ВВЕДЕНИЕ

Обращение к проблеме формирования русского средневеково­го права не случайно. Последнее десятилетие XX в. свидетельству­ет о серьезном возрастании роли права как регулятора обществен­ных отношений в Российской Федерации.

В последнее время значительно возрос интерес к истории пра­ва Русского государства. Но до сих пор слова известного исследова­теля средневековой Руси академика М. Н. Тихомирова о том, что история русского средневекового права изучена слабо, даже повер­хностно, звучат не менее актуально1. Средневековье ставит нас в жесткие рамки не только состоянием источников, на которые опи­рается исследователь, пытающийся восстановить контуры права этой эпохи, но и трудностью, вызванной постижением самого главного: "общности языка, понимания категорий, очень удаленных от нашей культуры"2. Ведь право "даже в своей зародышной форме облада­ло неким языковым, текстуальным выражением, понятным и при­нятым в данной культуре"3, которое не всегда находит адекватное понимание у нашего современника. По этому поводу прекрасно выс­казался В. О. Ключевский, который отметил, что "...мы, сторонние и равнодушные наблюдатели склада и формы чуждой нам и отдален­ной от нас жизни, расположены судить о ней по впечатлению, кото­' Тихомиров М. Н. Правосудье митрополичье // Археографический еже­годник . М., i964. С. 32.

2 Клибанов А. И. Духовная культура средневековой Руси, М., 1996. С. 8.

3 Грязин И.

рое оно на нас производит. Не будет ли справедливее, человечнее и научнее брать во внимание при этом суждении те чувства и сообра­жения, с какими работали над этой жизнью ее строители, и те впе­чатления, которые произвела на них эта работа? Чтобы понимать своего собеседника, надобно знать, как он сам понимает слова и жесты, с которыми с вами объясняется, а обычаи и порядки старой жизни — это язык понятий и интересов, с которыми старинные люди объяснялись друг с другом и объясняются с нами, их потомками и наблюдателями"'. Такое различие в понимании права в значитель­ной степени вызвано разными социокультурными условиями фор­мирования, а также особенностями непосредственного функциони­рования национальных правовых систем[1]. И как следствие для по­знания прошлого требуется не монолог, а диалог с прошлым от имени современности[2]. Поэтому так важно определиться на начальном этапе исследования не только с методологией познания права исследуе­мого времени, но и с понятийно-терминологическим аппаратом, со­ставляющим основу исследования. И средневековая эпоха в этом отношении требует особого внимания и осторожного отношения как к терминологии, так и в целом к языку права как средству комму­никации.

Термин "Средние века" (лат. medium aevum — средний век) впервые упоминается в работах итальянских гуманистов. На рубе­же XVIII—XIX вв. термин "Средние века" и понятие "феодализм" стали отождествляться. История Средних веков стала представлять­ся как время господства определенной системы отношений в сфере земельных собственников (феодалов). Понятие "феодализм" стало трактоваться как особая правовая структура общества, опирающа­яся на сюзеренно-вассальные отношения как определенную форму личностных отношений, объективно необходимых в условиях поли­тической раздробленности и вызванных, прежде всего, потребнос­тью в военной защите. Представляется, что в условиях признания системности мира культуры, частью которой является и право, ус­ложнения представления о целостности исторического процесса, признания множественности связей внутри социума с методологи­ческой точки зрения при описании процесса формирования права на Руси в IX—XIV вв.

Развитие позитивизма как нового способа исследования в ис­торической науке изменило видение исторического процесса на бо­лее широкий формат. Если раньше история была представлена во многом биографиями известных полководцев и государственных Мужей, то теперь исторический процесс стал рассматриваться че­рез призму права, экономики и в целом через систему социальных, Культурно-психологических связей, что привело к углублению ис­торического знания.

Представителями "формационной" доктрины "феодализм" рас­сматривался как один из способов производства, в основе которого лежало право собственности феодалов на землю, реализуемое по­средством эксплуатации землевладельцами мелкого производите­ли, путем выделения ему в "держание" своей земельной собствен­ности. Хотя в противовес этому постулату известный французский историк. Ж..Ле Гофф утверждает, что "...феодализм — это прежде всего система личных связей..."[4]. Представляется — историк прав. А для России такая система социальных взаимоотношений не толь­ко была господствующей в эпоху раннего Средневековья, но, пус­тив глубокие корни в благодатную почву, стала частью культуры русского человека и является фундаментом современных социальных отношений в России. Именно поэтому право в России часто подме­няется формой личных взаимоотношений. И этот факт отмечается 2

многими русскими учеными .

Возвращаясь к проблеме "феодализма", следует отметить, что именно советские историки наиболее полно теоретически разрабо­тали вопрос о феодальном способе производства и феодальной соб­ственности. В это время методология истории отечественного права развивалась в русле идеологии, основанной на формационной док­трине и классовом подходе. Основу таких исследований составляли методы исторического и диалектического материализма, где конф­ликт производительных сил и производственных отношений рассмат­ривался главной причиной развития общества, а революции высту­пали "локомотивами" истории.

Диалектический и исторический материализм как одни из ос­новополагающих способов исследования окружающего нас мира предполагают поиск определенных закономерностей в эволюции

Социальных и правовых институтов. Такая изначальная методоло­гическая направленность требует соответственно и процедуры по­иска таких закономерностей. Но правильно ли это в условиях мно­гообразия и многомерности окружающей нас действительности? Трудно не согласиться с мнениями авторитетных философов по поводу того, что в желании опереться на мнимые закономерности некоторые исследователи пытаются обратить все мыслимые коли­чественные сущности в качественные. Но не является ли такой по­иск закономерности некоей упрощенностью исторического процес­са и, самое главное, его профанацией? Мы совершенно забыли, что в человеке неразрывно соединены воедино и духовная (идеальная) составляющая, и материальная, синтез которых порой создает та­кие мотивы его поведения, которые трудно укладываются в "про­крустово ложе" законов материалистической диалектики.

По мере своей эволюции право все больше и больше демонст­рирует проявление свободы личности в своих рамках. История пра­йм может быть представлена как история прогрессирующей эволю­ции содержания, объема, масштаба и меры формального (правово­го) равенства[5]. История права — это история рождения и эволюции человеческой свободы, разрывания социальных уз (в форме рода, Племени, общины, семьи), сковывавших человека в выборе решений, ;>то история поиска гармонии соотношения социального и индиви­дуального. Эта гармония не имеет универсальной природы, которую можно было бы экстраполировать на все типы социальных органи — цаций, так как на таком соотношении обязательно лежит отпечаток культуры, детерминирующей его. Русская правовая культура име­ет разные параметры взаимосвязи социального и индивидуального по сравнению с западноевропейской культурой. И поэтому, являясь представителями разных культур, мы по-разному осознаем диалек­тику свободы и необходимости. Европейская культура, глубоко ра­циональная по своей природе, создает, в человеке более широкий набор внутренних нравственных ограничителей, предполагающих контроль за мерой необходимого. Русская же культура, имеющая значительный элемент иррационального в своей природе, таких нравственных ограничителей имеет меньше, как следствие это на­ходит отражение в меньшей мере осознания необходимости в своей свободе. Если говорить о праве как о формальной свободе, то из сказанного следует вывод: для достижении гармонии в обществе при таком соотношении права и свободы права в России должно быть больше, а в Европе меньше. И это соотношение в значительной мере определяет роль социального в индивидуальном в истории права. В российском праве это находит отражение в традиционном этатиз­ме, который предполагает активную роль государства, как квинтэс­сенции социального, в создании крупных национальных правовых форм. Именно поэтому не следует слепо пересаживать западноев­ропейскую правовую традицию на российскую почву. Эта почва нуждается только в таких правовых ингредиентах, которые станут продолжением российской правовой культуры. В противном случае эффективность действий будет равна нулю, стремящемуся к абсо­люту.

Возвращаясь к определению путей исследования, к идеям ди­алектического материализма, следует более осторожно следовать в русле постулируемых этим направлением философии законов раз­вития. Сегодня теория причинности даже в физике и химии явля­ется куда более сложной, а в социальной теории стало все труднее говорить о законах причинности вообще. Более уместно и полезно говорить о взаимодействии политики, экономики, права, религии, искусства без расчленения этих нераздельно связанных сторон об­щественной жизни на "причины" и "следствия". Это не значит, что существует необходимость отрицания факта, что какие-то цели и интересы важнее других. Нет необходимости отступать с позиций детерминизма на позиции релятивизма. Истина, по-видимому, со­стоит в том, что экономические факторы более весомы в одни эпохи и в одних регионах мира, политические — в других, правовые — в третьих (и т. д.) и что решающее значение во все времена и во всех регионах мира имеет способ взаимодействия этих различных фак- торов[6]. Современная историческая наука отказалась от механичес­кого понимания причинности в истории и от представления об од- нолинейности развития, убедительно обосновав идею о неодинако­вых ритмах развития всех сторон социального процесса.

Закономерный отход в последнее десятилетие от идеологичес­ких максим, задававших вектор научным дискуссиям, привел и те­орию, и историю права к определенному эклектизму во взглядах на характер, генезис и эволюцию правовых институтов. Это в некото­рых случаях создало основы для методологической неразберихи, которая в итоге привела к возможности под прикрытием плюрализма мнений в обществе и науке говорить о методологической многознач­ности, которая и без того рыхлую методологическую основу право­вых исследований привела к необоснованной расплывчатости. Именно поэтому методологически верно при обсуждении вопроса о форми­ровании права, особенно в эпоху Средневековья, не ограничиваться в изучении предмета исключительно позитивистским или естествен­но-правовым подходом, а рассматривать право как "элемент куль­турологического строя социума; нормативно-институциональный выразитель и носитель адекватных определенному типу правосоз­нания, типу культуры данного общества представлений, идей, иде­алов, моделей возможного и желаемого поведения, эталонов обязан­ности и ответственности, социальных стереотипов мышления и дейст­вия субъектов; часть (компонент) духовной сферы общества, сегмент универсальной духовной матрицы, где выражены общие конкрет­ные представления о справедливости др."[7] М еще одно обстоятель­ство, на которое хотелось бы обратить внимание, обсуждая пробле­му формирования права.

Одним из факторов, долгие годы затруднявших развитие ис — торико-правовой науки, являлся и является здоровый "консерва­тизм" юристов, корни которого лежат в исключительно позитивном отношении к праву, где под правом понимается система права, про­изводная от воли законодателя (государства). Такое отношение к праву возвышало роль государства в формировании права, именно с государством, с его функционированием и деятельностью связы­вались порядок и гармония социального устройства и развития права. Государство рассматривалось как механизм, разрешающий соци­альные конфликты, где общество покоится на фундаменте права в виде свода законов, стройного комплекса норм, объединенных в правовые институты. И как следствие делался вывод: если обще­ство лишено такого свода законов, то оно не имеет права. Но ведь история права говорит скорее об обратном, делая аксиомами тезис D мире и гармонии древних обществ, жизнь которых была подчине­на определенным системам духовных ценностей, являющихся нор­мативными регуляторами и воплощенных в разнообразные формы соционормативной культурой, в соответствии с которой люди выс­траивали свою линию поведения. Отсутствие же правовых норм, в современном их понимании, или же незначительное их присутствие в культуре этих народов не нарушало целостности и гармонии со­циального устройства.

Как часть культуры право становится синтезирующим нача­лом в обществе и уже на ранних этапах своего созревания обладает высочайшей этической ценностью, а именно: являясь способом со­циальной интеграции, обладает глубоким символическим смыслом единства и благополучия коллектива, способного противостоять всем видам внешней агрессии.

Культура, в свою очередь, формирует духовные ценности, ко­торые определяют мотивы поведения людей, их поступки во всех сферах общества. "Феномен права нуждается в изучении не только в качестве абстрактной логической системы, удовлетворяющей не­ким всеобщим критериям добра, справедливости, гуманизма, но и в аспекте конкретных культур, в которых право приобретает полно­ту своих жизненных интересов"[8]. В особенности это касается Киев­ской Руси, "где духовная культура по степени зрелости значитель­но превосходила современные государства Западной Европы"[9].

Исследуя процесс формирования права, нельзя не обратиться к культуре. Она оказывала и продолжает оказывать на него глав­ное влияние. Возникнув наряду с материальными предпосылками, культура обретает собственные формы и оказывает мощное интег­рирующее влияние на все стороны общественной жизни. Матери­альные предпосылки и культура не существуют автономно друг от друга, они не доминируют одна над другой, но взаимно дополняют друг друга, Основой культуры выступает генерация обществом ду­ховных ценностей, стандартов поведения и его мотивации. Культу­ра как итог накопленного социального опыта помогает интеграции человека в сообщество. Она "не только обеспечивает связь между всеми сферами общества, выступая субъективной стороной соци­альных институтов, но и легитимирует весь социальный строй. Тем самым она демонстрирует удивительную устойчивость к социальным изменениям, сохраняя традиционное ядро общества"[10]. Таким обра­зом, именно культура, выраженная в системах духовных ценностей, мировоззренческих, знаковых и символических системах, задает контуры правовой формы на этапе рождения права. А право в свою очередь легитимирует культуру, законодательно оформляя ее, при­давая ей общеобязательный характер, создавая устойчивые основы Для естественного развития общества. Таким образом, государство не формулирует нормы права, а формирует их социокультурные ус­ловия.

Смыслом изложенного является вывод о том, что право и куль­тура — два взаимосвязанных между собой и одновременно нераз— делимых социальных института, которые своей взаимосвязью обес­печивают поступательно эволюционное развитие общества. Эффек­тивность же права зависит от политической культуры, которая в своей основе ориентирована на политическое и правовое сознание населения. В лоне культуры всегда находятся факторы, которые могут способствовать узаконению действующей публичной власти и в конечном итоге режиму законности в обществе, и наоборот, яв­ляться разрушительными, деструктивными элементами в реализа­ции санкционированного властью законодательства, если действия власти не соответствуют политической культуре и правовому созна­нию, традиционным представлениям населения о справедливом ха­рактере этой власти.

Такие новые подходы к пониманию права возвращают в исто­рию права простого человека с его обыденным сознанием, где "про­изводственные отношения" являются не абстрактным понятием, а категорией, связанной с людьми, с их сознанием, активно влияю­щим на все стороны общества. Право все больше и больше рассмат­ривается как часть культуры социума, как часть системы духовно­го производства. Оно тесно увязывается с материальными предпо­сылками и рассматривается как средство адаптации человека к при­роде, а также к тем изменениям в обществе, которые возникли вслед­ствие освоения природы.

1.