Это был вой альфа-самца страстный, глубокий и сильный. Он звал свою девушку. Свою единственную, незабвенную волчицу, предназначенную ему самой волшебной луной.
Волчица, предчувствуя его, предвкушая его всеми клеточками, вложила в ответный крик всю свою страсть, весь трепет и нежность своего страстного сердца. Теперь она бежала вперед, не чувствуя под собой лап, теперь у нее будто выросли крылья.
Она летела вперед, взметая лапами снег. Мертвые вокруг глядели на нее живыми глазами вечности, ключ от входа в которую, она несла на себе, так же как египетский жрец, несет на себе тяжелый Анх, открывающий вход в святилище пирамид. Это был он. Он единственный и неповторимый, огромный и страстный, до самозабвения любимый ею во сне. Подбежав к ней, он толкнул ее грудью. Она села на снег, он лизнул ее морду, а она его. Теперь она была влюблена навечно, навсегда. Теперь она знала, что не вернется в лощину и всегда будет с ним только, с ним одним и ни с кем другим.
Кульманс шел по шпалам. Он совсем выбился из сил. Он выпил всю воду, сьел хлеб и чеснок. Нельзя останавливаться, нельзя садиться, надо идти, воспитывал он себя, сосредотачиваясь на какой-нибудь далекой точке. Когда он достигал ее, то придумывал новую. Так он и шел по этим условным отметкам, пока, наконец, не замаячили черные крыши предместья. Лес поредел. Вскоре его окликнула стража.
- Стой! Кто идет? - остановил его хриплый, прокуренный голос.
Вдалеке маячила дизельная дрезина, и светились огоньки папирос.
- Комиссар Кульманс Кульманс убит, - нетвердо сказал прокуренный голос и, включив электрический фонарик, осветил фигуру комиссара.
- Я Кулманс. Я не убит. Контужен. Дошел.
Теперь его узнали. Теперь ребята на дрезине, его ребята - Менто, Вергстрем, Рантала, бежали к нему, побросав недокуренные папиросы. Теперь он был дома. Теперь его... теперь его окружили друзья и соратники. Они осматривали и ощупывали его, будто не веря своим глазам.
Повидать его пришел и комиссар шестого финского полка Тойво Антикайнен.
Он пожал Кульмансу руку и расположился напротив. В штабе красной гвардии дуло из всех щелей. Прошлогодние мухи лежали между оконными переплетами, словно засушенные изюминки. Комиссар Антикайнен принес бутылку водки и соленые огурцы. Он рассказывал о лыжном походе по тылам противника, о новых частях, прибывающих из Петрограда, о запасах продовольствия в городе.Кульманс ловил себя на мысли, что успел отвыкнуть от подобных бесед, что разгром бронепоезда и пропажа Маши положили между временем тем и этим огромный железный рельс, чудесным образом плывущий по морю слез.
Вернувшись домой, Петер сел на табурет и словно впервые осмотрел свою комнату. Две белобрысые головки соседских ребятишек заглянули к нему и снова спрятались за дверью. Он ощупал левую руку и попробовал пошевелить пальцами. Движение получилось совсем слабым, будто пальцы были не его. Теперь воин из меня никудышный, подумал он и прилег на кровать. Сказывалась усталость и опьянение. Вскоре Кульманс заснул.
Во сне он прошел несколько пролетов моста и оказался перед воротами замка. Вдруг вдалеке, на кривой спускающейся вниз улочке он заметил женскую фигуру. Она двигается ему навстречу. Вскоре он распознал, что это Маша, что скоро они встретятся и заговорят. Неожиданно рядом с ней открывается дверь. Несколько воинов в кирасах и шлемах силой заталкивают ее в дом. Она беспомощно машет руками и исчезает за дверью. Кульманс во сне понимает, что у него работает только одна рука, что куда ему с одной рукой отбить ее у этих бронированных негодяев. Он в нерешительности останавливается и тут только понимает, что на нем его обычная одежда, а на поясе только короткая финка. На этом сон его оборвался.
Вернувшись в свою каморку, Брусницкий застал рыдающую Машу. Она обливала слезами узкую тощенькую подушку. Когда он вошел на него даже не посмотрела. Он ничего не сказал, только снял шинель и уселся на стул. Так продолжалось еще несколько минут. После чего она перестала плакать. Она оторвала от подушки заплаканное лицо и очень внимательно поглядела на будущего супруга.
- Кульманса оплакиваю, - сказала она, утирая кулачком непромокшие слезы. - Мне кажется, что он жив, - добавила она, всхлипывая.
- Может быть. Только у него вся голова была в крови.
- Это ничего не значит. Ничего не значит, - повторила она и стала икать.
Теперь она была трогательной, даже немного смешной с белыми полосками от слез на покрасневшем лице, икающая, уверенная, что Кульманс жив.
- Ну, жив так и хорошо. Должно же было кому-нибудь повезти в этом бою, - заметил Брусницкий.
- Вам повезло, Антон Львович. Вы получили меня, уж верно и не чаяли встретиться.
Он налил в чашку воды из чайника и протянул ее Маше.
- Задержи дыхание и пей.
Маша выпила воду, прекратила икать и как-то обреченно ладонями вверх бросила руки на подол темно-синего платья.
- Все я готова к венчанию. Иду навстречу судьбе с широко открытыми глазами. У нас в прогимназии многие девушки боялись брака. Боялись, как будет потом сложиться, не сложится. А я вот совсем не боюсь. Вы, Антон Львович, любите меня?
Брусницкий сконфузился. Слишком прямо был задан этот вечный вопрос.
- Я, наверное, хотел бы Вас полюбить, Маша, если на то есть Божья воля.
- Хороший ответ. Считайте, что я сказала Вам, то же самое. Мы думаем одинаково, а значит, в дальнейшем сможем понять друг друга.