ПРИНЦИПЫ ЭТИМОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА

Как известно, вопрос о задачах и принципах этимологического анализа далеко не всегда и не всеми исследователями ставился и решался одинаково. Не углубляясь в дебри истории этого вопроса, можно отметить, что в настоящее время существуют две весьма различные точки зрения относительно задач этимологии.

Из двух приведенных точек зрения относительно сущности этимоло-гического исследования последняя мне представляется неприемлемой. Фактическое отождествление этимологии с историей слова лишает ее всякого значения как самостоятельную часть исторической лексикологии.

Другой вопрос: насколько целесообразно ограничивать этимологические словари чисто этимологическими задачами? Практика показывает, что таких словарей, по сути дела, не существует и только по традиции они называются этимологическими. Таким образом, если говорить о задачах этимологии как науки, то безусловно прав В. Пизани, определяющий этимологию как науку о возникновении слова и его пер-воначального значения . Задачи же этимологического словаря должны быть, несомненно, значительно более широкими и охватывать все важнейшие аспекты истории слова.

Далеко не всегда история слова может быть доведена до самого момента его возникновения. Но и среди слов, доступных этимологизации, не все слова оказываются в равном положении. У некоторых из них, имеющих «прозрачную» этимологию (например, рус. белка, отщепенец, рыло), этимологический анализ фактически сводится к анализу словообразовательному. Иногда элементы, к которым в конечном итоге возводится анализируемое слово, в свою очередь, нуждаются в этимологизации (отщепенец — щепа). Одни слова можно объяснить, оставаясь в рамках отдельных языков и исходя при этом из словообразовательных формантов, которые не утратили своей продуктивности в историческую эпоху. Подобные случаи иногда называют «ближней этимологией» [192, 37]. Другие слова этимологизируются только на более широком историческом фоне, для их объяснения необходимо привлекать данные родственных и.-е. языков. Однако наличие надежных и.-е. соответствий у того или иного слова отнюдь не говорит еще о том, что слово это обладает надежной этимологией.

Хорошо известно, что надежных и.-е. этимологий в каждом отдельном языке сравнительно немного. «При чтении учебника по сравнительной грамматике, — писал А. Мейе, — бросается в глаза небольшое число используемых соответствий. Это объясняется тем, что существует очень мало соответствий, на которые допустимо ссылаться безого-ворочно» [119, 38]. На перспективы дальнейшего развития и.-е. этимологии А. Мейе смотрел весьма пессимистически, что наиболее ярко было выражено в приписываемом ему афоризме: «Toutes les bonnes etymologies sont deja trouvees, et celles qui ne le sont pas encore, ne sont pas bonnes» [265, 210-21]]. Этот кризис и.-е. этимологии заставил некоторых ученых (В. Махека, Я. Отрембского и др.) искать новых путей в решении этимологических проблем. В.Махек, Я. Отрембский многое сделали, включив в круг этимологического исследования ряд довольно широко распространенных иррегулярных явлений (параллелизм образований с глухими и звонкими, велярными и палатализованными гуттуральными звуками; метатеза, контаминация и др.).

Так называемые традиционные методы этимологического исследования дали, как известно, блестящие результаты, которые вошли в золотой фонд и.-е. языкознания. Едва ли эти методы нуждаются в каком- либо коренном пересмотре. Однако их необходимо дополнить тем новым, что явилось достоянием и.-е. языкознания последних десятилетий. Прежде всего, при этимологическом исследовании нельзя не учитывать теорию Э. Бенвениста о двух состояниях и.-е. корня. И не потому, что принятие этой теории «значительно увеличивает число возможных этимологических решений» [173, 45], а потому, что теория двух состояний корня отражает реальное положение вещей в и.-е. языках. Выдающаяся работа Ф. Шпехта [376], давшая массу нового материала, отражающего древнейшие чередования и.-е. суффиксов, также имеет первостепенное значение для дальнейших этимологических исследований в области и.-е. языков.

Одним из самых важных вопросов всякого этимологического исследования является вопрос о критериях правильности этимологического решения. В качестве основных методов проверки правильности той или иной этимологии уже давно и успешно применяются фонетический, словообразовательный и семантический критерии. Причем важно отметить, что каждый из них может быть использован (и фактически используется) не только как метод проверки, но и как отправной пункт этимологического исследования.

Фонетический критерий. Одним из самых элементарных и в то же время совершенно необходимых требований, предъявляемых к этимологическому исследованию, является требование фонетической доказательности любого этимологического сопоставления. Допустим, что для установления этимологии ст.-сл. ЕЛИЗНД 'рубец, шрам' необходимо сопоставить это слово с лат.

При этимологическом анализе часто приходится реконструировать ту начальную форму слова, которая дает основание для его этимологи-ческого истолкования. Устанавливается, что при этом слово претерпело какие-то фонетические изменения. Данные изменения не должны устанавливаться ad hoc исключительно для данного случая. Они должны входить в определенный ряд подобных же звуковых изменений. Этот ряд фонетических изменений может быть проиллюстри-рован на примере ирл. bran 'отруби' < *bhrag-no- (ср.: лат. frango 'раздробляю' [133, 145-147]):

ирл. fen 'повозка' < *uegh-no- ирл. гёп 'пядь' < *reg-no- ирл. bron 'горе, забота' < *brug-no- ирл. stan 'олово' < * stag-no- и т. д.

В то же время ряд фонетических соответствий (ограниченных в данном случае лишь ирландско-латинскими примерами) может быть представлен для каждого звука в виде отношения ирл. Ь-: лат. f- = ирл. berim : лат. fero = ирл. bin : лат. fit = ирл. bran : лат. frango и т. д.

Сочетание фонетического ряда соответствий с рядом фонетических изменений может служить надежной гарантией вероятности устанавливаемой этимологической связи.

Разумеется, совсем не обязательно каждый раз при этимологичес-ком анализе составлять подобные ряды. Но если этимология основана на сравнении с родственными языками и при этом предполагается, что слово претерпело в своем развитии какие-то фонетические изменения, то только при потенциальной возможности построения рядов, аналогичных тем, которые были рассмотрены, можно говорить, что эта этимология убедительна в фонетическом отношении.

Словообразовательный критерий. Анализу словообразовательной структуры слова всегда уделялось большое внимание в практике этимологических исследований. В последние годы словообразовательный аспект исследования занял важное место не только в чисто этимологических работах, но и в многочисленных книгах и статьях по топонимике. В частности, анализу различных словообразовательных типов уделяется большое внимание в работах по славянской топонимике. Отнесение анализируемого слова к определенному словообразовательному ряду является необходимым условием всякого этимологического исследования. Особенно четко это требование было сформулировано Н.М.Шанским, который писал: «Поскольку слово представляет собой единицу, обладающую той или иной словообразовательной структурой, при научном этимологизировании оно обязательно должно быть поставлено в какой-либо словообразовательный ряд. Это, собственно говоря, должно быть основным правилом этимологического анализа» [192, 39-40].

193

Словообразовательный принцип часто служит не только и не столько средством проверки правильности этимологии, но и тем исходным пунктом, который может направить исследование по верному пути. Возьмем хотя бы пример с русскими словами рамень и раменье (основное их значение 'лес'). Эти слова сравнивали и с д.-греч. pajxvo? 'ветвь с листьями и плодами', и с с.-в.-н. гате 'цель', и с д.-англ. wr5t 'хобот', 'рыло', а этимология по-прежнему оставалась неясной. Между тем анализ словообразовательной структуры рус. рамень(е) позволяет расчленить это слово на морфемы: ра-мень. В пользу такого членения говорят совершенно аналогичные ряды производных: рамень — решенный = пламень — пламенный = камень — каменный (но, например, студ-ень, бред-ень не дают ни таких, ни следующих далее производных);рамень — раменье = камень — д.-рус. каменье; топоним Раменское = Знаменское

7 Откупщикои

и т. д. В результате произведенного членения на морфемы слово рамень оказалось возможным поставить в один ряд с такими образованиями, как д.-рус. ра-ло, ра-лъ, ра-тва, ра-тай и др. Этот ряд в сочетании с аналогичным рядом славянских производных на -мень выглядит таким образом:

ст.-сл. прлти —> прл-.иень

д.-рус. полп>ти —» пла-мень ра-ло, ра-тай (о)рати —> ра-мень(е), ра-тва, ра-лъ д.-рус. знати —» зпа-менъ-е

ст.-сл. кр'fern —> кр'ЬліА, рус. (без)вре-мень-е и др.

Помимо этого внутриславянского словообразовательного ряда, рус. рамень можно включить также и в и.-е. словообразовательный ряд: д.-рус. орати —> рус. рамень = лит. arti 'пахать' —> armuo 'пашня' = д.-греч. ароы 'пашу' —> ары[ла 'пашня' = лат. агб 'пашу' —> armentum 'рабочий скот (используемый на пашне)'. Наличие параллельного с рамень слова рама 'край пашни у леса' устраняет возможные семантические сомнения. Таким образом, словообразовательный в своей основе анализ этимологии слова рамень дает несколько неожиданное решение поставленной этимологической задачи (подробнее об этимологии рус.рамень(е) см.: [140]).

Одним из наиболее важных требований, предъявляемых к анализу словообразовательной структуры слова, является необходимость учитывать последовательность словообразовательных процессов. Эта сто-рона вопроса была подробно рассмотрена в гл. IV-V, где приведены и соответствующие конкретные примеры. О необходимости реконструировать промежуточные словообразовательные звенья в процессе этимологического исследования писал Н. М. Шанский в статье, специально посвященной данному вопросу [191]. Хотя конкретные примеры, приведенные в этой статье, не всегда кажутся мне убедительными, общая принципиальная установка автора едва ли может вызывать сомнения. Поэтому специально останавливаться здесь на вопросе о реконструкции промежуточных словообразовательных звеньев нет особой необходимости.

Семантический критерий. Эта сторона этимологического исследования, несомненно, является наиболее сложной и в то же время наименее разработанной. Произвольность семантических реконструкций, которая сплошь и рядом допускалась в практике этимологизирования, привела к тому, что семасиологический аспект исследования вообще был объявлен «ненаучным» . Касаясь семасиологической стороны этимоло-гического анализа, О. Н. Трубачев писал, что «здесь мы вынуждены до сих пор (и, видимо, долго будем впредь) основывать свои построения целиком на здравом смысле», что здесь, в отличие от фонетического и словообразовательного аспекта, отсутствует возможность объективной проверки результатов анализа [182,7 00]. Думается, однако, что О. Н. Тру- бачев несколько сгущает краски. Правильно отметив серьезные трудности, которые присущи семасиологическому аспекту этимологического анализа, он, по существу, отрицает в данном случае наличие тех семантических закономерностей, которые, как и при фонетико-словообра- зовательном анализе, могут явиться критерием правильности той или иной семантической реконструкции. Большое количество надежных и.-е. эти- мологий, в том числе многие из удачных этимологий самого О. Н. Труба- чева, основаны не только на убедительном фонетическом и словообразовательном анализе, но и на умелом использовании тех закономерностей, которые вскрываются в результате семантического анализа. Опираясь же целиком на «здравый смысл», вряд ли можно достигнуть серьезных успехов в этимологической работе.

Рассматривая различные этимологические словари романских языков (в частности, словарь В. Мейера - Любке), Р. А. Будагов справедливо отмечает, что в них очень часто можно встретить выражение «фонетически невозможно», но почти никогда не встречаются замечания типа «семантически невозможно» или «семантически возможно». И далее Р. А. Будагов пишет: «В этимологическом исследовании анализ семантических отношений между словами имеет не менее важное значение, чем анализ фонетический» [66,10]. Большое внимание семантическому аспекту этимологического анализа уделял в своих работах Б. А. Ларин, которого всегда интересовала не столько, быть может, сама этимология слова, сколько многогранная история его последующего семантического развития. Анализ слов янтарь [106], стыд — студ [104], яр — юр — буй [105] и др. наиболее убедительно иллюстрирует как исследовательский метод Б. А. Ларина, так и широту его лексикологических интересов.

Теоретическое обоснование семантического критерия в области этимологических исследований было дано в так называемом методе изо- семантических рядов. Этот метод, предложенный С. С. Майзелем, был подробно описан в статье В. П. Старинина [169]. Сущность данного метода сводится к следующему: 1) «Сравнение слов с корнями А и В Можно считать достаточно обоснованным, если другие слова с корня- Ми С и D повторяют ту же ассоциацию понятий (точнее говорить — Связь значений. —В. С.), которая установлена между А и В»; 2) «Сравнение слов с корнями А и В можно считать абсолютно обоснованным, бели другое слово с корнем С имеет два значения, относящиеся друг К другу как значения А и В» [169,104]. В качестве одного из изосеман- їических рядов в статье В. П. Старинина приводится ряд: 'молоть' — 'мука': араб, dak-ka 'толочь' — dakuk 'мука', евр. махак 'разбить' — Іємах (с метатезой согласных) 'мука', рус. толочь — толокно, лат. tero — Iriticum, нем. mahlen — Mehl, д.-инд. jlrnas 'растертый' — лат. granum, йем. Korn, ст.-сл. зръно 'зерно' [169, 104-106]. Оценивая значение метода, предложенного С. С. Майзелем, В. П. Старинин пишет, что это «ведущий прием всякой этимологической работы», что «изосеманти- ческие ряды являются исходным пунктом этимологических исследований» [169, 99]. Метод С. С. Майзеля, который на практике довольно широко применялся многими поколениями этимологов , получил высокую оценку В. И. Абаева, неоднократно и не без успеха применявшего этот метод в своих собственных исследованиях. Положительные стороны метода изосемантических рядов достаточно очевидны. Этот метод (в известных, разумеется, пределах) позволяет с большей строгостью подходить к семасиологическому аспекту этимологического анализа. В семантические ряды могут быть включены данные не только родственных языков [56, 62; 361, 873], хотя специфика последних и известная общность их исторического развития обычно делают «внутренние» сопоставления более убедительными [66, 15-16].

Не отрицая большого значения метода изосемантических рядов в эти-мологическом исследовании, следует вместе с тем высказать некоторые критические замечания, касающиеся той его трактовки, которая дана в статье В. П. Старинина. Прежде всего, чрезвычайная сложность семан-тических изменений, многозначность большинства слов в языке, фоне-тические затруднения (например, в хеттских, тохарских или кельтских языках) и другие причины далеко не всегда позволяют свести реконстру-ируемое семантическое изменение к тому или иному типу. Вообще вряд ли можно говорить о типовом характере всех или даже большей части семантических изменений, которые часто оказываются неожиданными, будучи вызваны специфическими, а иногда и совершенно неповторимыми обстоятельствами. Поэтому метод изосемантических рядов не может рассматриваться как ведущий метод всякого этимологического исследования. К серьезным заблуждениям может привести использование этого метода в качестве «исходного пункта» этимологического анализа. Конечно, наличие того или иного изосемантического ряда может в отдельных случаях натолкнуть исследователя на правильный путь. Но это обстоятельство может также и заставить его (совершенно неосознанно, разумеется) предвзято подойти к фонетическому и словообразовательному анализу исследуемых слов.

Самое конструирование изосемантических рядов также допускает известную долю субъективизма, особенно если оно не сопровождается четким фонетическим, словообразовательным и семантическим анализом исследуемого материала. Так, например, даже тот совершенно несомненный изосемантический ряд, который был приведен в качестве образца В. П. Старининым ('молоть' — 'мука'), может вызвать возра-жения по поводу включенных в него примеров. Нем. mahlen отражает именную огласовку корня а, поэтому в фонетическом и словообразова-тельном плане Mehl не может быть образовано от mahlen. Лат. granum и его соответствия ни в одном и.-е. языке не имеют значения 'мука', а со-поставление ст.-сл. зръно (< *grno-), лат. granum и др. с зр'Ьтн (< *ger-), д.-греч. yspcov 'старик', д.-инд. jlryati 'становится старым, дряхлеет' и т. д. говорит о том, что этимология последней группы слов установлена в статье В. П. Старинина неправильно и что слова эти не имеют никакого отношения к изосемантическому ряду 'молоть' — 'мука'.

Значительная часть слов с одинаковой семантикой восходит к совершенно различным изосемантическим рядам. Расхождения типа рус. стол (ср.: стлать) — англ. table (ср.: лат. tabula 'доска') встречаются в языках, видимо, чаще, чем совпадения. Кроме того, далеко не всякий надежно засвидетельствованный изосемантический ряд дает ясное представление об этимологии слова. В и.-е. языках имеется немало слов, входящих в изосемантический ряд 'резать' — 'корзина'. Однако конкретные пути семантического развития могут оказаться у этих слов весьма различными:

'резать' —> 'кора, лыко' —» 'корзина'

'резать' —> 'прут —> ('плести' —») 'корзина'

'резать' —> 'шкура', 'мех' —» 'мешок' 'корзина'

'резать' —» 'вырезанный (выдолбленный) сосуд' —> 'корзина'.

Примерно так и обстоит дело, например, с рус. корзина. Возведение этого слова в конечном итоге к и.-е. корню *(s)ker-/ *(s)kor- 'резать' вряд ли может вызывать сомнения. Однако это возведение не дает еще этимологии слова, так как остается совершенно неясным конкретный путь его развития, а также его исходная семантика. Имеющийся в распоряжении этимолога материал позволяет отнести рус. корзина, по крайней мере, к трем из четырех приведенных изосемантических рядов. Так, рус. кора и рус. диал. корзатъ 'счищать кору' как будто бы позволяют отнести слово корзина к первому ряду. Однако укр. корзати, кдрзити 'плести', 'морщить в работе' [5, II, 283] делает не менее правдоподоб-ной этимологию, связанную со вторым рядом, а д.-рус. корзно, кързно 'плащ', 'шуба' позволяет связать слово корзина со значением 'шкура', 'мех'. При этом не исключена возможность и четвертого пути семантического развития (ср.: рус. диал. кораз 'ковш, черпак' — «unklar». — Vas., I, 622). И здесь можно приводить сколько угодно примеров какого-нибудь одного из четырех вариантов изосемантических рядов 'резать' — 'корзина'; эти примеры не будут иметь доказательной силы, ибо они не исключают возможности трех остальных вариантов решения этимологической задачи.

Еще больше можно привести случаев, когда семантическая реконструкция допускает отнесение анализируемого слова не к трем или четырем, а к двум различным изосемантическим рядам (см., например, этимологию рус. уклад в гл. V, с. 132-134). Очевидно, что во всех этих случаях метод изосемантических рядов не может быть ни «ведущим», ни «отправным», что решающую роль здесь должны играть иные методы этимологического исследования. Поэтому выводы о достаточной, а тем более об абсолютной обоснованности сравнения слов с корнями А и В, если связь их значений повторяется в словах с корнями С и D или оба значения наличествуют у слова с корнем С, представляются слишком прямолинейными. Например, в случае с рус. корзина наличие слов с корнем С (ст.-сл. БЛЮДО 'блюдо' и БЛЮДВА 'корзина') должно было бы сделать «абсолютно обоснованным» отнесение анализируемого слова к ряду 'вырезать' —> 'вырезанный, выдолбленный сосуд, блюдо' —> 'корзина'. Между тем данный вариант является наименее вероятным из всех четырех приведенных выше вариантов. Вообще сопоставление корней, а не слов, столь характерное для метода С. С. Майзеля, является одной из самых слабых сторон данного метода.

Однако все это совсем не означает, что метод изосемантических рядов непригоден для этимологического анализа. Очевидно, что этот метод нельзя признать ведущим во всяком этимологическом исследовании. Вряд ли целесообразно превращать его и в отправной пункт всякого исследования. Но большое значение этого метода как объективного критерия для проверки правильности того или иного этимологического решения неоспоримо. При наличии двух или нескольких примерно равноценных в фонетическом и словообразовательном отношении этимологий безусловное предпочтение должно быть отдано той из них, которая входит в надежно установленный изосемантический ряд (в том случае, если другие этимологии не могут быть подтверждены таким же образом). Но при этом следует учитывать, что всякое соотнесение постулируемой семантической реконструкции с тем или иным изосеман-тическим рядом отнюдь еще не является абсолютным доказательством правильности предлагаемой этимологии. Соотнесение говорит лишь о том, что данная этимология «семантически возможна».

В качестве примера этимологии, в которой решающее слово должно, видимо, принадлежать семантическому критерию, можно привести ст.-сл. нек'Ьстд. Еще Ф. Миклошич предложил два объяснения этимологии этого слова: 1) нєв'Ьстд < *ne-uoid-ta 'неизвестная'; 2) < *neuo- ued-ta 'новобрачная' [39, 214]. М. Фасмер (Vas., И, 206) и О. Н. Труба- чев [181, 90-95] принимают первую этимологию Ф. Миклошича. Причем О. Н. Трубачев пишет по этому поводу: «Старая этимология nevesta настолько очевидна, что поиски каких-то новых объяснений не представляются целесообразными. Можно заранее сказать, что они не смогут противопоставить ничего равноценного по ясности старому объяснению» [181, 93]. Не менее категорически высказывается об этимологии этого же слова О. Семереньи, но его вывод является прямо противоположным: «nevesta... is certainly not 'unknown'». Предпочтение, которое M. Фасмер оказывает этой этимологии, О. Семереньи называет «странным» и самым решительным образом высказывается в пользу второй этимологии Ф. Миклошича [388, 319]. Разбор иных объяснений происхождения слова невгьста был дан в книге О. Н. Трубаче- ва, который с полным основанием все их отвергает как несостоятельные [181, 91-93]. В фонетическом и словообразовательном отношении некоторое предпочтение можно отдать первой этимологии Ф. Миклошича [139, 97-102]. Однако, принимая во внимание семантический аспект исследования, первую этимологию следует признать малоправдоподобной. Во-первых, полностью отсутствует изосемантический ряд типа 'невеста' = 'неизвестная' (во всяком случае, ни одного такого примера защитниками данной этимологии приведено не было). Во-вторых, как пишет О. Н. Трубачев, и.-е. корень *ueid-/ *uoid- обычно имеет значение 'знать (вещь)' в отличие от корня *gen-/*gon- 'знать (человека)' [181, 157] . В этом отношении этимология невгьста 'неизвестная' также противоречит фактам семантического порядка. В то же время вторая этимология Ф. Миклошича, возводящая слово невіьста к корню *uedh- 'вести' —> 'жениться', имеет надежные семантические параллели: д.-инд. vadhus 'невеста, молодая жена', лит. vedys 'жених', лтш. vedama 'невеста', д.-рус. водима/а 'жена, супруга' и др. Литовский глагол vedu, vcsti означает 'жениться', в семантическом аспекте д.-рус. водити жену полностью совпадает с лат. uxorem diicere. Срб.-х. нёва 'молодая, молодуха, невестка' (ср.: в плане семантики: алб. гё 'молодая девушка', 'невестка', букв, 'новая') и рус. новобрачная надежно подтверждают возможность семантической реконструкции невгьста < *«euo-uedta. О. Семереньи к подобной же форме возводит осет. nost (nostae) 'невестка' < *nawasta < *nawa-wasta, причем осет. nos (ср.: nuos 'новый') может восходить к *nav-6s 'the new wife' [388, 319]. И если при анализе иранских форм еще приходится прибегать к гипотетическим реконструкциям, то в литовском языке имеется слово nauveda = nauveda 'новобрачная', которое и в семантическом, и в словообразовательном (словосложение!) отношении самым убедительным образом подтверждает надежность этимологии невіьста 'новобрачная' .

Как уже говорилось выше, далеко не всякий ряд семантических изменений дает возможность установить этимологию того или иного слова. Так, например, широко распространенное изменение 'гора' 'лес' (ср.: д.-инд. giris 'гора' — лит. gire 'лес', рус. гора — болг. гора 'лес' и мн. др.) само по себе не дает еще достаточного материала для установления этимологии перечисленных слов. То же самое можно сказать и о примере, приведенном в статье В. П. Старинина: 'одежда' — 'крыша' (лат. toga — tectum, нем. Dach — Decke, рус. кров — покрывало [169, 106]). Правда, в последнем случае этимологизирование не представляет затруднений, так как оба значения здесь восходят к значению глаголов tegere, decken, крыть.

Ряд аналогичных, типовых, семантических изменений приводит О. Н. Трубачев, написавший недавно интересную статью о необходимости создания семасиологического словаря и.-е. языков, в который были бы включены многие изменения подобного типа. В качестве предварительных примеров семантических статей-рубрик такого словаря О. Н. Трубачев приводит: 'дуть' —> 'говорить', 'думать'; 'рождать(ся)' —> 'знать (человека)'; 'таять' —> 'молчать'; 'поить', 'совершать возлияния' —> 'петь' и др. [182, 103-104]. Создание подобного словаря, несомненно, принесло бы большую помощь этимологической науке.

При реконструировании изосемантических рядов одной из самых распространенных ошибок является стремление обязательно вывести одно значение из другого, ссылаясь при этом на метафору, метонимию и т. п. Между тем далеко не всякий семантический ряд возник в результате переноса значения слова. Рассмотрим, например, два случая, приведенных в книге Г. Кронассера «Handbuch der Semasiologie». Сопоставление д.-инд. gakha 'ветвь' и гот. hoha 'плуг', действительно, вскрывает наличие метонимии (ср. также: лит. saKa 'ветвь' и рус. соха). Но во втором случае (лат. saxum 'скала' —д.-в.-н. sahs 'нож, меч'), который Г. Кронассер рассматривает как аналогичный первому ('камень' —» 'каменное орудие' —> 'нож' [273,106]), никакой метонимии, по- видимому, вообще не было. Оба приведенных слова восходят к и.-е. корню *sek- 'резать' совершенно так же, как, например, лит. skardis 'обрывистый берег, круча' и д.-рус. о-скърдъ 'топор' относятся к и.-е. *sker- 'резать', как рус. скала и фрак. ахад;лг( 'нож, меч' — к и.-е. *skel- 'резать' (Рок., 926), как исл. skeid 'уступ (на склоне)', д.-в.-н. эсёззо 'скала, утес' и с.-ирл. sc'ian 'нож', д.-инд. chidiras 'топор, меч' — к и.-е. *skei- 'резать' (Рок., 920), как д.-греч. срарауЕ, 'скала, утес, обрыв' и д.-инд. bardhakas 'режущий' — к и.-е. *bher- 'резать' (Рок., 133-135) и т. д. Из приведенных примеров видно, что для широко распространенного изосеманти- ческого ряда 'обрыв, скала' — 'нож, меч, топор' следует искать tertium comparationis, т. е. тот общий источник, который только и способен правильно осветить семантические отношения между двумя группами столь далеких друг от друга по своему значению слов.

Хронологический критерий. В 1964 г. в СССР среди учащихся третьих классов была проведена интересная письменная анкета: детям было предложено объяснить ряд устаревших русских слов. Вот два ответа из этой своеобразной анкеты: барышник — «взрослый дядя ухаживает за барышнями, а на работу не ходит»; приказчик — «тот, кто подписывает приказы» (Борин Ю. И стареют словари...//Ленинградская правда. — 1964. — 6 ноября). Эти непосредственные детские ответы должны заставить серьезно задуматься этимологов. В самом деле, данные детьми «этимологии» слов барышник и приказчик являются безукоризненными и в фонетическом, и в словообразовательном, и в семантическом отношении. Так, «изосемантический ряд» для рус. барышня — *барышник может быть подкреплен огромным количеством примеров типа рус. баба — бабник, лат. mulier — mulierarius и т. п. И все же ответы детей оказались явно ошибочными, причем допущенные ими ошибки в принципе мало чем отличаются от одной из самых распространенных ошибок взрослых этимологов. Я имею в виду ошибку хронологического характера, заключающуюся в модернизированном понимании слов д.-и.-е. происхождения. Когда на основании анализа древних, например славянских, памятников письменности этимологизируется то или иное слово, то очень часто древнейшие семантические процессы, происходившие в V-IV тыс. до н. э. (когда формировался и.-е. слой будущей славянской лексики), объясняются на базе такого состояния языка, которое, по существу, можно назвать современным нам состоянием. Как показывает сравнение лексики отдельных и.-е. языков, весьма значительное количество слов, в том числе простейших глаголов (имеющих первостепенное значение для этимологического анализа), было утрачено в процессе развития каждого из этих языков. А попытка этимологизировать производные утраченных слов, исходя из значительно более позднего (хотя бы и древнейшего) состояния языка, нередко приводит к появлению этимологий типа приведенной выше «этимологии» слова барышник.

Этимологизация древнейших пластов и.-е. лексики неразрывно связана с такой важной проблемой, как взаимосвязь языка с древнейшей материальной и духовной культурой. Не следует забывать, что основы древнейшей и.-е. лексики были заложены еще в эпоху, относящуюся к каменному веку. Поэтому современному этимологу зачастую бывает очень трудно избежать известной модернизации также и в области психологической. «Этимология слова, — по меткому замечанию В.Н.То-порова, — не меньше характеризует человека, чем предмет, названный этим словом» [173, 57]. Знание реалий как непременное условие этимологического анализа, на которое неоднократно указывалось в этимологической литературе [59а, 52; 56, 64], должно быть дополнено всесторонним изучением психологии древнего индоевропейца. Конкретность мышления, прочно связанного с трудовыми процессами, — вот одна из наиболее характерных особенностей этой психологии. Взять хотя бы такие понятия, как 'делить', 'косой', 'чистый', 'горький'. 'Делить' в очень многих случаях восходит к значению 'резать, разрезать (на части)'. Так, например, нем. scheiden 'делить' и лит. skaidus 'делимый' восходят к и.-е. *(s)kei- 'резать', 'рубить' (ср.: лат. caedo 'рублю'). К тому же и.-е. корню восходят д.-исл. sceifr, д.-англ. scaf, нем. schief, лтш. skibs 'косой, кривой' 'срезанный, скошенный' (ср.: Рок., 922). Этот же корень в лит. skiesti 'отделять' получил также производное значение 'разжижать, разбавлять' (ср.: ст.-сл. цідити *'отделять' —» 'процеживать'). Отсюда становятся понятными такие значения, как лит.

skaidrus 'прозрачный, светлый', skaistiis 'светлый, чистый'. Возможно, что сюда же относится и ст.-сл. чисті», если только это слово, восходящее к *kei-d-tos, не означало когда-то 'вырубленный' (т. е. очищенный от леса участок; ср.: лат. cae-d-o 'рублю', а также рус. диал. чисть 'место, где лес вырублен, выкорчеван и сожжен под посев'. — Д., IV, 607). Такие понятия, как 'горький', 'кислый', очень часто восходят к более древнему значению 'резкий' (ср.: рус. резать и резкий): д.-инд. katus 'острый (на вкус)' — к корню kar- 'резать'; ст.-сл. Бридъкъ 'острый', 'горький' — к крити [376,198]; лит. kartus 'горький' — к kirsti 'рубить' (Fr., 225) и.-е. *ker- 'резать', 'рубить'. Такую же этимологию имеют и нем. bitter, herb 'горький', лтш. sljerbs 'острый (о вкусе)' и др. [338, 127]. Рус. мелкий в конечном итоге имеет конкретное исходное значение 'размолотый, раздробленный'. К тому же значению восходит и рус. крупный (ср.: крупа). Рус. короткий и лат. curtus представляют собой древние отглагольные прилагательные, восходящие к и.-е. корню *(s)ker- и означавшие когда-то 'обрезанный, обрубленный' (—» 'короткий'). Подобные примеры не являются чем-то исключительным или редким. Это обычная и.-е. норма развития значений от конкретного к абстрактному.

Древнейшие и.-е. слова, обозначающие предметы утвари, одежды, орудия и т. п., как правило, восходят к глаголам действия. А. Мейе отмечал, что и.-е. корни «прежде всего обозначали действия» [117, 268]. Эти действия очень часто представляли собой наиболее древние трудо-вые процессы: рубку, выдалбливание, резание и т. п. Возьмем в качестве примера несколько слов со значениями 'лодка', 'корабль'. Д.-в.-н. scalm и д.-исл. skalpr 'корабль' являются производными и.-е. корня *(s)kel- 'резать' (Рок., 925-926), 'выдалбливать' (ср.: лит. kalti). Сюда же относятся рус. диал. колода 'лодка-однодревка', рус. челн (см. гл. VIII), лит. kelnas 'рыбачий челн', kel-tas 'паром', д.-исл. kjoll 'корабль'. К синонимичному корню *(s)kei- относятся гот. и д.-исл. skip 'корабль', 'лодка' (Рок., 922). Лат. caudica 'выдолбленный из ствола челн' (ср.: лит. kauti 'рубить', kausti 'выдалбливать') имеет, видимо, ту же самую семантику (Рок., 935). Количество подобных примеров можно было бы без труда умножить.

Слова со значениями 'кожа', 'шкура', 'мех' также во всех и.-е. языках обычно отражают в своей этимологии самый процесс изготовления предметов, служивших важнейшей частью одежды древнего индоевропейца. Особенно часто при этом встречаются производные рассмотренных в предыдущей главе вариантов и.-е. корней *(s)keN-: д.-инд. kfttis 'мех', carman 'мех', 'кожа', лит. kirbas 'кусок меха', лат. corium, scortum 'кожа', 'шкура', д.-рус. скора 'шкура', д.-англ. heor6a 'мех' (ва-риант *(s)ker-, см.: Рок., 938-941); д.-исл. skjall 'кожица', д.-англ. hyldan 'сдирать кожу' (вариант *(s)kel-)s; д.-исл. skinn 'кожа', 'мех', hinna 'ко- жица, перепонка', кимр. сепп 'кожа, кожица' (вариант *(s)ken- см.: Рок., 929-930); лит. kailis 'шкура', 'кожа', 'мех' (вариант *(s)kei-); д.-прус, keuto, лат. cutis, д.-в.-н. hut, д.-греч. схито? 'кожа', лат. ciido 'шлем из кожи' (вариант *(s)keu-; ср.: лит. skiaute 'лоскут, обрезок', а также Kauti 'рубить'); д.-исл. hamr 'кожа' (вариант *(s)kem-) .

В свете приведенных примеров совершенно очевидной становится полная несостоятельность этимологии типа гот. biuj>s 'стол' biudan 'предлагать' или ст.-сл. БЛЮДО и.-е. *bheu-t- 'быть овальным'. О такого рода этимологиях, принимая во внимание хронологический критерий, можно с полным основанием сказать: «семантически невозможно». Пытаясь как-то объединить различные (конкретные по своему происхождению) и.-е. слова и корни, авторы этимологических словарей нередко приписывают им абстрактное и общее значение (ср. замечание А. Мейе, сделанное по этому поводу [117, 555]). В результате историческая перспектива развития и.-е. лексики оказывается искаженной самым коренным образом. «Реконструированным сравнительной грамматикой словам, — писал М. Н. Петерсон, — всегда приписывалось абстрактное значение. В засвидетельствованных языках слова эти обыкновенно имели конкретное значение. Таким образом, принималось развитие от абстрактного к конкретному, что противоречит действительному положению вещей. На эту ошибку не раз указывали и в былое время (ссылка на [186, ///, VI]. —Ю. О.), но она продолжает существовать в исследовательской практике специалистов по сравнительному языкознанию до наших дней» [146, 75].

Модернизация и.-е. языка, стремление объяснить этимологию древнейших и.-е. слов, исходя из более позднего состояния языка, не ограничивается одной только областью семантики. Эта тенденция не менее ярко проявляет себя и в других аспектах этимологического исследования: фонетическом и словообразовательном. Например, попытка Ф. Скуча объяснить фонетический переход *aramentum > *aramentum > armentum ямбическим сокращением (см. с. 219) является наглядным примером перенесения сравнительно поздней фонетической закономерности в доисторический, а по существу, если учесть балто-славянские соответствия, в и.-е. период. В аргументации противников Ф. Скуча, а также в словах Варрона и Исидора Севильского (armenta quasi aramenta) проявилась в принципе та же самая хронологическая ошибка, но только в словообразовательном плане: к структуре древнего и.-е. слова пытались подойти с меркой более поздних словообразовательных норм латинского языка.

Использование материала диалектов. Вряд ли есть необходимость доказывать важность диалектного материала для этимологических исследований. Хорошо известно, что в диалектах очень часто сохраняются такие фонетические, словообразовательные и лексические особенности, которые давно исчезли из литературного языка. Степень разработанности диалектного материала в плане его использования в этимологических исследованиях далеко не одинакова в разных и.-е. языках. Например, французская диалектная лексика изучена в этом отношении даже лучше, чем лексика литературного языка [66,29]. Диалектная лексика славянских языков всегда привлекала к себе внимание этимологов. И все же такая лексика в работах по этимологии использовалась совершенно недостаточно. В последние годы и у нас, и в зарубежных славянских странах диалектный материал все шире привлекается этимологами. Это обстоятельство должно, несомненно, привести (и уже отчасти привело) к появлению новых убедительных этимологий.

Заимствованные слова. Прежде всего нужно отметить, что установление факта заимствования того или иного слова решает вопрос о его происхождении в данном языке, но оставляет открытым вопрос об этимологии слова. Этимология может быть выявлена только на базе того языка, в котором данное слово возникло.

Совершенно очевидно, что в каждом и.-е. языке имеется большое количество заимствованных слов. Во многих случаях удается убедительно проанализировать всю историю заимствования слова, выявить конкретные исторические пути этого заимствования. Однако гораздо чаще факт заимствования устанавливается лишь гипотетически. И если при установлении и.-е. этимологии слова от исследователя требуется, как правило, исключительная точность анализа, то при аргументации фактов заимствования нередко царит полный произвол как в фонетическом аспекте, так и в отношении словообразования и семантики. Возьмем, например, этимологию рус. малахай в изложении А. И. Соболевского. Это слово является якобы заимствованием из н.-греч. jj.aAayj] 'мальва, проскурняк' (у А. И. Соболевского приведены формы fxaXa^iov и ixaXa^x). Семантическое развитие устанавливается следующим образом: 'растение проскурняк' — 'особого рода шапка' 'малахай' [164, 87-88]. Если бы А. И. Соболевский обратил внимание на такую фонетическую особенность рус. малахай, как гармония гласных, то он, видимо, без особого труда установил бы тюрко-монгольское происхождение этого слова (монг. малгай — через мар. малахай 'шапка' — см.: Vas., II, 91). А. И. Соболевский не учитывает в своей этимологии и такого важного фактора, как место древнейшей фиксации слова малахай, которое впервые было засвидетельствовано в Якутских актах XVII в., а также в других актах, связанных с Сибирью (картотека ДРС). В словообразовательном отношении конечное -ай не получает в этимологии А. И. Соболевского никакого объяснения. Наконец, семантическая сторона данной этимологии вообще стоит ниже всякой критики.

Можно было бы и не останавливаться на этом примере, если бы он не был в известной мере типичным для случаев этимологизации заимствованных слов. Если, в частности, говорить о монгольских заимствованиях, то можно указать еще на этимологию рус. мерин, которую, опираясь на Ф. Миклошича и Н. В. Горяева, дает А. Г. Преображенский. Он считает это слово варяжским заимствованием, ссылаясь на д.-исл. merr 'кобыла, кляча' и на ряд других германских слов (Пр., I, 528). Ни фонетического, ни словообразовательного обоснования этой этимологии А. Г. Преображенский не приводит. Между тем слово мерин явно проникло в русский язык из монгольских языков: монг. моръ, д.-монг. morin, калм. morin 'конь' [44а, 266 сл.] .

Нередко единственным аргументом в пользу предположения о заимствовании оказывается затруднительность этимологизации слова на и.-е. материале или отсутствие соответствий в родственных языках. Так, например, относительно этимологии рус. стряпать А. Г. Преображенский писал: «Слово известно только в рус., поэтому можно предположить какое-либо заимствование» (Пр., II, 405. — Разрядка моя. —Ю. О ). А поскольку при установлении «какого-либо» заимствования круг языков оказывается практически почти неограниченным, более или менее подходящее по своему звучанию и значению слово в большинстве случаев «где-нибудь» обнаруживается. Поэтому требования системы, предъявляемые ко всякому этимологическому исследованию, должны быть распространены и на случаи этимологизации заимствованных слов. Здесь должны обязательно учитываться все возможные случаи субституции звуков при контагировании двух языков, возможности морфологического и семантического переосмысления слова, факторы географического и хронологического порядка и т. д. В лучших работах, посвященных анализу заимствований, эти требования обычно выполняются. Но вместе с тем, подчас даже и в серьезных работах, встречаются гипотезы о заимствованиях, не отвечающие самым элементарным требованиям научного исследования.

Ссылки на отсутствие соответствий в родственных языках не могут служить достаточным основанием для того, чтобы отнести то или иное слово к числу заимствований. Рус. рамень, например, долгое время рассматривалось как одиноко стоящее слово, не имеющее соответствий не только в и.-е., но даже и в славянских языках. Его тоже пытались объяснить как заимствование [298, 289], а оказалось, что это слово не только убедительно этимологизируется на материале русского языка, но и имеет надежные соответствия в литовском, латинском и греческом языках.

Трудно признать убедительной гипотезу о заимствовании, если в языке, из которого, как предполагается, было сделано это заимствование, отсутствует соответствующее слово. Именно так обстоит дело, например, с гипотезой о германском происхождении ст.-сл. КЛДДА.ЗК Теоретическая возможность заимствования в случаях подобного рода полностью, конечно, не исключается. Однако практическая убедительность таких предположений оказывается обычно весьма сомнительной.

В конкретном случае со ст.-сл. КЛЛДАЗЬ против гипотезы о германском происхождении этого слова говорит целый ряд данных, рассмотренных в гл. V. Убедительно доказанным можно признать такой пример заимствования, когда слово надежно этимологизируется в языке, из которого оно было заимствовано, и не имеет удовлетворительного этимологического объяснения в языке, который заимствовал данное слово. Разумеется, при этом не должно быть никаких фонетических, хронологических, географических и иных возражений против возможности заимствования. Иное дело, когда слово, послужившее, как предполагается, источником заимствования, не имеет надежной этимологии в своем языке, как, например, в случаях с гот. biuj)s — ст.-сл. БЛЮДО или гот. hlaifs — ст.-сл. ХЛ'ЬБ'Ь. Не получив удовлетворительного этимологического истолкования, эти слова часто признаются заимствованиями из германского или, наоборот, из славянского в германский (последнее допущение для слова ХЛ'ЪБ'Ъ делает, например, П. Я. Черных [190, 67]). Отсутствие надежной этимологии у гот. hlaifs и у ст.-сл. хл'Ьк'ь превращает все эти попытки в чисто гадательные предположения, которые являются в равной мере беспочвенными. Насколько шаткими бывают иногда выводы о различных заимствованиях, видно из того факта, что вопрос о наличии или отсутствии заимствования может решаться одним и тем же автором по-разному в зависимости от основной направленности той или иной его работы. Так, например, В. В. Мартынов в статье о происхождении славянской фонемы „г (где ему были нужны надежные примеры с исконно славянским х) по поводу праслав. *selrm> и *xlevb писал: «Няма ніякіх падстау лічиць славянскія формы запазы- чаньїмі з прагерманскай мови» [112, 93]. Праслав. *хлёЬъ рассматривается в той же статье, вышедшей в 1961 г., так же как исконно славянское образование [112, 95-96]. А в книге «Славяно-германское лексическое взаимодействие древнейшей поры» (1963), которую автор писал, видимо, в то самое время, когда печаталась и выходила в свет указанная статья, говорится, что праслав. *х1ёуъ, *х1ёЬъ и *selrm> заимствованы из германского, причем последний пример В. В. Мартынов рассматривает даже как случай «максимальной относительной надежности» [114, 88-90, 85-88, 52-53]. В результате взаимоисключающий анализ одних и тех же примеров дает возможность автору в одно и то же время доказывать и наличие в праславянском языке фонемы х, и несомненность древнейших славяно-германских лексических контактов.

Вообще в работах многих этимологов ссылки на заимствование нередко бывают вызваны теми трудностями, которые встают на пути исследователя в рамках анализируемого языка. Так, например, П. Скард- жюс и Э. Френкель считают, что лит. karstas 'гроб' заимствовано из славянского ([369, 98]; Fr., 223), а М. Фасмер, напротив, в славянских формах (белорус, корста 'гроб' и др.) видит заимствование из балтийского (Vas., I, 664). Подобного рода противоречивые утверждения встречаются в этимологических словарях довольно часто, так как обычно ссылка на заимствование, к сожалению, снимает все дальнейшие вопросы. А в приведенном случае одновременное «объяснение» получают и балтийские, и славянские слова. Не может считаться приемлемой и такая гипотеза о заимствовании, когда анализируемое слово в фонетическом отношении чуждо тому языку, из которого предполагается заимствование. Например, лтш. s^irsts 'ящик, сундук, гроб' обычно рассматривается как заимствование из лив. kirst 'ящик' (M.-End., IV, 45; Fr., 223) или skirst 'большой ящик' [33, 396]. Между тем в ливском языке все слова, начинающиеся на sk-, являются заимствованными из латышского или из германского (см.: [33, 395-396]) и только одно слово skirst по традиции рассматривается как обратный случай проникновения из ливского языка в латышский. Совершенно очевидно поэтому, что заимствование здесь могло быть только обратным: из латышского языка в ливский. Если сопоставить между собой лит. karstas = kerstas 'гроб', лтш. skirsts 'ящик, гроб' и фин. kirstu 'ящик, гроб', лив. skirst 'большой ящик', то единый источник этих слов едва ли сможет вызвать сомнения. Какие выводы можно сделать на основании данного сопоставления. Во-первых, слова, приведенные из финских языков, не имеют в этих языках своей этимологии [50, I, 200]. Во-вторых, здесь нет чередования sk-/k-, типичного для и.-е. (в том числе и для балтийских) языков. Наконец, в финских языках анализируемые слова выступают только с огласовкой і; балтийские же формы отражают три ступени обычного и.-е. чередования *е (kerstas) /* о (karstas) / нуль (skirsts). Поскольку в литовском языке чередование kerstas / karstas 'гроб' полностью совпадает с чередованием kerstas /karstas 'землеройка', можно высказать предположение о балтийском происхождении лит. kerstas 'гроб' и лтш. skirsts. Сопоставление лит. ker-s-tas 'гроб' с ker-s-las 'долото' и kirsti 'рубить, вырубать' в достаточной мере проясняет этимологию рассматриваемых балтийских слов. Форма с огласовкой *о (лит. kar-s-tas) совпадает по своей семантике, а также в генетическом плане с лит. pra-kar-tas 'ясли' (= 'выдолбленная колода'). Этимология лтш. skirsts проясняется при сопоставлении с лит. skersti 'резать'; в семантическом же аспекте все приведенные балтийские слова могут быть сопоставлены с рус. колода 'гроб', 'корыто для корма скота' и т. д. — лит. kalti 'выдалбливать' (см. гл. V). Наличие форм с «подвижным s-» и без него у лтш. skirsts — лит. kerstas 'гроб' полностью совпадает с таким же распределением этих форм в случае лит. sker-stas — kerstas 'землеройка'. Предлагаемая этимология позволяет установить более вероятные пути заимствования: лит. kerstas (или соответствующее утраченное латышское слово до палатализации к-) —> лив. kirst, фин. kirstu; лтш. skirsts —> лив. skirst.

Когда слово органически входит в ряды фонетических и морфологических чередований своего языка, когда его семантика неразрывно связана с этими рядами чередований, когда, наконец, слово имеет надежную этимологию в рамках данного языка, всякое предположение о заимствовании этого слова из другого языка делается малоправдоподобным. Именно такой случай представляет собой предположение о заимствовании лтш. slpndele 'дрань, тёс' из с.-н.-н. schindele (см. табл. 1, с. 168). Последнее слово не имеет надежной этимологии в германских языках и обычно рассматривается как заимствование из лат. scandula 'кровельная дранка' [34, 650]. Независимо от вопроса о происхождении германских слов следует заметить, что наличие правильных чередований s^endala, s^endele 'щепка' / sl^indala 'щепка', s^indele 'тёс' (ср. также skaijs 'щепкий' (splitterig) — со ступенью *о) и глаголов: лтш. %enet 'отрубать', лит. skinti 'рубить' —даетполную возможность объяснить этимологию лтш. skindele на балтийской почве, причем даже убедительнее, чем это обычно делается при этимологизации лат. scandula.

Изложенный материал позволяет сделать вывод о том, что определенная часть лексики, которая в этимологических словарях обыкновенно относится к категории заимствованных слов, нуждается в более углубленном этимологическом анализе на базе соответствующих языков. Особенно это относится к словарям балтийских языков, где явно завышено количество германских и, быть может, славянских заимствований, а также к этимологическим словарям славянских языков.

* *

Среди рассмотренных принципов этимологического анализа нет, пожалуй, ни одного, который не применялся бы в этимологической практике в течение многих десятилетий. О. Семереньи считает, что современная этимология более всего нуждается в совокупности принципов, которые помогли бы исследователю наиболее систематично достигать положительных результатов в своей работе [387,178]. За последние годы появилось большое количество по-настоящему хороших работ о принципах этимологического исследования. Однако это не привело ни к резкому увеличению количества хороших этимологий, ни к заметному уменьшению числа плохих. По-видимому, дело здесь не только в хороших принципах, но и в последовательном применении этих принципов в практике этимологического исследования.

Как было показано выше, фонетические, словообразовательные и семантические изменения слова часто входят в соответствующие системные ряды. Однако в истории каждого отдельного слова системные изменения переплетаются так сложно, а иной раз и столь неожиданно, что дать какой-то единый «рецепт» или вооружить этимолога какой-то небольшой суммой «универсальных» приемов практически невозможно. Этимология каждого отдельного слова требует к себе индивидуального подхода. Вскрыть в слове следы системных явлений обычно бывает очень трудно. Каждый этимолог убеждается на своей практике, что, прежде чем дать одно более или менее убедительное объяснение, приходится отбрасывать десятки иногда уже почти полностью законченных этимологий. Если при доказательстве той или иной этимологии исследователь опирается на какой-нибудь один критерий, он никогда не должен забывать о других возможностях, принимая во внимание не только уже высказанные в литературе, но и потенциальные контраргументы. Всегда бывает трудно отказаться от интересной гипотезы, которая, казалось бы, подтверждается большим количеством остроумных аргументов, но решительным образом опровергается каким-нибудь одним доводом. Непременным условием этимологического, как и всякого другого научного исследования, является объективное изложение основных аргументов: не только pro, но и contra. Так называемая «история вопроса» — это не искусственный «привесок» к статье об этимологии, а одна из ее важнейших частей, без которой невозможно дать оценку позитивной части работы (если, разумеется, читатель сам не станет собирать по крупицам высказывания, которые обычно бывают разбросаны в многочисленных и не всегда доступных статьях и книгах). Одностороннее, невольно пристрастное изложение различных точек зрения, к сожалению, слишком часто встречается в этимологических работах. Например, даже такой добросовестный исследователь, как О. Н. Труба- чев, подробно излагая различные объяснения происхождения слова невгьста и категорически отвергая этимологию невгьста < *neuo-uedta 'новобрачная' [181,90-93], совсем не приводит в своей книге ни д.-инд. vadhus, ни лтш. vedama, ни лит. nauveda 'невеста', т. е. именно тех слов, на которых в основном зиждется оспариваемая им этимология. В работах менее квалифицированных этимологов подобная тенденциозность обычно проявляется еще ярче.

Из рассмотренных выше аспектов этимологического исследования наибольшей объективностью отличается аспект словообразовательный. Фонетический принцип представляет собой необходимое условие всякой этимологической работы. Принцип семантический — одно из важнейших средств проверки правильности той или иной этимологии. Но в качестве отправного пункта исследования эти два принципа допускают большую долю субъективизма сравнительно с принципом словообразовательным. Сближение слов на базе их фонетического или семантического сходства часто приводит к тому, что исследователь невольно навязывает то или иное решение этимологической задачи. В этом отношении словообразовательный анализ позволяет подойти к вопросу об этимологии слова с большей объективностью. Приведенный выше пример с рус. рамень весьма показателен в этом плане. Словообразовательный анализ позволил в данном случае не только установить исходное значение этого слова, но и включить его в фонетический ряд надежных и.-е. соответствий. Не нужно думать, что подобный метод исследования может быть применим лишь в отдельных, исключительных случаях. Слов «аморфных», которые не входили бы в тот или иной словообразовательный ряд (с точки зрения диахронического анализа), в и.-е. языках не существует (если не считать некоторого количества «неоформленных» заимствований и разного рода служебных слов). Поэтому словообразовательный анализ в качестве исходного пункта этимологического исследования должен во многих случаях приводить к положительным результатам. Ниже мною дается попытка подойти под этим углом зрения к анализу двух слов, которые до с их пор, по существу, не имеют этимологии: д.-рус. коровай и лат. frementum.

Все основные попытки этимологизировать д.-рус. коровай опирались на сопоставление со словом корова. Фонетических затруднений подобное сопоставление не вызывает. Все семантические объяснения являются крайне натянутыми: коровай сопоставляется с коровяк 'куча коровьего навоза' (Пр., I, 358; [190, 67]) или рассматривается как 'бык- жених', т. е. как символ жениха (свадебный коровай [157, III, 66]). М. Фасмер, не объясняя семантической связи, предположительно пишет: «Wohl zu корова» (Vas., I, 630). Разумеется, подобные объяснения не могут удовлетворить лингвистов, поэтому д.-рус. коровай до с их пор считается словом неясного происхождения (КЭСРЯ, 141; [190, 67; 187, 285]; и др.). Обратимся к словообразовательному анализу д.-рус. коровай. Попытки как-то увязать это слово с рус. корова не увенчались успехом главным образом из-за того, что не удалось обнаружить словооб-разовательного ряда типа корова —> коровай. Сопоставление с рус. лишай, данное в КЭСРЯ (с. 141), не выдерживает критики, поскольку в слове лишай был суффикс -гьй, а не -ай (как об этом, кстати, говорится на с. 184 того же словаря). Очевидно, словообразовательный анализ д.-рус. коровай должен идти по какому-то иному пути.

Сравнение с наиболее ясными в словообразовательном и этимологическом отношении словами: с д.-рус. ра-т-ай и с рус. диал. коро- т-ай 'короткий кафтан' (Д., И, 169) — показывает, что среди немногочисленных русских образований на -ай имеются такие, производящая основа которых выступала в виде корня с суффиксальным согласным. Это обстоятельство, а также общая структура слова позволяют выделить в д.-рус. коровай суффиксальное -в- и восстановить его словооб-разовательную структуру в виде *kor-u-ajb аналогично коротай < *kor- t-ajb. Дальнейшее словообразовательное сопоставление приведенных слов дает возможность видеть в них обычное в и.-е. языках чередование суффиксов *-u-/*-t-. В этом плане *kor-u-ajb относится к *kor-t-ajb так же, как лит. kar-v-c — к крит. хар-т-г] 'корова', как лат. cur-v-us — к д.-греч. хир-т-о:; 'кривой' [376, 196], как ст.-сл. прь-в-ъ — к д.-греч. кры-т-ос, как рус. диал. чер-в 'серп' (ср.: лит. kirvis 'топор') — к д.-рус. чър-m-a 'резец' (ср.: лит. ker-t-amoji 'жатка') и мн. др. Поскольку этимология слова коротай не вызывает никаких сомнений (как и ст.-сл. крАтькт», оно восходит к корню *kor- 'резать' и означает 'обрезанный' —> 'укороченный' —> 'короткий'; ср. рус. корнать и другие относящиеся сюда слова), есть все основания для того, чтобы слово коровай сблизить с ним в генетическом отношении. В этом случае слово коровай получает первоначальное значение 'резень', 'отрезанный (ломоть)', 'кусок (хлеба)'. В фонетическом, словообразовательном и семантическом аспекте д.-рус. коровай (< *kor-u-ajb) относится к коротай (< *kor- t-ajb) так же, как лат. cur-v-us 'кривой' относится к cur-t-us 'укороченный'. Семантика лат. curvus аналогична д.-исл. sceifr, нем. schief, лтш. siklbs 'косой, кривой' 'скошенный, срезанный' — к и.-е. *skei- 'резать' (Рок., 922). Изосемантический ряд 'резать' —» 'кусок' —> 'кусок (пищи, хлеба)' —> 'хлеб' имеет весьма широкое распространение в различных языках. Здесь я ограничусь лишь славянскими примерами с тем же самым корнем *kor- 'резать', но выступающим во втором своем состоянии (по теории Э. Бенвениста): рус. диал. кроить 'резать съестное' (Д., II, 197) — рус. краюха, рус. диал. край 'краюха, ломоть хлеба' (Д., II, 184), скрой 'ломоть хлеба' (Д., IV, 208), д.-рус. крдма 'окрух хлеба' [1, 56]; ср. также: чеш. kruch 'кусок' — krusec 'каравай хлеба', д.-рус. укрухъ 'краюха хлеба', срб.-х. крух 'хлеб'. Кстати, можно отметить, что и здесь корень *kor-, как и в случае с лат. curvus, имеет производные со значением 'кривой': ст.-сл. крикт* = лит. kreivas .

Предложенная этимология д.-рус. коровай позволяет объяснить ряд значений данного слова, которые обычно обходятся полным молчанием в этимологических словарях и в работах по исторической лексикологии. В древнерусских памятниках письменности это слово часто означает 'кусок сыра, кусок сала' и т. п. (ДРС). Те же самые значения засвидетельствованы в диалектах русского языка (Д., II, 89), и их едва ли можно возвести к значению 'каравай', а тем более 'корова'. И поскольку развитие значений 'резать' —» 'кусок (сала, сыра, хлеба и т. д.)' является совершенно естественным, новая этимология д.-рус. коровай получает надежное семантическое подтверждение.

Наконец, в осторожной форме можно высказать предположение о том, что рус. диал. корвига (Д., II, 161) отражает более древнюю форму сравнительно с получившим широкое распространение словом коврига (метатеза). В таком случае можно отказаться от неуверенно выдвигаемого предположения о заимствовании этого слова из турец. gavrak 'вид печенья' (КЭСРЯ, 154) и объединить его с д.-рус. коровай (оба слова из *kor-u-), а также (чередование суффиксальных *-u- / *-g-) с рус. корж (< *kor-g-). Против предположения о заимствованном характере последних двух слов высказывался М. Фасмер (Vas., I, 585-586, 625). В частности, он отметил, что турец. gavrak —> болг. геврёк 'крендель'. Э.Бернекер сопоставлял рус. корж с корга 'Knieholz' [16, I, 667], т. е. относил его к той же группе слов, в которую входят рус. корень, кора ит. д. (к и.-е. корню *ker-/*kor- 'резать'). Впрочем, принятие или непринятие последних сопоставлений не может оказать никакого влияния на изложенную этимологию д.-рус. коровай.

Лат. frementum 'струп (на язве прокаженного)' пытались объяснить с помощью конъектуры: fermentum в значении 'воспаление' (Thes. LL, VI, 1, col. 1278). Другое объяснение, принятое под вопросом в словаре А. Эрну и А. Мейе (Er.-M., I, 252), было предложено М. Лойманом: frementum < *fragimen-tum (Gnomon. — 1937. —Bd. XIII. — S. 32). Первое объяснение неприемлемо ввиду того, что слово frementum засвидетельствовано, помимо Италы, в одном из папирусов III—IV вв. н. э. (CPL, рар. 48, 6). Кроме того, это объяснение неудовлетворительно в семантическом отношении. Гипотеза М. Поймана неприемлема по фонетическим причинам (ср.: regimentum, tegimentum — без выпадения интервокального g).

Что может дать словообразовательный анализ лат. frementum? Во-пер- вых, из пяти основных типов латинских образований на -mentum это слово не может относиться к типам segmental (1), reg-i-mentum, teg-ii-mentum (2), sol-a-mentum, mol-I-mentum, arg-u-mentum (3). Отсутствие в латинском языке глагола *freo (типа fleo) не позволяет отнести frementum и к типу (com)-ple-mentum (4). Остается единственный тип ra-mentum < *rad- s-mntom (5), предполагающий для лат. frementum выпадение группы смычный + s перед носовым (на этом основании, а также ввиду того, что слова типа *fre-mentum вообще отсутствуют в латинском языке, определяется долгота ё в слове frementum). Какой же смычный выпал в лат. frementum, и с каким глагольным корнем следует связать это слово? Перебрав все без исключения случаи, легко убедиться, что из имеющихся в латинском языке глагольных корней приемлемым в фонетическом отношении может быть только корень fred- глагола frendere 'растирать, дробить', 'скрежетать (зубами)'. Фонетико-словообразовательный ряд, в который входит постулируемая в соответствии с данной этимологией реконструкция, представлен в латинском языке большим количеством примеров: frendo — frementum < *fred-s-mntom caedo — caementum < *kaid-s-mntom flu(g«)6 — flumen < *flugy-s-mn luceo — lumen < *louk-s-mn rado — ramentum < *rad-s-mntom stru(gy)5 — (In)stmmentum < *-strugy-s-mntom tango — (con) tamen < *-tag-s-mn.

Наличие письменно засвидетельствованного изменения в случае iouxmenta (CIL, I2, 1 —надпись первой половины V в. до н. э.) > iumenta не только говорит о надежности приведенных реконструкций, но и позволяет отнести слово frementum к числу древнейших латинских образований.

Семантическое сближение лат. frementum 'струп' с frenus-(culus) 'язва', основанное на генетическом родстве латинских и и.-е. образований на *-men и *-по- (см. с. 52-54), позволяет включить оба латинских слова в изосемантический ряд 'язва, рана' — 'удила': лат. frementum 'струп', frenus(culus) 'язва' — frena (мн. ч.) 'удила'; срб.-х. жвале 'язвочки в уголках рта' (= лат. frenuscull) — жвале 'удила'; ит. morso 'рана (от укуса)' —¦ morso 'удила' и др. Сам по себе этот ряд мало что дает для прояснения этимологии рассматриваемых латинских слов. Более того, напрашивающаяся, казалось бы, прямая связь двух значений может привести к довольно распространенной этимологической ошибке, которую можно было бы обозначить как ignoratio eius quod est tertium comparationis. Именно эту ошибку допустил Исидор Севильский, когда он попытался объяснить лат. frenusculi как производное от frena 'удила' (Orig., IV, 8, 18), — этимология, которая в настоящее время принята в словаре А. Эрну и А. Мейе. В качестве tertium comparationis для всех трех приведенных примеров выступают здесь соответствующие глаголы: лат. frendere, срб.-х. жватати 'жевать', ит. mordere 'кусать'. Они надежно объясняют развитие значения и в случае frendo —> frena 'удила' (ср. англ. to bite 'кусать' и bit 'удила', н.-луж. gryzas 'грызть, глодать' и gryzda 'удила', срб.-х. зубати 'жевать' и словац. zubadlo 'уди-ла'), и в случае frendo —» frenusculi 'язвочки' (ср. рус. диал. заеды 'язвочки в углах рта' — Д., I, 669 = срб.-х. жвале <— жватати и др.). Что касается развития значения frendo —> frementum 'струп', то соответствующий изосемантический ряд может быть представлен такими словами, как лит. krimsti 'грызть' — kramai (мн. ч.) 'струп, короста', д.-англ. sceorfan 'глодать' —sceorf(HeM. Schorf, дат. skorpe и др.) 'струп'. Наконец, от того же самого и.-е. корня *ghred-, к которому восходит лат. frendo, наряду с д.-англ. grindan (= англ. to grind 'скрежетать зубами, размалывать') образовано д.-в.-н. grint (= нем. Grind 'струп, лишай'). Последний пример особенно показателен, ибо здесь налицо не только полный параллелизм семантического развития в латинском и германских языках, но и надежно установленное генетическое родство приведенных слов .

Пример с лат. frementum показывает, что словообразовательный анализ в качестве исходного пункта этимологического исследования помогает свести к минимуму элементы субъективизма, которые невольно проявляются при семантическом сближении сходных по своему звучанию слов (fermentum, fragmentum). При таком сближении этимологу очень часто приходится решать задачу с заранее известным, по существу, ответом. Суть такого исследования нередко сводится к попыткам дать фонетическое, словообразовательное и семантическое обоснование той или иной этимологической идеи, которая отнюдь не всегда бывает верной, но от которой тем не менее исследователь далеко не во всех случаях имеет мужество отказаться. Словообразовательный анализ лат. frementum дал возможность отнести это слово к определенному ряду фонетических из-менений, выделить в нем корень, проследить пути семантического развития, установить, что, несмотря на позднюю фиксацию в памятниках письменности, лат. frementum относится к числу латинских архаических образований. Определяющая, ведущая роль словообразовательного анализа в этом примере проявляется особенно ясно.

Однако далеко не всегда определение этимологии того или иного слова ставит в исследовании все точки над і. Слова в языках, как известно, существуют не изолированно. Поэтому очень часто новая этимология одного слова по-иному освещает вопрос о происхождении целой группы родственных слов. И здесь иногда приходится подвергать анализу целый комплекс родственных образований. Остановимся на одном из таких случаев несколько подробнее.

Этимология рус. рамень и приведенные в связи с ней и.-е соответствия позволяют пересмотреть вопрос о словообразовательной структуре и об этимологии лат. armentum. Связь этого слова с глаголом агаге была отмечена еще Варроном (LL, 5, 96). Эту же этимологию слова armentum приводят Колумелла (6, praef. 3) и Исидор (Orig., 12,1, 8). В Новое время Ф. Скуч также возводил слово armentum к агаге [372]. Он считал, что более древняя форма *aramentom подверглась ямбическому сокращению, а затем синкопе. Слабость данного фонетического объ-яснения привела к тому, что в последнее время была принята иная этимология лат. armentum, исходящая из предполагаемой связи этого слова с д.-греч. арах 'повозка' и с д.-исл. 'jgrmune 'крупный рогатый скот, ло-шадь' (W.-H, I, 68; [345, 231; 336, 169-170]; и др.) . Эта этимология, получившая в настоящее время почти всеобщее признание, имеет целый ряд слабых пунктов как в своей негативной (отрицание связи с агаге), так и в позитивной части. В фонетическом плане сопоставление с д.-греч. apfjLtx не объясняет наличия начального h- в древнегреческом слове. Д.-исл. jQrmune не является полным соответствием лат. armentum уже в силу того, что вокализм корня в обоих словах различен. Таким образом, все три сопоставляемых слова не идентичны в фонетическом отношении. В словообразовательном плане нельзя рассматривать латинские формы на -mentum как производные от слов на -men. Оба типа суффиксальных образований существуют в латинском языке параллельно, имея одну и ту же общую семантику (fragmen = fragmentum, segmen = segmentum и т. д.). Поэтому возведение лат. armentum к д.-греч. apjxa (= лат. *агтеп) 'повозка' и приписывание ему значения 'das Tier, das vor den Wagen gehort' [345, 231] превращают рассматриваемое слово в отыменное образование, что в корне противоречит общепризнанному отглагольному характеру древнейших латинских дериватов на -mentum. Лат. armentum такое же отглагольное образование, как и iumentum 'упряжное или вьючное животное' (< iouxmentom (CIL, I2, 1) — к iungere 'запрягать'), но в отличие от последнего слова armentum, как это отметил еще Ф. Скуч, означало 'рабочий скот, используемый на пашне' [372]. Ж. Перро, ссылаясь на данные романских языков, говорит о том, что armenta — это в основном 'быки', a iumenta•— 'лошади' [336,169]. Но именно этот факт — лучшее доказательство правильности сопоставления лат. armentum с агаге, ибо известно, что быки преимущественно использовались на пашне, а лошади (ослы и мулы) — в упряжи: иср' ap|j.aat,v itztioc,, h> 8' аротрсо [Зои? (Pind., fr. 234 (258)).

Наиболее серьезным возражением против возведения лат. armentum к агаге, которое заставило ученых отказаться от этой этимологии, является ссылка на невозможность фонетического изменения *aramentum > *aramentun > armentum. Однако ссылки на форму *aramentum с точки зрения исторической фонетики стоят на уровне рассуждений Варрона (armenta — quasi aramenta). Известно, что слово armentum, засвидетель-ствованное начиная с законов XII таблиц, относится к древнейшим латинским образованиям с суффиксом *-men-; оно возникло в тот период, когда образования на -amen(tum) еще не были продуктивны в латин-ском языке. Подобным же образованием древнего типа, соответствующим глаголу на -are, является, например, лат. segmen(tum) в отличие от более позднего по времени фиксации и по структуре secamentum. Кроме того, и самый глагол агаге имеет древний дериват arvum 'пашня', в котором также отсутствует а. Архаичные образования arvum (arvalis) и armentum отражают типичное для и.-е. языков чередование суффиксов -и- и -men-, установленное и подтвержденное рядом убедительных примеров в книге Ф. Шпехта. Лат. ar-v-um относится к ar-men-tum так же, как д.-инд. svad-u-s 'сладкий' —KsvSd-man 'сладость', ст.-сл. чр'Ь-в-о — к д.-прус. ker-men-s 'чрево', д.-инд. kar-v-aras — к kar-man 'дело, работа', лтш. sta-v-s — к лит. stuo-muo 'стан, фигура, рост' (см.: [376,179- 183], где приведены и другие подобные случаи; см. также примеры из славянской топонимики в гл. IX настоящей книги). Интересно отметить, что среди примеров Ф. Шпехта на и.-е. чередование -u- / men- приводится и лат. arvum [376,181], но в сопоставлении с лит. armena 'вспаханный слой почвы' (ср. приведенное выше лит. armuo 'пашня'). Если принять во внимание, что большинство установленных Ф. Шпехтом случаев чередования фиксируется в рамках одного языка, то сопоставление лат. arvum и armentum станет еще более убедительным.

В фонетическом отношении лат. armentum полностью совпадает с приведенными выше примерами из литовского (armuo), русского (рамень) и древнегреческого языка (с учетом того, что словообразовательная структура д.-греч. а рол и. а является более поздней) в отличие от со-поставления с д.-греч. ар[ла и д.-исл. jQrmune, при котором полное фонетическое совпадение отсутствует. В семантическом плане сближе-нию лат. armentum с д.-греч. ар[ла препятствует и то обстоятельство, что в древнейших греческих текстах ар[ла преимущественно имеет значение 'боевая колесница'. А поскольку вторичный характер этого древнего значения никем не был доказан, возможность связи между лат. armentum и д.-греч. арца полностью исключается. В то же время назва-ние рабочего скота, восходящее к значению 'пахать', засвидетельствовано в лит. arklys 'лошадь' (к arti 'пахать') и, быть может, в д.-рус. орь 'конь'. Что касается д.-исл. jQrmune, то его сближение с лат. armentum может оказаться приемлемым на совершенно иной этимологической основе. Допустимо также и обычное толкование вокализма er- (jQr-) как перегласовки к аг- [345, 231]. Однако возведение этого слова к корню *аг- (д.-греч. арарістхсо 'приспосабливаю') должно быть отвергнуто. Если исходить из семантико-словообразовательных отношений, уста-новленных в случае лат. агб, лит. ariu и т. д. 'пашу' — лат. arvum, лит. armuo, д.-греч. сф<х>[іа и т. д. 'пашня' — лат. armentum, лит. arklys 'рабочий скот', 'лошадь', то для германских языков (с учетом чередования *ег-/*аг-) может быть установлена та же самая семантико-словообра- зовательная модель: гот. arjan 'пахать' — аіфа < *er-t-), д.-исл. jQrd 'земля' (<г- *'пашня') —jQrmune 'рабочий скот', 'лошадь'. Чередование суффиксальных -t- / и- в случае гот. аіфа лат. arvum аналогично чередованию в д.-греч. тсрсото? / ст.-сл. прьвъ, крит. харту; / лит. karve 'корова' и т. д. Свидетельство Цезаря о том, что германцы agri culturae поп student (В. G., VI, 22, 1), не может служить возражением против изложенной этимологии д.-исл. jQrd и jQrmune уже в силу того, что германским языкам известны такие слова, как 'пахать', 'сеять', 'зерно' (гот. arjan, saian, kaurn). Слова со значениями 'пашня' и 'рабочий скот (используемый на пашне)' хорошо дополняют здесь общую картину.

В пользу выдвинутого этимологического объяснения рассмотренных германских образований говорит наличие д.-исл. jQrfe 'песчаное поле', 'песок' с тем же формантом -и- [25, 26], что и лат. arvum, а также кельтские образования: д.-корн. erw, д.-брет. его 'борозда', кимр. erw 'пашня, поле' [25, 26; 34, 170], которые в фонетическом отношении совпадают с д.-исл. jQrfe, а в семантическом плане — с лат. arvum, подтверждая правильность приведенной выше семантической реконструкции. Таким образом, д.-исл. jQr-f-e * 'пашня' —jQr-mune 'скот', 'лошадь' в фонетическом, словообразовательном и семантическом отношении полностью соответствует лат. ar-v-um 'пашня' — ar-men-tum 'рабочий скот' (чередование *-u-/*men-), отличаясь лишь вокализмом корня.

То же самое чередование *-u- / *-men- засвидетельствовано (с тематическим гласным) в древнегреческом языке: гом. ароира (< *ap-o-Fpa [61, 142; 26, 147]) 'пахотная земля'/ареола. Э. Бенвенист (со ссылкой на X. Педерсена) сопоставляет гом. ароира с с.-ирл. arbar (< *ar-ur) 'хлеб на корню' — словом, которое «должно, собственно, означать 'про-дукт пахоты'» [61, 142], ср. в плане семантики рус. браито добро на пашне (Д., I, 126), а также рус. диал. брашенъе 'вспаханная нива' [6, 6]. К этой же группе слов, видимо, можно отнести также д.-греч. арто; 'хлеб' и ар[ла 'еда, пища'. По поводу этимологии первого слова Э. Буа- зак писал: «etymologie obscure» [20, 84]. Я. Фриск также отмечает, что д.-греч. арго? не имеет удовлетворительной этимологии [26, 156]. При этимологизировании д.-греч. ар їла Я. Фриск колеблется между двумя возможностями: к а!!рсо 'поднимаю' и к арарістхсо 'приспосабливаю' [26,143]. Приведенные выше семантические, параллели позволяют, как мне кажется, возвести оба слова к и.-е. *аг- 'пахать'. В этом случае д.-греч. ap-то? 'хлеб' будет относиться к ар-о-то? 'пахота' и 'урожай' как атематическое образование к тематическому. То же самое можно сказать и об отношении ар[ла к ареола.

Большой интерес в связи с изложенным материалом представляют армянские и хеттские формы: арм. arawr 'плуг', art 'поле', хет. ar-ha-as 'поле' и др. Только первое из этих образований, бесспорно, относится к рассматриваемой группе слов. Арм. art 'поле' обычно возводилось к *agro~ (ср.: д.-греч. ауро?, лат. ager и др. [300,101]) . В. Беларди убеди-тельно показал неприемлемость этой реконструкции, связав в то же время арм. art с д.-инд. ardhas 'часть', 'место', 'область', хет. ar-ha-as 'поле' (<— 'рубеж, граница'), лит. irti, ardyti 'разделять', erdvas, ertas 'обширный' и др. [210, 198-200]. Семантически все эти слова В. Беларди удачно объясняет из значения 'отделять, разделять', относя сюда же хет. ar-ha 'вне', 'вдали', ar-ha-ia 'отдельно', 'вне', 'кроме', арм. arta 'вне' и др. [210, 187-188, 198-199]. Связь между приведенными хеттскими словами и лит. arti, лат. агаге 'пахать' и т. д., которую предполагал наряду с другими учеными А. Вайан [396,1, 242], В. Беларди категорически отвергает. Сущность его возражений при этом сводится к следующему: 1) лтш. ага 'поле' связано со значением 'пахать' ('поле' = 'пашня'), а в основе хеттских образований лежит иное значение — 'отделять' ('поле' = 'участок'); 2) в хеттском засвидетельствовано чередование е/а (ar-ha/ ir-ha-), в то время как производные и.-е. корня *-аг- 'пахать' подобного чередования не знают [210, 195]. Эти соображения В. Беларди, несо-мненно, заслуживают серьезного внимания, хотя они и не во всем убеждают. Прежде всего чередование е/а и.-е. корня *аг- 'пахать' можно предполагать в следующих случаях: лат. arvum/кимр. erw 'пашня', д.-корн. aradar 'плуг'/erw 'борозда', лат. armentum/д.-исл. jQrmune 'скот'. Последний случай чередования (правда, с иной этимологией) отмечался еще В. Порцигом [345, 231]. Довольно распространенное мнение о том, что и.-е. *а в отличие от *о вообще не участвовало в чередованиях с *е, является ошибочным. В этих чередованиях не уча-ствовало лишь *а, восходящее к более древнему носовому сонанту или к «шва». Примеры чередований типа лат. sem-el/д.-греч. ац-а/а-тгос^, гот. sum-an (*sem-/*sam-/*sm-) или д.-греч. атєи-[лаі/ахаи-ро?/ати- noq (*steu-/*stau-/*stu-) и др. были рассмотрены в гл. VI.

В фонетическом плане сближение хет. ar-ha-as и и.-е. *аг- 'пахать' В. Беларди признает безукоризненным, и только семантический анализ приводит его к выводу о том, что рассматриваемые две группы слов имеют разное происхождение: 1) 'поле' <— 'пашня'; 2) 'поле' <— 'участок'. Признавая убедительность этого вывода, можно в то же время в гипотетический форме высказать предположение, что на ином, более древнем уровне рассматриваемые группы слов все же восходят к единому источнику.

Прежде всего нужно обратить внимание на то обстоятельство, что значение 'делить, отделять' является слишком абстрактным, чтобы быть признанным в качестве исходного у приведенных В. Беларди хеттских и армянских слов. Глаголы со значением 'пахать' также обычно восходят к глаголам с более древними значениями. В качестве tertiura comparationis для обоих случаев можно сослаться на конкретное значение 'резать, разрезать'. Семантическое развитие 'резать' —> 'делить' является вполне обычным: и.-е. *(s)ker- 'резать' —» лит. skirti 'отделять, разделять', рус. кроить 'резать' —> рус. диал. кромить 'отделять' (Д., II, 198) и мн. др. Последний пример особенно показателен, ибо сумма значений у русских образований, связанных по своему происхождению с кроить, во многом совпадает с суммой значений армянских и хеттских слов, проанализированных в работе В. Белар- ди: край 'рубеж, граница', 'область (территория)', край (наречие) 'около, возле', кромить 'отделять', кроме 'вне, извне', д.-рус. кромгьшънъ 'exterior' и т. п. (Д., И, 184, 197-198; ср.: [320, 56-67]). Хорошо известны также и многочисленные случаи, когда значение 'резать' развивается в сторону значения 'пахать'. Возьмем опять тот же самый и.-е. корень *(s)ker-: лит. kirsti 'резать', 'рубить', но д.-рус. чьрсти 'проводить борозду, вспахивать' (ср.: рус. диал. чересло 'плужный нож, резец', а также авест. karayeiti 'проводит борозду', афг. karal 'пахать' [86, 34])\ лит. skardyti 'резать (скотину)' и 'разрывать, раскидывать (землю)', рус. скородить (пашню) 'бороновать' и т. п. Таким образом, хотя в приведенных примерах между значениями 'отделять' и 'пахать' нет непосредственной семантической связи, все они в конечном ито-ге восходят к и.-е. корню *(s)ker- 'резать'. Подобное же семантическое развитие можно предполагать и для приведенных выше слов со значением 'поле'. Одни из них, как это показал В. Беларди, образованы от корня *аг- со значением 'пахать', другие — от корня *аг- со значением 'отделять' . И тем не менее общность происхождения обоих семантических групп оказывается вполне допустимой, только объединять при этом следует не слова со значением 'поле', а лежащие в их основе глаголы 'пахать' и 'отделять'. По-видимому, только такое решение вопроса может удовлетворительно объяснить наличие большого количества и.-е. образований с корнями *ег- / *аг-, имеющих значение 'поле', 'пашня', 'земля', 'участок' и т. п.

Рассмотренные примеры далеко не исчерпывают всей совокупности вопросов, связанных с этимологией большой группы и.-е. слов, имеющих значения 'пашня', 'поле', 'земля' и т. п. Но эти примеры наглядно показывают, как анализ этимологии одного только слова (рус. рамень) может повлечь за собой постановку целого ряда новых этимо-логических вопросов. Большинство из них изложено мною лишь в порядке предварительного рассмотрения, и только этимология лат. armentum была разобрана более детально.

* * *

Среди фундаментальных работ по этимологии, если исключить этимологические словари, наиболее широко распространены исследова-ния, составленные по принципу тематических групп (названия птиц, рыб, терминов родства и т. п.). Среди этих исследований есть немало работ, представляющих большую ценность; целесообразность их не вызывает ни малейших сомнений. Однако у работ этого типа имеются и слабые стороны. Лексика отдельных тематических групп, как правило, отличается исключительной пестротой: здесь и слова и.-е. происхождения, и поздние образования, засвидетельствованные в одном-двух языках, и заимствования как из родственных и.-е. языков, так и из языков, относящихся к другим языковым семьям. В этих условиях нередко приходится пользоваться материалом, взятым из вторых рук (особенно в случаях с заимствованиями), что обычно придает исследованию в из-вестной мере эклектический характер. Другой существенный недостаток исследований по принципу тематических групп — отсутствие в них определенной системы. Иногда считают, что элементы системности вносятся четкой определенностью самого объекта исследования. Однако это уже фактор экстралингвистического порядка. Системность в семантическом плане в таких работах также, по существу, отсутствует, ибо, как справедливо заметил Р. А. Будагов, «тематические группы слов являются только тематическими, но не семасиологическими» [66, 28]. Конечно, эти недостатки совсем не говорят о непригодности такого рода работ. Напротив, как раньше, так и впредь они будут приносить несомненную пользу. Однако, не отрицая всей важности этимологических исследований по тематическим группам, следует наряду с этим уделить большее внимание этимологическому анализу слов, сгруппированных по словообразовательному признаку. Приведенные выше случаи с эти-мологией рус.раменъ(е), лат. armentum, frementum, д.-исл. jQrmune (а также изложенная в статье [132] этимология чеш. pramen) представляют собой фрагменты такого рода исследования. Некоторые примеры этимологического анализа древних и.-е. отглагольных образований с суффиксом *-по- будут приведены в следующей главе.