Белый отряд не спеша подходил к Медвежьегорску.

Сами белые в большинстве своем бывшие царские офицеры, были категорически против. Они считали, что Финляндия не может быть самостоятельной. Считали, что создание еще одной буржуазной республики ничего хорошего России не даст. Но англичане с их гигантскими возможностями нажимали, и белые пошли на попятную. В Медвежьегорске было созвано, что-то наподобие всекарельского Сейма, состоящего из богатых буржуев. Теперь вокруг этого важного транспортного узла накапливались существенные силы финнов, белогвардейцев и англичан. Среди которых англичан, как таковых не было, а были сплошь сербы, давшие присягу русскому царю на верность в мировой войне.

Из Медвежьегорска на Мурман и Архангельск уходили белогвардейские поезда, груженые лесом. В Медвежьегорск приходили составы с едой и оружием. Именно там белые и англичане планировали создать единый фронт против Советов, туда и двигался изрядно обмороженный отряд Брусницкого.

Уже ощущалась близость жилья, люди увидели дым из за деревьев, и повеселели.

- Такой длинный переход, - говорил Брусницкий Неголове. - Наверняка будут ампутации.

Тот покачал головой и ничего не ответил.

Усталые лошади двинулись дальше и вскоре показались крыши поселка и тонкие дымки над ними.

В Медвежьегорске было много белых войск, сводные финские части из егерей и уланов. Эти воевать вообще не собирались. После того, как Ленин им отрезал кусок наиболее плотно заселенной Финляндии и отжал Советам бескрайние карельские леса, вся воинственность финнов улетучилась. Что они делали в Медвежегорске, было непонятно ни Брусницкому, ни его окружению. Была тут и английская экспедиционная миссия, и какие-то чехи в мятых конфедератках.

- Кто заправляет всем этим воинством, спросил он взяв под козырек.

- А, это вам надо в штаб мортирного дивизиона, там сербы заправляют, собираются наступать на Петрозаводск.

- А Вы, позвольте узнать, кто? - спросил Брусницкий.

- Я представитель адмирала Колчака при английской миссии, штабс-капитан Турчин.

- Наступать не собираетесь?

На такой вопрос капитан ничего не ответил.

- Нашивки у вас грозные, прямо пиратские. При виде такого знамени рабочие и крестьяне должны разбежаться.

- Зря Вы так, господин полковник, с этими нашивками в плен не сдаются. Бывает, что сами в себя стреляют, лишь бы не плен.

И тут Брусницкий понял, что его понесло и что он был не прав.

- Извините меня капитан, сказал он и отдал честь.

Мортирным дивизионом командовал полковник Славомир Драшкович. Это был седой, сильно сутулившийся военный лет пятидесяти с пышными королевскими усами. Он было заговорил с Брусницким по-французски, но, видя что тот еле отвечает, перешел на весьма сносный русский.

- Позвольте спросить полковник, а какой смысл в мортирах здесь, почти на самой границе царства Финского? Окопной войны тут не велось и вряд ли она будет. Мортира, это ведь такая штука, которая стреляет навесом, да и не очень далеко.

- Видно будэт, как ихь ползоват- лаконично ответил Драшкович, слегка улыбнувшись в пушистые усы.

Брусницкий еще немного потоптался и вдруг громко и решительно спросил, так что Драшкович вздрогнул.

-А насколько серьезны ваши намерения?

- Я собираюсь взять Петроводск, говоря это, он пропустил слог, и это, позабавило Брусницкого.

-Но, Петрозаводск хорошо укреплен, есть окопная линия, пулеметные гнезда. Мои казаки делали разведку и еле ушли, двоих потеряли. Там латыши, красные финны, их на испуг не возьмешь.

- Всяк город можно взят, если к этому умеючи подойти.

- Ну, подходите. А сколько, позвольте узнать, у вас войска, чем вы располагаете?

- Войск будет достаточно, - сказал серб, так и не ответив по существу.

На том и расстались.

Обойдя этот полугород, полковник не увидел каких-нибудь существенных сил. Плохая экипировка, старое видавшее виды обмундирование. Боевого духа у белогвардейских войск не ощущалось, скорее растерянность.

Вот англичане, стелют мягко, да жестко спать. Вся помощь их Липовая какая-то. Дадут на копейку, а заберут на рубль. Патроны к винтовкам не подходят, консервы просрочены и галеты сырые. Зато на Мурманск эшелоны с лесом идут один за другим. Кровопийцы! И отступятся они от нас, как пить дать, отступятся, не нужны мы им, чужие. С этими мрачными мыслями Брусницкий возвращался к отряду, который по большей части был уже расквартирован.

А тем временем молодая волчица уходила поглубже в лес, волки следовали за ней. Было начало марта. Они по опыту знали, что волчица может сменить гнев на милость в любую минуту.

По пути к облюбованной ранее лежке старик порвал маленькую глупую собачонку. Она сидела под деревом, то поднимая, то опуская худенький замерзший зад. А увидев волков, стала зачем-то лаять, видать от тоски. Она никуда не бежала, просто сидела и тявкала хриплым, тоненьким голоском. Старик медленно подошел к ней, с интересом обнюхал и в одно мгновение вырвал ей горло. А когда волчица подошла поближе, он отступил и дал ей погрызть собачонку. Волчица облизнула окровавленную морду, а потом стала тереться о снег.

Звезды и месяц смотрели на это волчье пиршество и молчали. Лощина была с корягами и множеством сухих листьев под снегом. Разворошив их, волчица сделала углубление, что-то наподобие норы.

После того как были отремонтированы поврежденные пути, и бронепоезд двинулся дальше, Маша, у которой была высокая температура, задремала. Провалилась в какую-то горячую, красно-желтую пропасть.

А Кульман сидел напротив нее на откидном сидении. Красные от недосыпа глаза его смотрели в одну точку. Это был невидящий взгляд. Спроси его в эту минуту кто-нибудь, что он видит, он бы затруднился с ответом. Кульманс никогда не был влюблен. Конечно, у него были женщины, и даже кем-то он увлекался, но так чтобы влюбиться совсем такого у него не было. Необъяснимое, волнующее чувство испытывал он к этой беззащитной и хрупкой девушке.

Зачем я потащил ее за собой, не безопасней ли было оставить ее в городе. Теперь она здесь, рядом. Она больна и мне дорога, как никто раньше на всем белом свете. После войны мы поженимся. Она родит мне двойняшек, а того офицера и не вспомнит. Как медленно тянется время, думал Петер, глядя на спящую. Будто оно и не движется, стоит на месте.

Однако время шло. Шло как ему положено, не медленно, но и не быстро. Но вот, впереди загрохотал пулемет, и бронепоезд остановился. Послышались крики. Глухо ухнула пушка, отозвавшись вибрацией по всем вагонам. По составу забегали люди.

- Что случилось? Напали? – как-то не по-военному спросил Кульманс.

- Да платформу обстреляли с дрезины. Двое убитых, разведка.

Значит, неожиданного боя не будет. Он вновь посмотрел на Машино лицо. Капли пота бежали у нее по виску. Зря потащил я ее, снова упрекнул он себя и зачем-то вытащил револьвер. Он осмотрел барабан и, выбив шомполом две пустые гильзы, вставил на их место патроны.

С выпученными глазами по узкому коридору пробежал начальник бронепоезда.

- Дрезина ушла, мы не попали. Предлагаю изменить план наступления. До Медвежьегорска сорок верст, неожиданности не вышло. Вполне вероятно, что они двинутся нам навстречу. Предлагаю вам поддержать мой план.

- И каков он? - спросил Кульманс.

- Через двадцать верст остановимся, и Вы скомандуете бойцам покинуть теплушки и идти вдоль насыпи. В случае атаки они лягут цепью вдоль полотна. Бронепоезд пойдет дальше.

- Неплохой план, но мы не знаем конфигурации белых. У нас нет разведки. Он предположительно неплох, а как будет в реальности неизвестно, - сказал, поморщившись, Кульманс.

Так, не спеша состав с теплушками двигался за бронепоездом. Через каких-нибудь три часа преодолел двадцать верст. Затем, состав с теплушками остановился. На снег, прямо в сугробы, стали прыгать красноармейцы - русские, латыши, карелы и финны, все кого смогла поставить под красное знамя новая власть. По большей части это были молодые люди. К наступлениям на белые позиции они относились полушутя. Многие прыгали прямо в сугробы, лепили снежки и бросались ими. Глядя со стороны, невозможно было представить, что примерно через три часа они будут убивать, и будут убивать их. Казалось, что этот снег и эти винтовки игрушечные, что стрелять они не могут, что это все большая детская игра. Но винтовки были настоящими и намерения этих людей серьезными. Теперь, все зависело от срока, который у каждого на роду свой, присущий только ему и никому на свете. Убивать самому и быть убитым – это бумеранг, которым обмениваются души в надежде на спасение тел. Победа и поражение в этом случае почти неотличимы.

Медленно, очень медленно ползет бронепоезд. Цепочка бойцов уходит вперед. Вдруг шквальный огонь с флангов. Цепь рассыпается. Сразу много убитых и раненых. Крики, выстрелы, человеческая кровь на снегу. Сумятица движений и беспорядок обороны. Но вот бронепоезд начинает отстреливаться - трещат пулеметы, громыхают орудия и смертоносная картечь рвет в клочья белогвардейских солдат. Казалось, был перелом боя. Казалось, красные, застигнутые врасплох, оправились и достойно ответили. Орудия их сметают белогвардейцев. Белый снег стал красным от крови. После ответа красных, и беспорядочной перестрелки, в атаку никто не поднялся. Да и нельзя, невозможно было сделать это по причине глубокого снега. Вдруг заговорили тяжелые мортиры Словомира Драшковича. Первый же снаряд разорвался рядом с паровозом. Машинист стал сдавать. Но вот, уже второй и третий накрыли паровоз, повредив броневые листы и, судя по всему, котел, так как тонкие струйки пара повалили от него со всех сторон.

Поезд продолжал двигаться. Было понятно, что надолго его не хватит. Когда четвертый снаряд сербской мортиры в клочья разнес бронированную дверь в кабину паровоза, всем стало ясно, что бронепоезд обречен, что пространства для маневра у него нет. Он бы еще мог отстреливаться, пока были снаряды и ленты у пулеметов, но двинуться с места никуда бы не смог. Мортиры, стрелявшие из-за холма, перенесли огонь в центр поезда и здорово повредили еще один броневагон. Осколки стучали по крышам вагонов, как огромные железные градины.