7.1. ВЛАДЕНИЕ
Важным правовым институтом, входящим в систему вещных прав, является институт владения. С исторической точки зрения, возникновение права собственности происходило через становление и последующую эволюцию владения как правового института.
Право собственности, а порой и все остальные вещные права немыслимы без владения. Право владения входит в важнейшую традиционную триаду правомочий собственника наряду с правом пользования и правом распоряжения. Но речь в дальнейшем пойдет о владении не как о праве в составе правомочий собственника, а как о факте обладания вещью, соединенном с волей владельца относиться к вещи, находящейся во владении, как к своей, т. е. господства над вещью исключительно в собственных интересах, а не в интересах третьих лиц. Вопрос о существовании института владения в раннем средневековом праве — один из самых спорных до настоящего времени. Было ли обладание вещью в древнейшие времена простым фактом или же оно было облечено в соответствующие формальные юридические рамки?Если речь идет об эпохе раннего Средневековья, т. е. о IX— X вв., то необходимо отметить, что в исследуемый период владение еще не имеет четко выраженных и нашедших свое юридическое оформление правовых форм, хотя сам процесс формирования данного правового института уже начался. Это связано с тем, что общество в этот период еще не имеет развитых социальных форм (конечно же, данное замечание весьма условно, так как речь идет исключительно о возможном сравнении исследуемых форм с современными). Общество более связано с природой и с биологическим началом, нежели с творениями разума, мыслительными и духовными способностями человека. В этот период социальный организм имеет ярко выраженные коллективные формы восприятия, коллективное подсознание, которое приоритетно по отношению к индивидуальному сознанию. А если это так, то владение так же, как и собственность, как продукт индивидуального сознания в этот период появиться не может.
Мы можем вести речь исключительно о формировании владения как субъективного права и как самостоятельного правового института, являющегося предшественником правового института собственности. Речь будет идти исключительно осубъективном праве в виде фактического господства над вещью, признаваемого в качестве самостоятельного права и нуждающегося в обособленной защите со стороны публичной власти. Ведь как только фактическое владение вещью получает санкцию в виде нормативного одобрения такого права со стороны власти, оно теряет свое сущностное выражение как самостоятельный правовой институт и трансформируется в право собственности, имеющее иные критерии. Примером подобной трансформации может служить такой способ установления права собственности в русском средневековом праве, как истечение сроков давностного владения, известное еще Псковской судной грамоте.
Новые источники познания права убедительно доказывают, что роль государственной власти в вопросе правообразования в эпоху раннего Средневековья ничтожна. Субъективное право возникает до объективного права. Своим происхождением право собственности обязано владению как фактическому обладанию и присвоению, которое в дальнейшем оформлялось в виде защиты реально существующих отношений и соответствующих им юридическим правам и обязанностям. И только после этого начинается процесс официального всеобщего признания субъективного права в нормах законодательства. Своим рождением право обязано вещным отношениям в виде фактического владения, собственности на землю, предметы и средства производства, обязательств купли-продажи, мены, займа, дарения. Этого требовала сама жизнь, все более и более наполняясь экономической составляющей. Каким же образом происходит первоначальный процесс формирования этого правового института?
8 - 8225
Становление древнейших форм права владения связано с действиями частного лица. Эти действия вызваны на начальном этапе исключительно физической и нравственной природой самого человека.
Право обязано своим рождением чувству, эмоциональной реакции, которая охватывает человека. Таковым чувством является и защита владения1. Следующий этап в формировании права владения как самостоятельного правового института — этап замены действий, вызванных чувством, на действие волевого начала, определяемого сознанием. Созвучие единообразного чувственного начала и общественного сознания является предпосылкой для формирования единого правового порядка. Именно в этот момент право начинает наполняться самой главной своей составляющей, а именно социальной. До этого момента нельзя говорить о праве, так как право это исключительно социальное явление. По мнению профессора Н. В. Тарановского, единообразное массовое поведение является для индивида нормативным фактором, превращающим образ действия в норму права. Но таким значением обладает не всякое однообразное массовое поведение, а только такое, которое сопровождается сознанием общественной необходимости[561]. В период своего рождения, в эпоху раннего Средневековья, обычное право в форме владения выражается прежде всего в юридических действиях (фактах). Письменные источники раннего Средневековья свидетельствуют, что в качестве таких знаний о праве выступали ритуальные действия и предметы, которым придавалось символическое значение. Право в исследуемый период имеет ярко выраженный сакральный характер. Владение по отношению к конкретной вещи стало обозначаться меткой, знаком, который говорил о том, что вещь уже находится в чьем то обладании. Такое обозначение является не чем иным, как "вступлением во владение посредством обозначения"[562]. Метка и знак оберегали от посягательства на вещь иных лиц. Сама метка и знак вырастают из первобытных амулетов, которые Б. древности носили на груди и которые защищали носившего такой амулет от злых сил природы. Традиция знаковым способом, такой формой права определять свое господство над вещью сохранилась и по сию пору, когда соответствующий знак (тавро) наносят в виде клейма на крупы лошадей с целью обозначения принадлежности определенному собственнику. Впоследствии такие знаки были трансформированы в более современную форму. Такой современной знаковой формой может выступить печать, которая на ранних этапах своего становления заменяла подпись, а уж затем в более поздний период стала формой, ее удостоверяющей. Конечно же, такой знаковый характер права не может быть тождественен письменному источнику права, так как текстуальная форма права значительно богаче и ярче передает правовую действительность, чем ритуально-знаковая, изначально обедненная смыслом. Но, с другой стороны, такая знаковая форма предельно лаконична и содержательна. Знак в связи с этим становится символом начала правоотношения, говорит о возникновении владения на вещь конкретного лица. Он заменял отдельную правовую действительность знаковой формой. И это была не просто какая-то метка, знак в этом случае выступал средством постижения мира. Знаку в древности придавалось мистическое значение, он рассматривался как отражение личности. Кстати, следует отметить, что метки и соответствующие знаки имели совершенно разные формы, которые отражали принадлежность данного знака конкретному лицу в зависимости от его социальной принадлежности. Такими метками, знаками, символами, обозначающими принадлежность вещи в ранней средневековой Руси, были, например, "межи" и "перете— сы", о которых упоминается в ст. 72 Пространной редакции РусскойПравды: "Аже межю перетнеть бортъную, или ролеинуго разореть, или дворную тыном перегородить межю, то 12 гривен продажи".
Первые нормативные представления о наличии древнейшего института владения в раннем средневековом праве мы можем найти уже в Русской Правде в ст. 13 и 14, определяющих через имеющуюся досудебную процедуру "свода" порядок изъятия вещи при утрате собственника владения этой вещью. Законодатель нормативно разделял незаконных владельцев вещами на две категории: на незаконных добросовестных владельцев и на незаконных недобросовестных. Это видно из анализа ст. 13 и 14 Краткой редакции Русской Правды, которые предполагают разный порядок изъятия вещей, находившихся в незаконном владении.
"Аще поылегь кто чюжь конь, любо оружие, любо порт, а познаеть в своемь миру, то взяты ему свое, а 3 гривне за обиду", "Аще познаеть кто, не емлетъ его, то не рци ему: мое, нъ рци ему тако: пойди на свод, где оси взял; или не поидеть, то поручника за пять днии". Если кто опознает свою вещь у другого, то он не должен брать ее, говоря "это мое", а должен воспользоваться процедурой "свода". Закон не допускал изъятия найденной собственником утраченной вещи в момент ее обнаружения у незаконного добросовестного владельца, справедливо полагая, что вещь, находящаяся в незаконном владении, могла попасть к владельцу при его добросовестном заблуждении в отношении законности приобретения искомой вещи. Напрашивается и другой вывод, который следует из анализа предложенных статей. Собственник не утрачивает права собственности даже в том случае, если он временно теряет возможность фактического обладания вещью. Именно поэтому и была предусмотрена процедура свода. Реальной иллюстрацией, говорящей о формировании самостоятельного правого института владения в исследуемый период, могла бы стать Новгородская берестяная грамота № 548 (стратиграфическая дата — середина 50-х гг. XII в. •—-♦ начало 1200-х гг.). Перевод: "От... Бога к Моиславу и к Миките. Почему ты, брат... [Бога не] боишься? Я же знаю, что у вас есть товар Олески (Олексы) ... А я не один был, [когда видел это], — [был еще] Яромир и трое других людей... Так отдайте же (доставьте же) им товар, побойтесь Бога"1,2.В грамоте речь идет о недобросовестном незаконном владении со стороны Микиты. Микита вместе со своим компаньоном незаконно завладел товаром Олексы. Свидетелями незаконного захвата собственности Олексы стали Моислав (брат Микиты), Яромир и еще трое людей. Микита является незаконным недобросовестным владельцем. Он знает, что товар не принадлежит ему, но, тем не менее, относится к нему, как к своему, и удерживает его у себя, т. е. фактически им обладает. Уже Русская Правда в ст.
13, 14, говоря о процедуре "свода", определила порядок изъятия вещи, находящейся в незаконном недобросовестном владении.В данном случае процедура "свода" как способа установления истинного собственника не нужна, так как в грамоте указаны свидетели незаконного недобросовестного приобретения Микитой товара Олексы.
О незаконном недобросовестном владельце говорится и в берестяной грамоте из Пскова № 7 (стратиграфическая дата — последняя треть XIII в.). Перевод; "Поклон от Степана Вацюте. Сколько ты взял того сукна, [в этом] я полагаюсь на Бога и на тебя. Срочно погрузи его на ладью, при этом объяви своим сукном. 'А что касается того, сколько будет за это платы (т. е. комиссионных), то мы это знаем (или: то мы договоримся), сколько".
Представляется, что в грамоте идет речь о сокрытии краденого товара. В роли товара выступает сукно. Вацюта или участвовал в ограблении какого-то купца и таким образом завладел сукном, или приобрел заведомо краденый товар. В обоих случаях он является незаконным недобросовестным владельцем сукна. Степан, очевидно, знает о способе приобретения сукна и поэтому предупреждает Вацюту о том, чтобы он объявил сукно своим. Более того, понимая ответственность и опасность такого поручения, он говорит, что плата за это будет договорная.
0 незаконном, но уже добросовестном владении сообщает нам Новгородская грамота № 305 (стратиграфическая дата — конец XIV в. — начало 20-х гг. XV в.).
Перевод: "... у меня коня опознали, и я, господин, к коню вызываю (подразумевается: того, от кого конь получен), а он (буквально: этот), господин, к коню не едет. А я, господин, за того коня... Дай мне, Господь, свет [Божий] видеть..."[563].
Владелец письма — незаконный добросовестный приобретатель лошади. Очевидно, собственник пропавшего коня обнаружил его у автора письма, указавшего на лицо, у которого он приобрел коня. Началась процедура "свода". Продавец лошади скрывается. А без его свидетельства о том, что конь попал к автору письма добросовестно, последний будет отвечать перед владельцем уже как вор. Об этом-то и беспокоится обвиняемый, уповая на Божью справедливость.
Другим аргументом в пользу расчлененности правовых институтов владения и права собственности, как представляется, могла бы стать Псковская судная грамота, содержащая нормы права, регулирующие вопросы о давности и пожизненном владении.
Так, ст. 9 Псковской судной грамоты содержит указание на такой способ установления права собственности, как истечение сроков
давностного владения: "А коли будет с кем суд о земли о полней, или о воде, а будет на той земли двор, или ниви роэстрадни, а стра— жет и владеет тою землею или водою лет 4 или 5, ино тому исцю съслатся на сосед человек на 4 или на 5. А суседи став, на коих шлются, да скажут, как прав пред Богом, что чист, и той человек, которой послался стражет и владеет тою землею или водою лет 4 или 5, а супротивень в те лета, ни его судил ни на землю наступал— ся, или на воду, ино земля его чиста или вода, и целованиа ему нет, а тако не доискался кто не судил, ни наступался в ты лета". В случае возникновения судебного спора о полевой земле или воде владельцу участка следует сослаться на четырех-пятерых свидетелей, которые должны были бы подтвердить, что владелец воды или участка беспрепятственно владеет и пользуется земельным участком или водой и никто в течение этого периода не оспаривает факт такого обладания. В случае установления отсутствия каких бы то ни было претензий во время владения вещью претензии такого новоявленного истца не принимаются к рассмотрению, иск остается без удовлетворения. Ответчик же в этом случае освобождается от дачи присяги. Таким образом, ответчик только после такого судебного решения мог стать полноправным собственником вещи, до этого же момента он выступал в качестве владельца и не более того.
В качестве примера, который мог бы свидетельствовать о наличии самостоятельного правового института владения в средневековом праве, иногда называют ст. 72 Псковской судной грамоты, содержащую сведения о праве пережившего супруга на часть имущества, оставленного ему после смерти. "А которому человеку будет кормля написаний в рукописании, и да грамотами владеть зем— леными учнет или исадскими, а продаст тую землю или (и)сад, или иное что, а доличат того человека, ино ему земля та, или исад, или иное выкупить, а свою кръмлю покрал"1. Статьей запрещается продажа имущества, оставленного в форме "кормли" пережившему супругу. В противном случае, т. е. в случае установления факта такой продажи, лицо, продавшее кормлю, обязывается ее выкупить, но одновременно с этим теряет на нее всякие права. Но правильно ли отнесение данной статьи к примерам, говорящим в пользу наличия самостоятельного института владения? Представляется, что нет. В статье идет речь о "кормле" как условном пользовании имуществом пережившего супруга. Для того чтобы в полной мере говорить о существовании самостоятельного правового института владения, необходимо наличие двух важнейших компонентов в виде фактического обладания вещью, сопряженного с намерением относиться к вещи, как к своей. Может ли пользователь "кормли" иметь в своих волевых притязаниях такой характер отношений? Конечно же, нет. Он знает, что он всего лишь пользователь данного имущества. Возможности его пользования таким имуществом ограничены ст. 72 Псковской судной грамоты, которая аннулирует любые попытки кормленщика продать или каким-либо иным способом изменить правовой статус "кормли". Более того, из статьи видно, что существуют и сроки пользования таким имуществом, т. е. им можно пользоваться пережившему супругу только в течение его жизни.
Такого же мнения придерживаются и Ю. Г. Алексеев1, и И. Д. Мар —
2
тысевич .
В процессе своего формирования и последующей эволюции складываются законодательные формы защиты владения как самостоятельного правового института. Примером таких нормативных установлений могут стать ст. 10 и 11 Новгородской судной грамоты: "А кто на ком поищет наезда, или грабежа в земном деле, ино суди — ти наперед наезд и грабеж, а о земли после суд, а кого утяжут в наезде и в грабежи, ино взять великим князем и Великому Ноуго — роду на виноватом, на боярине пятдесят рублев, а на житьем двадцать рублев, а на молодцем десять рублев; а истцю убытки подой— мет; а о земле суд, а не будет суда в Новегороде, а о наезде и о грабеже суд" и "А кои истець похочет искать наезда или грабежа и земли вдруг, ино другому истцю ему отвечать; а утяжет в земле и в наезде и в грабежи, а судье дать на него грамота в земле и в наезде и в грабежи". В статьях речь идет об ответственности за так называемый "наезд". Имеется в виду попытка захвата земельного владения. Соответствующая норма требует вначале незамедлительного рассмотрения вопроса о "наезде", т. е. о посягательстве на собственность. Даже если предположить, что виновником наезда был настоящий собственник, закон все равно стоял на страже интересов владельца земли, справедливо полагая, что только суд вправе принимать решения, которые могут изменить статус владельца земли. Таким образом, законодатель разграничивал понятия собственности и владения. Здесь следует сразу же обратить внимание на порядок рассмотрения претензий спорящих сторон. Для характеристики такого спора представляет интерес Новгородская берестяная грамота № 698 (стратиграфическая дата —1-я половина — начало 60-х гг. XIV в.):
Перевод: "Поклон от Ивана Сидору. Гахон твой песьянскую землю пораздавал посадничьим людям, и посадничьи люди землю распахали и раскладную межу уничтожили. А еще того хуже — Василий со своим изорником землю пограбил. Как позаботишься о своей вотчине?".
2 Мартысевич И. Д. Псковская судная грамота. М., 1957. С. 71.
' Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. Л., 1980. С. 102—
По интерпретации В. Л. Янина, Сидор — хозяин вотчины при реке Песи, Гахон — его староста или ключник. Гахон поместил на Сидоровой земле крестьян, перешедших сюда из волости посадника. Эти крестьяне нарушили раскладную межу и вторглись в землю вотчинника Василия, который в отместку пограбил Сидорову землю[564].
Понятие права собственности на недвижимость было обозначено еще некоторыми нормами Русской Правды, в которых говорится о межах и перетесах. Такое нарушение межи считалось преступлением (ст. 34 Краткой редакции Русской Правды; "...а иже межу пе — реореть либо перетес, то за обиду двенадцать гривне"). Объектом права собственности выступают недвижимость, земля. Собственник земли — Сидор. "Термин "раскладная межа" известен по раздельной грамоте Василия и Маковея на отчину их отца Прокофия, суммарно датированной XV в. и относящейся к Обонежью: разделив вотчину по половинам, братья "положися на промежи себя межу раскладную". Тот же термин фигурирует и в нескольких псковских грамотах XIV—XV вв., где отличим от "разгонной межи" как обозначение общей, обусловленной границы вотчины, подразделенной разгонными межами на несколько участков ее пользователей"[565].
В грамоте идет речь о нарушении межи, т. е. права собственника земли Сидора, некими посадничьими людьми и Василием со своим изорником, который землю пограбил. Представляется, что для характеристики грамоты можно использовать ст. 10, 11 Новгородской судной грамоты-
Статьи 10, 11 Новгородской судной грамоты говорят о защите владения независимо от права собственности. Если лицо считает права нарушенными, оно может предъявить иск о наезде и грабеже отдельно от иска о праве на землю, но даже если лицо, виновное в наезде, окажется истинным собственником земли, оно все равно понесет наказание за нарушение владения, так как им была нарушена законодательно установленная процедура по таким тяжбам.
Гахон — это, очевидно, управляющий, представитель интересов Сидора, Он раздал песьянскую землю посадничьим людям, которые вторглись во владения Сидора, распахав раскладную межу.
Иван задается в конце письма вопросом к Сидору: "Как позаботишься о своей вотчине?" Руководствуясь ст. 10, 11 Новгородской судной грамоты, можно предположить, что Сидор вынужден будет обратиться в суд с двумя исками: иском о признании за ним права собственности на землю на основании документов, подтверждающих законность этого права, и иском о защите этого права от посягательства со стороны посадничьих людей и Василия со своим изорником. Без решения суда любые его действия, связанные с восстановлением нарушенного права собственности на землю, будут считаться противоправными даже в том случае, если нарушители — недобросовестные незаконные владельцы. И только после того, как суд выдаст правую грамоту, его действия по восстановлению нарушенного права будут иметь законный характер.
Таким образом, указанные источники права аргументированно доказывают наличие самостоятельного института владения в средневековом праве. Владение является предшественником права собственности. Владение защищается правом как факт самостоятельно и независимо от наличия у него какого-либо юридического основания. В случае нарушения факта владения законодателя интересует первоначально не наличие каких-то юридических оснований на спорную вещь, а сам факт нарушения владения. И в этом случае он имеет право требовать устранения нарушений своего владения со стороны третьих лиц. Если же нарушители владения утверждают, что вещь, в отношении которой осуществляется владение, принадлежит владельцу не по праву и лицо владеет ею незаконно, то они вправе возбуждать новый процесс, целью которого уже будет доказать в ходе судебного разбирательства законность прав на оспариваемую вещь, Указанные источники позволяют сделать вывод о том, что собственник при утрате фактического владения не утрачивал вообще права на вещь. Добросовестное владение имело защиту закона, тогда как недобросовестное владение влекло за собой обязанность возмещения ущерба собственнику вещи в связи с ее утратой. Процесс формирования института владения начинается в XI—XII вв. и окончательно формируется в XV в,, четко отделяя понимание права собственности от правового-института владения. Так начинался первый этап формирования вещного права в средневековой Руси.
7.2.