3. Тяглое перераспределение и земельное обращение внутри общин

Общинная практика тяглой раскладки повинностей в соответ­ствии с хозяйственными возможностями двора вовсе не означала стремления к хозяйственной нивелировке крестьян-общинников. Общинные земельно-тяглые комиссии систематически приводили объем тягла в соответствие с хозяйственной мощностью двора.

169 K тому же приходили исследователи XIX в. (см.: Ф. Щербина. Рус­ская земельная община. «Русская мысль». М., 1880, кн. XII, стр. 50; А. Васильчиков. Землевладение и земледелие в России и других евро­пейских странах, т. II. СПб., 1876, стр. 775).

и раскладка ого иа других крестьян с тем, чтобы «платить по­дати поровну применительно к рабочей силе в семье» 1в0.

B Писцовской вотчине, как следует из мирского приговора от 28 марта 1747 г., вне ведения общины никто из крестьян не мог «складывать» и «накладывать» друг на друга уплату податей, что, разумеется, влекло бы за собой и частную передачу земель­ных участков1в1. От середины XVIII в (ориентировочно — 1751/52 г.) сохранились обрЫвки реестра о переоброчке отдель­ных крестьян в этой же общине, во время которой при снятии части тягла с одних крестьян соответствующие участки пашни по- разному передавались другим. B одном случае, когда крестьянин дер. Крошкина М. Андреев снял с себя V4 «копейки» и оставил за собой всего лишь 5 «денег», его сосед Я. Никитин, по всей вероятности добровольно, «взял» эти V4 «копейки». Там же и тем же порядком V4 «копейки» Ф. Лукин «взял» из тягла Д. Амисее- ва. B другом случае 3Z4 «копейки» из тягла той же деревни Луки Кириллова было «наложено» мирскими властяминаМ.Хри- пуйова, которому при этом было отдано ѳще на мирской оброк (в кортом) 1Z4 «копейки», снятые с И. Филиппова. B третьем случае пашенная земля и сенокос на I1Z4 «копейки» умершего крестьянина Г.

Сохранилась также, правда неполностью, по той жё вотчине «окладная книга» 1775 г. с более поздними пометками о земель­ном перераспределении вплоть до 1783 г.[743] По этим пометкам можно видеть, что в с. Дмитриевском среди 80 крестьян за эти годы произошло более 40 случаев частичной сдачи тягла и пере­дачи его соседям; в дер. Путилова Гора, насчитывавшей 56 кресть­ян, за эти годы прослеживалось 23 подобных случая, в дер. Сѳ- дельйицы (52 крестьянина) —19 случаев, в дер. Юрцыно (56 крестьян) — 16 случаев и т. д. Как правило, такие передачи происходили между односельчанами, но они не исключались и между крестьянами разных деревень этой общины. Судя по фор­мулировкам заметок, с большой долей уверенности можно пред­полагать, что с мирского разрешения передача тягла чаще проис­ходила по предварителъному частному соглашению между отдель­ными крестьянами (такой-то «отказал» такому-то, такой-то «при нял» от такого-то, такому-то «дана» от такого-то), но бывало, что эта передача происходила непосредственно по указанию мира («по мирскому приговору положено» или «снято»). Уменьшение тяглых обязательств бывало весьма существенно: снималась V4,

ХІ2 и даже 2/з тягла. 06 уменьшении тягла, а также о состояв­шейся по этому поводу частной договоренности крестьяне объяв­ляли черев десятских в приказную избу, где эти «объявления» заносились бурмистром в «тетрадь» и затемрассматривалисьправ- лением 1в4. Нет основания думать, что решения по нгім там при­нимались автоматически; изменение обложения отдельных дворов не должно было отразиться на общеобщинном тягловом окладе, и мирское правление, с одной стороны, не могло без особого по­вода соглашаться на уменьшение оклада двора, а с другой сторо­ны, должно было быть уверенным в возможностях двора, при­нимавшего дополнительное тягло.

B Лежневской вотчине уменьшение тяглового оклада проис­ходило при изменении численного состава работников в семьях (смерть членов семьи, отдача их в рекруты или дворовые люди и т.

Как указывалось (гл. II), земельно-тягловые комиссии в Ни­кольской вотчине Орловых созывались ежегодно. O их работе сохранились довольно систематические данные. B 1772 г. (29 ап­реля) по докладу окладчиков в судной Нзбе с. Никольского было принято решение уменьшить тягло у 19 человек. По-видимому, в одних случаях тяглая земля «снималась» непосредственно по представлению окладчиков, в других — при предварительном за­явлении самих крестьян, которые «отказывали» землю. Объем снятых частей тягла был очень различен (от 5 до 45 «копеек»); освободившаяся пашенная земля была разложена миром на 26 крестьян, причем далеко не всегда с их согласия. B частно­сти, на крестьянина дер. Дунилова И. Софонова была «положена» тяглая земля на 15 «копеек», числившаяся за этой деревней, и ему же было предписано: «за оную землю, что какие недоимок явитца, то ѳму Ивану всѳ платить» 1в9. Кроме того, окладчики усмотрели, что у 46 крестьян оклад «легкий»; мир решцл, что 14 человекам из них необходимо увеличить оклад 17°.

He менее подробны сведения о частичной переоброчке, произ­веденной в Никольском вх апреле 1786 г.

Аналогичные окладные росписи по перераспределению тягла сохранились по Никольской вотчине за 1808 и 1810 гг. B 1808 г. с 28 крестьян земля была частично «снята» и в 12 случаях «по­ложена» в дополнительный тяглый оклад на других крестьян, а в 16 случаях «принята» ими. Эта передача происходила на разных условиях. О. Костерин из дер. Рукавова «принял» на 44 «копейки» тяглой земли от крестьянина дер. Ваулиной М. Киш- кина на 5 лет; другой крестьянин, йа которого было «положено» 222Д «копейки» тягла его дочеричюлдатки, добился за это льго­ты на 5 лет в упдате оброчцых и подушных платежей. Наконец, крестьянин с. Никольского С. Ушаков не только был обложен дополнительным тяглом в 45 «копеек», снятым с вдовы А. Сте­пановой, но и обязан был дать ей 10 руб., выделить в пользо­вание до ее смерти три гряды Ha огороде, полосу для высева четверика льна и уплатить за ѳе умѳршѳго мужа 30 руб. мир­ских недоимок.

IV 1810 г. тягло было снижено у 24 и соответственно раз­ложено на 34 крестьян (в 23 случаях — «принято», в 10 слу­чаях — «иоложѳно»; в одном случае одна половина снятой с крестьянина части тягла была «положена» на другого крестьяни­на, а другая половина им же «принята»). Передача в «вечное владение» тягла вдовы У. Андреевой крестьянину H. Ковалеву была обусловлена уплатой за нее недоимок [748].

Снятием части тягла и передачей его другим крестьянам об­щина полностью нѳ добивалась пойучення необходимых ей средств. Различные непредвиденные мирские расходы, единовре­менные льготы по обложениюи недоиьйш необходимо было ком­пенсировать. Поэтому помимо сборов на ежещдные мирские рас­ходы, которые учитывались при разверстке тяглового оклада, по до­кументации начала XIX в. Никольской общины появились ещѳ «накладные деньги», которые налагались «по определению мир­скому Ha исправных эа маломочных крестьян» [749]. Эти «наклад­ные деньги» составляли отдельную, причем непостоянную отатью обложения. Сумма их колебалась из года в род, по-разному рас­кладывалась на «исправных» крестьян и ежегодно в зависимости^ от необходимости могла быть снижена мирским правлением^бли увеличена (в 1805, 1808—1810 гг. эта сумма, раскладывавшаяся на крестьян почти всех деревень, колебалась от 670 до 836 руб.). За счет этих «накладных денег» община, по всей вероятности, пополняла также подушный оклад, а быть может, и оброк эа наиболее обедневших крестьян, переведенных в состав бобылей. При этом бобыли, которых в общинѳ в начале XIX в. насчиты­валось до 20, облагались специальным, также очеНь диферѳн- цированным бобылъским окладом, колебавшимся от 2 до 40 руб.

B целом окладные книги по Никольской общине за 1783, 1786, 1805, 4808—1810 гг.17Б, содержащие при списочно-поселен­ном составе всей общины данные о тяглом обложении, свидетель­ствуют о том, что оно отнюдь не нрѳдставляло эастывшей вели­чины.

Ta же практика осуществлялась и в других поволжских вот­чинах Орловых. B Елохове в мае 1800 г. освободЯли от тяглых обязательств на 5!Д «души» пять человек и налояШла 9!/г «ДУш» на 11 крестьян; 23 апреля 1802 г. было слоЖено с четырех крестьян 4 «души» и наложено на 12 крестьян 8Vs «души», а в апреле 1803 г. «полная мирская сходка» сочла "необходимым увеличить тяглое обложение у 83 крестьян на 52 «души» и «сло­жить» на 8V2 «душ» тягло с дѳвяти дворов[750]. B Болотников­ской вотчине, но данным 1808, 1809 и 1811 гг., также путем «складочных душ с бедных» и «накладочных душ» на прожиточ­ных крестьян община обеспечивала поступление в мирскую кассу общей окладной суммы [751].

He менео последовательно переложение тягла с передачей земли прослеживается в чухломской вотчине Погорелки Кураки­ных. B апреле 1807 г. в общине был составлен реестр, «кто ски­дывает тягло». B пем было учтено 45 дворов, обложение которых в целом уменьшалось на 72Ѵ2 «копейки» [752]. Целый месяц пона­добился общинной комиссии, чтобы произвести соответствующую перѳоброчку, и только в мае появился новый «реестр на кого прибавить тягла по новому раскладу» [753]. Скинутые части тягол были распределены между 89 крестьянами. По поводу оДного из них в реестре было указано, что дополнительное тягло в 3 «ко­пейки» он взял «добровольно» из тягла другого крестьянина. По­добная переоброчка в Погорелках осуществлялась систематически и впредь. B 1812 г. 30 крестьян «скинули» тягло на 72 «копейки»; их земля на 6872 «копейки» была разложена «в прибавку» меж­ду 74 человеками. Кроме того, по отдельным деревням было рас­пределено дополнительное «накладное тягло» с выделением соот­ветствующего количества пашни [754]; если в той или иной деревне пашни на «накладное тягло» не хватало, то она выделялась на свободных землях других дереНень. B 1814 г. было снято с 44 че­ловек 73 «копейки» и передано 69 человекам на 697г «копеек». B регистре был подчеркнут сугубо временный характер данной пѳреоброчки — «впредь на один год». Одновременно тем же поряд­ком было проведено перераспределение и «накладного тягла». От 1815 г. сохранился сильно правленный регистр о наложении дополнительного в результате переоброчки тягла более чем на 50 человек. B 1816 г. результате частных переоброчек и принятия ими «ски­нутых» частей тягла. Конечно, эти части тягла вовсе не обяза­тельно переходили только к зажиточным крестьянам. B 1782 г. в Никольской общине мир отказал одному крестьянину в допол­нительной тяглой земле, «затем что у него... своей земли заули- шество» [763]. Тяглые ведомости той же общины за 1805 и 1810 гг. содержат большое число примеров, когда за короткий срок тяг­лые земли последовательно концентрировались в одних рука*. B дер. Ваулиной крестьянин И. В. Омородин имел «дома» на 532Д «копейки»; в 1800 г. он «принял» в дер. Рукавова на 28¼, а в 1807 г. его сын там же на 24¼ «копейки»; в итоге земельный оклад двора возрос более чем вдвое [764]. B дер. Малое Скрылево В. Ф. Меньшой Бодунов имел «собственной» земли на 4ЗѴ4 «копейки»; в 1808 г. он «принял» на 2iV4, а в 1810 г.— на 30 «копеек» и увеличил свой оклад в два с половиной раза[765]. B дер. Большое Скрылево JI. Васильев «дома» имел надел на ЗІѴг «копейки», в 1804 г. получил в своей деревне на 15 «ко­пеек», в 1807 г.— на 15 «копеек», а в 1810 г. в дер. Ветрово — на 22Ѵг и в Мауринской пустоши — на 572.«копѳйки», т. e. за 6 лет почти втрое увеличил свой оклад [766]. K 1805 г. у В. Рйгана в дер. Пересек былю «дома» земли на 41«копейку», в дер. Ду- раково — на 23 и в Емелинской кулиге — на ИѴг «копейки»; в 1810 г. его сын в своей же деревне еще «принял» земли на 40 «копеек», и оклад двора возрос втрое [767]. Т. Федоров, прожи­вавший в дер. Анкудиново, с 1804 по 1808 г. увеличил свой оклад почти в 4 раза — с 35 «копеек» до 1 «осьмака» 32Ѵг «копейки» в результате четырехкратного приема тяглых частей от разных «владельцев» [768]. B дор. Русиновой Г. Игнатьев, имея «своей» земли «дома» на 46 «копеек», увеличил оклад до 1 «осьмака» 57 «копеек» 1Ѳ5. Этот перечень можно значительно увеличить.

Однако эти данные нельзя принимать как абсолютные свиде­тельства о процессе концентрации земли у одних крестьян и о ее потери другими крестьянами. Дело в том, что не у всех даже за­житочных общинников хватало сил нести тягло с тех окладных долей, которые они приняли. B 1804 г. явно зажиточный крестья­нин дер. Борисова В. Прохоров, имевший «дома» надел на 1 «ось- мак» 5474 «копейки», принял сраэу от трех других дворов земли на 4772 «копейки», но уже на следующий год вынужден был «скидывать» с себя Il3A «копейки». Крестьянин дер. Малое Снрылево В. Ф. Большой Бодунов к 1805 г. нес тягло в 1 «осьмак» 2774 «копейки», имея «своей» земли («дома») на 5972 «копей­ки». K 1810 г. он снизил оклад до 78Ѵ2 «копейки» [769]. Выше уже указывались примеры резкого колебания тяглых окладовуотдель- ных дворов в Погорелковской общине. Bce это свидетельствует об ограниченных возможностях даже наиболее хозяйственно силю ньгх дворов внутри своей же общины поглощать тягло сваих4н> лее слабых соседей.

Принципиально существенно отметить исключительную ред­кость полной сдачи земли в мир и несения отходниками тяглых повинностей только с промысла. По окладной росписи Никольской общины 1810 г. лишь крестьянин дер. Малое Скрылево А. Ми­хайлов «отказал всю свою собственную землю» [770], а в 1809— t 1810 гг. крестьянин дер. Стряпково H. Т. Воробьев платил «на­кладные деньги», но земельного тягла в ведомостях за ним не числилось [771].

Обобщение рассмотренных явлений не может быть исчерпы­вающим без учета всех обычноправовых норм, на основе кото­рых определялся внутри общины «статут» земель различных ка­тегорий, т. e. деревенских тяглых-пахотных и сенокосных, обще­мирских резервных (в частности, росчистей), покупных, огородных и собственно дворовых участков.

B современной отечественной литературе отмечалось бытова­ние арендных отношений в русской крепостной деревне И B XVII1 и в XVIII вв.; в ней указывалось, что аренда оброч­ных земель вызывалась как развитием товарно-денежных отноше­ний, когда зажиточные крестьяне стремились к мобилизации зе­мель в своих руках, так и недостатком пашни у общинного кре­стьянства, которое вынуждено было за границами вотчин искать дополнительные земельные возможности для поддержания хозяй­ства. Дли целей настоящей работы сущоствеипо ограничить на­блюдения и проследить арендные отношения, возникавшио внут­ри общины на основѳ собственно ее земель. B одних случаях мир, нуждаясь в средствах, утилизировал для этой цели общинные pa- зервные земли — пустоши, в других — арендные отношения на разных условиях возникали с разрешения вотчинного или мирско­го управления путем соглашения между отдельными общинника­ми. И в том и в другом случае аренда отражала концентрацию земли в руках зажиточных крестьян.

Это явление четко прослеживается" по материалам поволжских вотчин Орловых. Сдача в аренду миром пустошей в Николь­ском существовала и во второй половине XVIII, и в начале XIX в. B 1771 г. мирским приговором было санкционировано от­дать мирскую землю трем своим крестьянам за 25 руб. Тогда жѳ двое крестьян при возникшем споре за кортомные земли указыва­ли, что они теми землями владеют, «перекупив» их ранее. B 1780 г. три мирские пустоши были отданы в кортом за 50 р. 50 к.; в 1785 г. Горбовская пустошь была отдана на лето, веро­ятно под сенокос, одному крестьянину за 32 ргуб. Эта пустошь сдавалась общиной и в дальнейшем[772]. Мирская аренда осущест-. влялась и на иных условиях. Крестьянин И. Абросимов, дер­жавший с 1809 г. 3 десятины в кортомё, обязывался за нее пла­тить, исходя из норМ подушной и оброчной разверстки [773].

B 1776 г. домовая контора Орловых разрешала миру с. Горо- дец сдать в кортом нашейную землю; по всей вероятности, за нее шла конкурентная борьба, так как предписывалось землю сдавать «с торга» ^[774]. Однако, учитывая хорошую сохранность делопроиз­водства Никольской общины, нельзя не признать незначительно­сти рассматриваемого явления, хотя, с другой стороны, частные земельные, в том числе арендные, соглашения между крестьяна­ми не были исключительным явлением. А. JI. Шапиро отмечал, что «от XVII и от первой половины XVIII в. до нас дошел ряд известий о продаже и обмене крестьянами своих тяглых на­делов» [775]. Такие соглашения оформлялись в вотчинном управле­нии и скреплялись мирскими приговорами. Заключались они на разных условиях. Земля сдавалась в арйнду часто бессрочно, но ее владелец оставлял за собой право ее возвращения. B 1771 г. в Никольской общине в дер. Большая Шемнина крестьянин В. Ешо- нок «принял» у своего же соседа А. Родионова четверть осьмака. B этом соглашении был предусмотрен возврат земли владельцуили его детям «без всякой оговорки» тогда, когда она им «понадобит­ся». B 1786—1788 гг. в той же общине было зафиксировано несколько случаев длИтельной аренды отдельных участков тяглой земли. Семья Серйных отдала крестьянину Т. Михайлову земли на 75 «копеек» (т. e. 3,75 десятины) за 3 руб. в год «владеть вечно», но лишь пока сами Серины ей «владеть будут». B 1788 г. вдова Д. Осипова просила мирское подтверждение в том, чтобы пол-осьмака тяглой земли, сданной покойным мужем другому кре­стьянину, было ей возвращено, когда она^будет в силах ее дер­жать.

Случалось, что длительная аренда скрывала или превращалась в фактическую продажу, причем считалась миром достаточным основанием для формального закрепления земли в дальнейшем за арендатбром. Однажды на николъском сходе разбиралось дело о «продаже» земли крестьянином А. Солдатовым; факт «продажи» не вызывал возражений, но она была совершена «неправильно» и быЛа опротестована со стороны соседа. Из одного крестьянско­го прошения также известно, что в 1786 г. в Никольском была «продана» четверть осьмака тяглой земли за 40 руб.[776] B 1788 г. мир в Никольском приговорил отдать в «вечйое владение» И. Кар­пову и ёго детям выморочную полевую, дворовую, овинную, покосную землю (всего более 1 десятины), которую ^H ранее кортомил у скончавшегося E. Даширина и его сына, отданного в рекруты. Как гласил мирской приговор, «потому ему, озна­ченному Карпову оная земля и отдана по праву во владение» [777]. Аналогичные операции проводились и в других вотчинах Орло­вых. B 1777 г. в нижегородском селѳ Городец четверо крестьян «наняли» «себе во владение» на 10 лет за 10 руб. ежегодно пашен­ную землю у крестьян Нийснбй слободы, входившей в состав села [778]. B 1808 г. в Сидоровском вотчинном правлёнии 12 кре^ стьян показали, что они арендовали внутри общины землю за «известную между нами договорную плату» с обязательством к тому же выполнять с этой земли повинности — «пашню принима ли на тягло всю от хозяина» [779].

Рассмотренные примеры внутриобщинных длительных аренд­ных отношений свидетельствуют об ограниченном праве распоря­жения общинниками «своей» землей; это ограничение опрёделя- лось волей общинного правления или нѳпосредствейно самого по­мещика; с другой стороны, этй примеры аренды нельзя противо­поставить практике сдачи-передачи тяглых участков, о чем речь шла вышё. B тех случаях, когда сдача-передача предварительно была обусловлена частным соглашением между отдельными кре­стьянами и лйіпь затем санкционирована МирскиМ правлением, вполне закономерно предположение о наличии финёнсовой част­ной сделки, согласно которой из рук в руки передавался тяглый участок. Принимая во внимание это соображение, можно конста­тировать наличие лишь разных форм (сдача-передача или дли­тельная аренда) одного и того же явления — своеобразного «пере­ливания» тяглых участков из одного хозяйства в другое, в зави­симости от их тягло-хозяйственного состояния.

Кратковременная аренда, также имевшая место, разумеется, в меньшей степени могла влиять на хозяйственную дифференциа­цию общинников. B частности, она осуществлялась отходника­ми и была также сопряжена с несением определенных обяза­тельств перед миром. Например, в 1813 г. в Никольском ушед­ший в Петербург в отход крестьянин на время своего отсутствия сдал в кортом свою пашенную и покосную землю другому кре­стьянину, который принял на себя его мирские повинности. Ha подобных же условиях сдавали землю и другие отходники [780].

Право частного распоряжения внутри вотчины распространя­лось и на земли (пустоши, росчисти), составлявшие мирской ре­зерв, но приведенные в культурное состояние силами отдельных крестьянских дворов. Основанием к тому служил вложенный труд по освоению земли. Если вотчина располагала земельными резер­вами, то община допускала обращение таких пустошных участ­ков, и даже некоторые помещики признавали это условное право. B ветлужской вотчине Суворовых в 1770-х годах, пытавшихся воспрепятствовать обращению тяглых земель, тем не менее обра­щение росчистей допускалось: «о пожнях и о землях кто хочет вновь причищать и землю распахивать для своей прибыли, а она ему будет излишняя и остается пуста, то таковым можно излиш­нюю продавать и закладывать только с обязательством письмен­ным...» [781] B пермских владениях Голицыных и Строгановых так­же допускалось обращение этой категории земель, так как вот­чинным властям предписывалось обеспечивать «недостаточных» крестьян за счет принадлежащих другим неиспользуемых росчис­тей, но с обязательной уплатой за труд, вложенный в эти участ­ки [782]. B пензенских и саратовских владениях Куракиных во вто­рой половине XVIII в., наоборот, вотчины боролись за перевод росчистей в категорию надельных земель[783]. Имеется ряд дан­ных, свидетельствующих о бытовании в общинах купли-продажи земель, приведенных в культурное состояние; в одних случаях эта практика была открытой, в других — прикрыта залогом. Уже указывалось, что ярославская Никольская община, принадлежав­шая Орловым, в 1770-х годах отдавала своим крестьянам в кор­том на росчисть пустоши. 0 правовых последствиях, вытёкавших из таких сдач, можно судить по мирскому приговору 1814 г., когда одва крестьянка-вдова «заложила», а фактически продала за 300 руб. половину принадлежавшей ей части нустоши бурми­стру А. Мясцову; в приговоре эта операция была достаточно про­зрачно аргументирована: «о залоге запрещения нет, потому и мы обществом бурмистру оную пустошь под залог принять позволи­ли» 2П.

B нерехотской Писцовской общине Bk 1778 г. при подготовке к общевотчинному межеванию на мирском сходе присутствовали многие «владельцы» 24 пустошей. Эти пустоши составляли единое целое, и их надлежало «межевать и забирать во един цыр- кулъ» [784] Многочисленность, этих пуртошей и компактность их расположения позволяет предположить, что они, скорее всего, составляли общеобщинный резервный фонд, использовавшийся на праве первой расчистки. Известно о наличии у писцовских кре­стьян в это время и покупных пустошей[785]. Из сохранившейся среди архивных материалов этой вотчины «книги» записей раз­личных крестьянских сделок, регистрируемых правлением, видно, что в 1820-х годах пустошные участки, заключавшие в себе лес, покосы и «всякие угодия», составляли «собственность», крестьян, т. ѳ. переходили по наследству (в том числё и по женской ли­нии) и обращались внутри общины постоянно. Многочислен­ность таких сделок свидетельствует о широкой распространенно­сти этого вида внутриобщинного владения. B одном случае кре­стьянин В. Спицын продал доставшуюся ему после отца и разде­ла с братом часть пустоши со всеми при ней «угодьями» «вечно» крестьянину А. Алексееву с братом и дал обязательство в том, что ему, его жене, детям и родственникам до той земли «дела не иметь» 2U. B другом случае И. Колесов по каким-то причинам счел необходимым продать оставшуюся у него после раздела с детьми «собственную» часть своему сыну и его наследникам и от­казался претендовать на нее за свою жену и других родственни­ков [786]. B третьем случае крестьянка М. Степанова продала часть пустоши, доставшуюся ей в наследство после деда, и отказалась от нее за себя, мужа, детей и родственников [787] и т. д. ^

Подобное обращение пустошных участков в то же самое вре­мя известно и в коломенском Киясовском имении князей Гагари­ных. Так же, как и в Писцове, эти сделки с разрешения «на­чальства» оформлялись в «книге для регистрации условий, за­ключенных между крестьянами». B этой «книге» были зарегист­рированы прямая продажа, передача земли в обеспечение креди- та, наконец, «заемное письмо», по которому получение займа на покупку земли было обусловлено сложными условиями с отработ- кой у заимодавца и ѳго правом использовать покупаемую землю в точониѳ 2 лет [788].

Вполне вероятно, что в рассмотренных документах но Писцо- ву и Киясову отражалось обращение и купленных отдельными крестьянами земельных участков, и тем не менеѳ нельзя нѳ заме­тить тенденции перехода арендованных и расчищенных общин­ных пустошей в условную собственность, основывавшуюся на праве обычая. Это право могло нарушаться самим миром, когда у него переставало хватать земли. Даже в первой половине XVIII в. в вотчинах Иосифо-Волоколамского и Пафнутьев-Боровского мо­настырей «росчистные ряды» через 8—10 лет после расчистки, а иИогда и раньшр включались в состав тяглой земли 21A

Покупка крестьянами земѳль вне общины не представляла осо­бого исключения. Для целей настоящего исследования существен­на не масштабность данного явления, а отношение мира к этой категории земельных угодий. Если в общине тяглой земли нѳ хва­тало и покупка — общѳмирская или совершенная отдельными де­ревнями или даже лицами — преследовала цель именно тяглово­го обеспечения, купленные земли входили в состав общинных тяглых зѳмѳль. Вотчинные домовые конторы Орловых не возбраня­ли общинам покупать на свои средства зѳмли на имя феодала, а иногда и субсидировали их в этом 2A B 1775 г. указом в С. Горо- дец предписывалось купленные пашенные земли и покосы разде­лить между общинниками поровну, а земли, удобные для отвода под дворы, отдать наиболее нуждающимся [789]. B другом случае использование купленной в 1776 г. миром с. Сидоровского пусто­ши полностью отдавалось на волю мира: «как миром положение зделано будет, так тому и быть» [790]. По всей вероятности, такие земли считались «собственностью» деревень и числились на осо­бом счету. По земельной окладной росписи Никольской общины за 1810 г. видно, что в дер. Вычесовой все цять , дворов несли тягло как с общинной, так и с купленной ими зѳмли; площадь купленной дажѳ превышала цлощадь старой, выделенной общи­ной земли [791], причем обе категории земли в росписи учитыва­лись особо.

B 1791 г. чухломская Погорелковская общяда готова была ку­пить 800 десятин пашни и пожни [792] и разделить их между кре­стьянами.

При покушсе земли отдельными крестьянами отношение мире к ним также зависело от ѳго обеспеченности угодьями. B цекото- рых случаях такиѳ земли считались внутри общины «частным» владением. B одном мирском приговоре с. Никольского в 1785 г. подчеркивалось, что крестьяне, купившие на свои деньги пустош- ные земли, единолично отвечают за все связанные с ними обяза­тельства. Мир подчеркивал, Что ѳму до того «дела нет», тем самым признавая свою индифферентность к этому виду владения [793]. Од­нако извѳстйы случаи, когда мйры стремились к «обобществле­нию» купленной отдельными крестьянами зекли [794].

По фактическому положению к «частному» владению прибли­жались усадебные угодья, входившие в состав общинных земель (Конопляники, гуменники, огороды, собственно дворовые участки). B принципе их площадь Должна была соответствовать «тяге», т. e. пашенной земле, с которой неслось тягло. Поэтому границы усадебных угодий устанавливались весьма скрупулезно. Правило о соответствии усадебных уГодий размерам тягла отразйлось в споре крестьян Лежневской общины в 1731 г., когда одни из них, намереваясь перенести овины подальше от «хоромного строения», обвинили других в постройке гумен на земле, которую они захва­тили бѳз разрешений мира и приказной избы «против тягол... со излишеством» а2в. Тогда Же и там же в приказной избе при раз­боре спора двух братьев о дворовой земле один из них доказы­вал, что владеет дворовой землей по духовной отца и мирскому отводу «по тяглу на грош» [795]. А. Л. Шапиро также свидетель­ствует, что в первой пОловине XVIII в. миры переделяли усадебную и огородную землю в соответствии с объемом тягла 288.

O прямой связи меЖду пахотными полосами и «дворовыми ме­стами» можно также судить по спору, происшедшему в 1774 г. в зубцовской вотчине гр. А. В. Салтыкова с. Мануйлове. Крестьяни­ну В. Филйпову по его просьбе было отведено «дворовое место» на новом месте, а старое перѳшло в мйрскоё распоряжение. После этого его соседи отказали ему в пашенной зѳмле, соответствовав­шей старому дворовому месту, а его жалоба в вотчинное управле­ние не имела успеха [796]. Из прошения одного крестьянйна Пис- цовской общины (1783 г.) такЖе явствует о соответствии его «дворового места» «трехденежному» тяглу 23°.

Совершенно определенно о точном соотношении дворовой зем­ли с объемом тягла свидетельствует земельный акт Никольской общины 1805 г., согласно которому крестьяне дер. Гаврина произ­вели между собой поравнение дворовой и гуменной земли, исходя

из расчета, кому что «по тяге слѳдуѳт, а именно на каждый осмак квадратных по триста по сороку колов мерою двусажен­ных» [797]. Далее в акте приводились размеры земли, отводимой под «дом» и гумио каждому двору вплоть до четвертой доли «кола». Подобная же операция была осуществлепа по приказу Никольского вотчинного правления мирской комиссией в 1822 г. в дер. Пересек. Комиссия первоначально проверила размер дворо­вых участков «по старым тычам», затем обмерила «под черный кол» дворовую, гуменную и полевую зѳмлю и по «тяге» каждого крестьянина положила на осьмак дворовой земли по 10 в длину и 12 в ширину четырехаршинных колов и под гумна соответствен­но 40 и ЭУг колов [798]. Наконец, то же самое было осуществлено в 1826 г. в самом с. Никольском, «каждому на свою тягу безобид­но». B данном случае «по согласию соседей» на каждый осьмак тягла приходилось на дворовую и гуменную землю по 9 шестиар­шинных колов без ІЗУ2 вершков [799].

По отдельным имеющимся данным можно судить, что при от­казе того или иного крестьянина от части тягла им уступалась и соответствующая доля усадебных угодий. Например, в 1785 г. в Писцовской общине крестьянин дер. Бразина Г. Степанов, посту­пившись соседу «деньгой» тягла, передал ему «вечно на оное ж тягло состоящую под двором моим землю, також и огородную и гуменную», и, но всей вероятности, с отрезаемойдворовойзем- ли обязался перенести на другое место избу [800].

B отличие от выделяемой крестьянину пашенной земли, пло­щадь которой в определенных тяглых единицах лишь фиксирова­лась в общих окладных книгах, отвод земли под усадьбу имел другую, более индивидуальную форму. По данным 1740-х годов в суздальской Лежневской общине и по данным конца XVIII в. и первых лет XIX в. в поволжских общинах Орловых, по реше­нию мирских комиссий, утвержденных мирским сходом или прав­лением, на отводимые дворовые «места» крестьянам выдавались специальные документы, удостоверяющие их право владения,— «владенные памяти» [801]. Эти участки выделялись «в вечное по­томственное владение» при условии, конечно, -несения соответст­вующего тягла. Если крестьянин терял свое хозяйство и стано­вился бобылем, то он часто продавал соседям свои дворовые зем­ли 23в, а быть может, и принуждался к тому миром. Таким бобы­лям, нетрудоспособным вдовам илй вернувшимся на родину старым солдатам мир отводил микроскопические участки под «кельи» (в несколько десятков квадратных саженей).

Мир сохранял за собой право при перепланировках, особенно после деревенских пожаров, распоряжаться усадебными местами, но с возмещением убытков за снос или перенос строений и право следить за размещением дворовых построек [802]. Правда, при од­ном обстоятельстве мир и в этом себя ограничивал. Дело в том, что он даже продавал своим общинникам дворовые места, тем бо­лее выморочные. При этом вопрос о соответствии усадебных зе­мель объему тягла не стоял. По данным 1775 г. известно, что в с. Городец некоторые крестьяне покупали у мира дворовые места «высокой ценой» и затрачивали на строения «немалые деньги», чему другие крестьяне «завидствовали» [803]. Такие дворовые «ме­ста» мир обязывался не трогать. B 1788 г. николъский мир в с. Селъцы выморочное дворовое место и строения на нем пригово­рил продать в «вечное и потомственное владение» за 250 руб. крестьянской семье Одинцовых и от себя дал им обещание к слу­чае перепланировки селения это место «в меру не класть»; Один­цовы должны были перенести свои строения на другое место «своим коштом», если только на то будет приказ «градских» вла­стей или помещика, причем при этом 250 руб. миром им возвраща­лись [804].

Право «собственности» на усадебные земли прочно укорени­лось в сознании крестъян-общинников, и при малейшем наруше­нии границ возникали иски, детальнейше рассматриваемые мир­скими комиссиями. Если эти иски хоть в какой-то степени оказы­вались справедливыми, комиссии становились на сторону потер­певшего и принуждали соседа-нарушителя или восстановить ста­рую границу, или уплатить потерпевшему компенсацию за нару­шение чужого участка. 0 мелочности таких исков сохранилось не­мало примеров. B 1742 г. в Лежневе предметом земельного иска явилось нарушение границы в одном случае на 1U аршина, а в другом — на 2 вершка при свисании слег крыши на чужой участок; в 1818 г. в Киясовке — на 1 аршин 4 вершка и т. д.[805]

♦ * * * *

B современной советской исторической литературе не так дав­но было выдвинуто В. П. Даниловым положение о том, что в объяснении нуждается не возникновение механизма уравнитель­ных переделов в русской общине на протяжении ХѴІІ—ХѴІІІ вв., а причина сохранения вплоть до начала XX в. общины в «живом виде», которая не порешла от распредѳдения земли «на время» к распределению «раз навсегда» [806]. В. П. Данилов объясняот зту причину ролью крепостничества и креШостнического государства. Такая постановка вопроса требует корректировки, ибо в земель­ном хозяйстве общины важнейшим представляется вопрос о npq- тивоборстве собственно общинных и частнособственнических тен­денций, их равновесии или преобладании той или другой. Зе­мельное хозяйство сельской общиньі в позднефеодальной России находилось отнюдь не в статичйом, а хотя и медленно, но в из­меняющемся состоянии.

Сложность земельной структуры в общинах, где каждая де­ревня имела свое земельное «владение», цаличие зекельцых уча­стков, обычноправовой «статут» которых по-разиому, в зависимо­сти от обстоятельств, оцределялся общинами и помещиками, были важным симптомом процесса разложениц общеобщинного земдр- пользования. Это обстоятельство особенно четко можно просле­дить в сложных общинах, где наряду со скрупулезно уравнитель­ным подушным обеспечением землей отдельных селений общины отнюдь не единообразно относились к владению и хозяйственной эксплуатации, с одной стороны, тяглых пахотных, а с другой — пустошдых угодий, составлявших мцрской резерв, и усадебных земель. Отсюда можно заметить и двойственность психологии об­щинного крестьянства, во всяком случае в XVIII — начале XIX в.— представление об «обществецной» земельной собствен­ности, и вместе с тем бытование мысли о возможности существо­вания частной земельной собственности внутри~рбщццы у своих членов; если первое отражало сложившееся вековое представле­ние о мирской общности, то второе порождалось и удерживалось экономической потребностью и необходимостью, с которой посто­янно сталкивалась как община в целом, так и ее отдельные члены перед лицом, с одной стороны, товарно-денежных отноше­ний, а с другой — возраставших тяглых повинностей во всем их многообразии. Как ни старались Суворовы сдержать земельное обращение внутри своей ветлужской вотчины, но в конце XVIII в. вынуждены были согласиться, «чтобы всяк владел своею землею, или кто хотя и завладел из под крестьян землею, да окупает, так тому и владеть» [807]. B 1790 г. приказчик, староста и мирские люди почтительно, но твердо напомнили владельцам, ^тобы они на подаваемые челобития с жалобами на земельные захваты свои решения без «мирского ответа» не выносили, ибо «если бы сие изволили сделать, то бы вся вотчина переменялась, друг из под дружки стали б землю доставать» [808].

Превалирование частнособственнических тенденций обнаружи­валось прежде всего в общинах, где промысловое предпринима­тельство становилось основой хозяйства, а земледелие отходило на второй план. Об этом в концѳ XVIII в. свидетельствуют, как указывалось, решения общин в вотчинах Шѳреметевщх, в кос­тромском селе Сидоровском, принадлежавшем Орловым, и в с. Пис­цове, принадлежавшем Б. А. Голицыну, об установлении 20-лет­него срока владения надѳльной землей [809]. B 1811 г. в Сидоров­ском крестьяне высказали мнение, что «в порядок, привести не можно пахотную землю за складками, поелику иные достаткам бо­гатеют, а другие упадают» [810].

Однако развитию этой тенденции препятствовал целый ряд об­стоятельств — борьба недостаточно обеспеченной землей части об­щинников, опиравшихся на мирские традиции, вотчинное законо­дательство, обязывавшее общины следить за тем, чтобы все кре­стьяне были тяглоспособны, господство трехпольной системы зем­леделия, при котором отдельные общинники, дажѳ сконцентриро­вавшие в своих руках значительное количество земли, не могли интенсифицировать сельскохозяйственное производство. Противо­действие общины частнособственническим тенденциям проявля­лось тогда, когда в силу разных причин (малоземелья, обнища­ния значительной части крестьян) возникала угроза тяглоспособ- ности или для всей общины, или существенной ее части. Именно так можно объяснять стремления общин «обобществить» куплен­ные отдельными крестьянами земли. B этой же связи следует рассматривать появление мирского приговора, принятого в с. Ни­кольском в трудное послевоенное время — в апреле 1814 г., с просьбой к вотчинцому управлению Орловых в Петербурге о за­прещении крестьянам отдавать в залог свое движимое и недвижи­мое имущество друг другу [811]. Вполне очевидно, что община ради поддержания своего, общинного земельного хозяйства обращалась даже за «помощью» к феодальному владельцу.

JB целом же материалы XVII — начала XIX в. сталкивают исследователя с безусловно повседневно регулируемым земельным хозяйством общнны, в котором общинный прцнцип владения зем­лей оставался господствующим. При всех обстоятельствах формы эѳмельного внутриобщинного владения оставались условными, ибо порядок землепользования зависел от воли феодального владель- ца-помещика и даже общины. Общины должны были обеспечить всех своих членов землей, хотя бы в рамках прожиточного мини- мумп, а потому, не допуская обезземеливания одних в угоду дру­гим, соблюдали известную равномерность земельного распределе­ния. B результате важнейшим явлением в общинах, где сельско­хозяйственное производство оставалось ведущим, следует при­знать в рассматриваемое время отсутствие пауперизма среди по­давляющей части работоспособной части общинников.

Было бы грубой ошибкой идеализированно считать, что земель­но-тяглое хозяйство общин основывалось на стремлении к хозяй­ственной нивелировке крестьян. Общины никогда нѳ ставили во­проса об уравнении имущественного положения своих членов и не стремились удержать равенственность в обеспечении их основным средством производства — землей. Более того, они никогда не стре­мились поддерживать хозяйства всех своих членов на определен­ном, точно зафиксированном уровне. При упадке того или иного хозяйства община лишь не давала ему разориться и пауперизи- роваться, уменьшая тягло, а тем самым и земельное обеспече­ние, и много реже — давая тяглые льготы с сохранением земли. Именно следуя этим принципам, общины вели свое земельно-тяг- лое хозяйство, подчиняя его необходимости выполнять феодаль­ные тяготы и хотя бы минимально обеспечивать все крестьянские хозяйства средством производства. Достигалось это систематиче­ским контролем над тяглоспособностью общинников и частной пе- реоброчкой, при которой хозяйственно ослабевшие дворы сдавали часть тягла с соответствующей ей долей земельных угодий, а мир или по своему усмотрению перекладывал ее на более «прожиточ­ных» крестьян, или санкционировал такую передачу, последовав­шую в результате предварительного частного соглашения между крестьянами. При такой системе общие земельные переделы, бу­дучи атрибутом общины, не отражали повседневного порядка зе­млепользования. Общие переделы земли внутри общины осущест­влялись в крайнем случае, когда нужно было привести все зе­мельное хозяйство в соответствие с возможностями и потребно­стями всех селений, входивших в общину. Основу же повседнев­ной тягло-земельной общинной практики составляло не общее, а частное перераспределение, что можно прйзнать определенным типом общинного землепользования, возникшим в условиях огра­ниченного количества годных к хозяйственному освоению угодий (пашен и сенокосов).

При распределении тяглых участков в хозяйственных целях допускалось в ограниченных формах их внутреннее обращение; крестьяне, ради концентрации полос в одном поле или чтобы из­бежать обработки отдаленных от деревни участков, обменивали их между собой; если участки не были равноценны по качеству почвы или местоположению, то обменивались в соответствующем эквиваленте.

При исправном несении тягла отдельным крестьянином пашен­ная земля не отчуждалась у него общиной. B одном мирском приговоре 1816 г. чухломской Аксѳновской общины говорилось, что ссли крестьянин «самовольно земли нѳ скидываот», то «силь­ною рукою отнимать запрещается» [812]. Длительность пользова­ния участками, особенно на бітзлѳжащем к деревне поле, порож­дала представление о его вечности. Bo второй половине XVIII в. в поволжских общинах, принадлежавших Орловым и Куракиным (Погорелки), по отношению к тяглым пашням бытовало дажѳ по­нятие «вѳчноѳ владение». Бывали случаи, когда общины продава­ли своим новым членам участки тяглой зѳмли. B ярославской Никольской общине в 1788 г. выморочная земля в 1,1 десятины была миром отдана «вечно во владение» за 40 руб. крестьян­ской сѳмье Ушаковых, незадолго до того переселенных туда Орло­выми из другой вотчины [813]. Однако «вечность» такого владения прежде всего определялась тяглоспособностью. Когда тяглоспособ- ностъ отдельного двора нарушалась, она компенсировалась внутри общины за счет других дворов, как указывалось, путем сдачи-пе­редачи тяглых участков.

Можно полагать, что сдачи частей тягла и их передачи поро­ждали между крестьянами финансовые сделки, которые, разумеет­ся, не фиксировались в общинных документах. B частности, мож­но не сомневаться в том, что упомянутые Ушаковы в случае сдачи части купленой ими тяглой земдш потребовали бы соответ­ствующей компенсации с того, кто ее принял. Возможность та­ких сделок была тем более вероятна при передаче части усадеб­ной 36MJra, которая в крестьянском представлении считалась соб­ственностью двора и по разрешению мирских властей могла быть продана своим же общинникам. Мало чем отличались от частич­ной сдачи TnrjHJX участков допускаемая долгосрочная аренда и за­лог земли, за которыми могли скрываться и акты продажи зем:т. B этих cjty4aax в обращение с разрешения мирского правления поступали лишь отдельные доли земельного обеспечения дворов, тяглоспособность которых сохранялась.

B результате внутренней обращаемости участков порядок в зе­мельном хозяйстве общин усложнялся и запутывался; возникали противоречия, при которых наиболее обеспеченная часть общин­ников или отдельные селения препятствовали упорядочению зе­мельного хозяйства в границах всей общины. И тем не менее во всех случаях обращения земли условность владения не исчезала.

Разумеется, обособление полей в «вечном владении» отде:п>ных деревень, а внутри них во владении отдельных дворов, арендные и залоговые операции нельзя не признать явлениями, свидетель­ствующими о наличии частнособственнических тенденций по pac- предедшнию 3eMjra «навсегда». Однако эти тенденции отражали лишь потенциальные возможности разложения общинного земле­пользования, которые Morjra стать превалирующими в других со­циально-экономических условиях. Обнаруживая эти тенденции, в каждом отдельном случае следует выяспить, способствовало ли об­ращение земель развитию имущественной дифференциации среди общинного крестьянства или оио отражало своеобразное «перели­вание», т. e. тягловое перераспределение участков земли между общинниками в зависимости от уровня тяглоспособности дворов. Рассмотренные в данной главе материалы свидетельствуют о гос­подстве именно «переливания». B частности, можно заметить, что при ежегодных общинных переоброчках сплоть и рядом «скину- тая» часть тягол распределялась миром «уравнительно» между го­раздо большим числом крестьян по сравнению с теми, кто ее «скинул». Что же касается арендных и эаКладйы* операций, тоих роль в имущественной дифференциации крестьян может быть неверно оценена, если не будет учтена общая земельная обеспе­ченность общины. При малоземелѣе общины, допуская ь больших масштабах аренду и заклад, вполне очевидно способствовали по­ляризации имущественных слоев крестьянства; при многоземелье эти явления в большей степени могли отражать обращение лишь приведенных в культурное состояние участков и в меньшей — имущественную дифференциацию в деревне. При этом заслуживает исследования вопрос о наличии связи между внутридеревенской концентрацией земель и другими предпосылками имущецтценной дифференцИации крѳстьянсТва, прежде всего предпринимательст­вом вне общины. Радй обеспечения феодальной ренты общины не возражали против занятйя своих членов промыслами, но они же, требуя поручительство при отходо, а тем самым контролируя его, в известной стейѳни ограничивали его во имя несения различ­ных мирских служб и испоЛИейия натуральных помещичьих и правительственных повинностей. (

B Литературе уже отмечалось, что вотчинное «обложение в расчете на работника было у зажиточных крестьян выше, чем у других прослоек» [814]. Правда, мирские дела, как уЖе было пока­зано в главе III, находились в руках наиболее состоятельной части общины и она, конечно, стремилась не отягощать себя. K тому же внутрйобщинная кабала помогала ей дополнять се­мейный труд и тем самым расширять свое хозяйство [815]. Из­вестно также, что состоятельные крестьяне находили финансовую поддержку своему предйринймателъству в отходе не только у сво­их феодальных владельцеЬ, но и внутри общин[816]. Однако необ­ходимость в несении феодальной ренты вынуждала общины в условиях установленной феодалами круговой иоруки обеспечивать повинности за счет наиболее платежеспособной части общинни­ков. Об этом, в частности, свидетельствует практика дополни­тельного «накладного тягла». Ири таком подходе «прожиточные» крестьяне могли обладать землями значительно большими, неже­ли им полагалось, но и должны были нести соответствующее тягло. B результате при отсутствии пауперизма они не могли поглотить слабые тягла, а учитывая ограниченную связь деревни с рынком, далеко не все из них и не всегда могли вынести повы­шенное тягла.

Таким образом, тенденция к концентрации общинных земель в руках верхушки деревни и явления, ее определявшие или с ней связанные, свидетельствующие о разложении земельных форм об­щинного хозяйства, не должны абсолютизироваться. Тяглое рав­новесие между различными по имущественному уровню слоями крестьян общины поддерживали путем весьма дифференцирован­ного обложения дворов по их «силе». Об этом достаточно четко свидетельствуют данные табл. 2. Эта же таблица свидетельствует о явном преобладании средних слоев крестьянства и относитель­но незначительном удельном весе наиболее малотяглых дворов даже в селениях, перераставших в промысловые или тесно свя­занных с отхожими промыслами. Особенно четко это видно по об­ложению в общинах Никольской и Аксеновской вотчин в 1805 г., где малотяглые дворы соответственно составляли 5,5% (объем тяг­ла до 30 «копеек») и около 5% (объем тягла от 1 до 4 «копе­ек»).

Итак, нельзя не признать, что община была функционировав­шим аппаратом, обязывавшим крестьян нести поземельное мир­ское тягло и сдерживавшим в условиях крепостничества расслое­ние деревни путем систематического тяглого «поравнения». Имен­но поэтому в ней в процессе сельскохозяйственного производства, основой которого оставался мелкий товаропроизводитель, задержи­валась эволюция • общинного землевладения к подворному, от «временного» владения к владению «навсегда».

225