических идей ^[277] своего коллеги. В параграфе, посвященном вспомогательным историческим дисциплинам, Э. Бернгейм предлагает обширную библиографию по каждой из них, чем активно пользуется А.С. Лаппо-Данилевский. Говоря о задачах палеографии и необходимости применения знаний данной дисциплины в области истории, а в частности в процессе интерпретации источника, российский методолог приводит ссылку на литературу, так обширно представленную в труде Э. Бернгейма^{[278] [279]}. В отличие от своего российского коллеги, немецкий историк прослеживает становление палеографии как отдельной дисциплины, а не рассуждает о том, как можно с помощью нее работать с источниками. Также в рамках палеографии Э. Бернгейм говорит только о почерке, не уделяя внимания таким важным аспектам как материал, формат бумаги, водяные знаки и прочее . Как ни странно, подобный недочет А.С. Лаппо-Данилевским никак не отмечается.

Далее А.С. Лаппо-Данилевский приводит библиографические указания Э. Бернгейма о хронологии^{[280] [281]}. Немецкий ученый делит хронологию на математическую и техническую, а также очень кратко объясняет, чем одна отличается от другой. На этом рассуждение заканчивается и уступает место подборке литературы по данной теме .

В приведенных выше случаях (рассмотрении палеографии и хронологии) построения А.С. Лаппо-Данилевского и Э. Бернгейма мало чем схожи. Российский методолог выстраивает свои рассуждения совсем в другом ключе и рассматривает совсем другие проблемы, нежели его немецкий коллега. Поэтому иногда, на первый взгляд, вызывает вопрос ссылка на конкретные построения Э. Бернгейма. А.С. Лаппо-Данилевский рассуждает о важности восприятия источника в рамках той культуры, в которой он создавался. Автор считает, что это улучшает восприятие изучаемого объекта, его становится легче понять: «...сюжет “Золушки”, например, передается в сказках разных народов, но с подробностями, которые, надо думать, отчасти находятся в соответствии с условиями данной культуры: в древнеегипетских, каффирских и сантальских (Santhal) версиях, мотив “башмака” не встречается; здесь он заменяется, в качестве приметы, прядью волос, и, наоборот, играет большую роль во всем нам знакомой версии» . После данного отрывка автор указывает на библиографию своего немецкого коллеги. В данном случае литература, предложенная Э. Бернгеймом и на которую ссылается А.С. Лаппо-Данилевский, касается географии как вспомогательной исторической дисциплины и ее разновидностей. Но немецкий ученый подобного примера не рассматривает, более того, он говорит о географии в другом и более узком смысле.

Параграф о вспомогательных исторических дисциплинах у Э. Бернгейма не отличается обширной информацией по каждой из них, но библиография присутствует всегда. Про некоторые дисциплины автор не пишет ничего вообще, предлагая лишь ссылки на литературу. Именно этими ссылками оказались полезна А.С. Лаппо-Данилевскому данная часть «Учебника исторического метода».

В заключение отметим тот важный факт, что российский историк так часто не отзывался положительно ни об одном другом немецком исследователе, упомянутом в «Методологии истории», как о Э. Бернгейме. А.С. Лаппо- Данилевский считает, что на тот момент лучшие правила исторической критики можно найти у Э. Бернгейма в его «Учебнике исторического метода и философии истории», хотя там и имеются некоторые недостатки. Он также называет немецкого историка составителем одного из лучших руководств по методологии истории^{[282] [283]}. Российский историк считал, что «Учебник исторического метода» сообщает много ценного по методологии источниковедения. Библиография, предложенная Э. Бернгеймом, тоже заняла свое место в построениях А.С. Лаппо- Данилевского.

Э. Бернгейм определил понятие исторического источника, основные методы работы с источниками, обозначил существующие проблемы, назвал возможные виды подделок, ошибок, неточностей, проиллюстрировал свои идеи примерами. Если мы сравним построения немецкого автора со схожими по теме построениями А.С. Лаппо-Данилевского, то заметим, что у Э. Бернгейма отсутствует «взгляд на проблему сверху», отношение к проблеме не просто как к частному случаю, а стремление проникнуть в ее суть и выявить методы работы с подобными случаями вообще. Особенно ярко это видно тогда, когда российский историк включает примеры немецкого коллеги в свои собственные построения. Если у Э. Бернгейма добытая им фактологическая информация часто остается лишь в рамках одного конкретного случая, то А.С. Лаппо-Данилевский стремится обозначить сам феномен, познать его во всей полноте. Как отметил российский методолог, «Учебник исторического метода и философии истории» Э. Бернгейма — это преимущественно свод правил о технических приемах историко-критического исследования с примерами . Действительно, немецкий историк разрабатывал технические приемы, которые он иллюстрировал хорошими примерами, в чем отлично преуспел, но теоретические основания концепции им в полном объеме представлены не были.

Большую роль сыграли новые достижения в области психологии, которая также является одной из важнейших составляющих концепции российского методолога. Несмотря на то, что Э. Бернгейм также упоминает в своем труде важность данной науки, он сам не использует ее в полной мере на практике, что делает А.С. Лаппо-Данилевский.

Исследования Э. Бернгейма стали материалом как для историографии, так и для рецепции А.С. Лаппо-Данилевского. Историография выражена такими видами упоминания как ссылка, а также критика с сопряженным с ней анализом. Критика, включающая анализ, была представлена и в рамках рецепции. Этот вид практики освоения материала также включал в себя заимствования в виде примеров. ^[284]

Таким образом, рецепция А.С. Лаппо-Данилевским материала работ Э. Бернгейма касалась как теоретических разработок немецкого автора, так и примеров, приведенных им. В первом случае мы не можем с полной уверенностью заявить, что российский методолог выстраивал свою концепцию лишь на основе идей Э. Бернгейма, так как, несмотря на схожесть мыслей, данные взгляды были достаточно распространены в историческом сообществе на рубеже XIX-XX веков. Во втором случае рецепция носит более очевидный характер: А.С. Лаппо-Данилевский иллюстрирует примерами немецкого историка свои построения.

Другой вид практики освоения интеллектуального наследия - историографическая практика - в отношении концепции Э. Бернгейма также представлен достаточно ярко. А.С. Лаппо-Данилевский обозначает некоторые идеи немецкого историка, вписывает их в историографический контекст. Также российский методолог использует библиографический материал Э. Бернгейма - ссылки на литературу по определенной теме, в частности о вспомогательных исторических дисциплинах.