Роль уголовно-процессуального законодательства в борьбе с терроризмом

Конечной целью деятельности специальных служб России по борьбе с террором являлось изобличение террористов в совершении уголовнонаказуемых преступлений и привлечение их к судебной ответственности.

В дореволюционной России после судебной реформы 1864 г. основным правовым актом, регламентировавшим уголовно-процессуальную деятельность являлся общегосударственный закон – Устав уголовного судопроизводства (Уст. угол. суд)[78]. В случаях, когда террористическая деятельность расследовалась в рамках военной юрисдикции, тогда необходимо было руководствоваться Военно-судебным уставом[79] или Военно-морским судебным уставом[80], которые соответствовали основным положениям Уст. угол. суд.

При характеристике уголовно-процессуального законодательства применительно к борьбе с терроризмом, на наш взгляд, целесообразно обратить внимание на следующие вопросы: подсудность по делам о терроризме; возбуждение уголовного преследования; ликвидация как этап перехода от розыскных мер к процессуальным действиям; дознание и следствие; суд.

Подсудность по делам о терроризме. В российском уголовном судопроизводстве подсудность рассматривалась в трех аспектах. Во-первых, подсудность по месту совершения преступления. Так, ст. 208 Уст. угол. суд. определяла, что всякое преступное деяние, как правило, расследуется в той местности, где оно совершено и тем судебным органом, которому данная местность подведомственна.

Во-вторых, подсудность по принадлежности обвиняемых к особым ведомствам. В данном случае речь шла о лицах духовного звания, воинских чинах сухопутного и морского ведомств, а так же пограничной стражи. Лица духовного состояния по делам, подлежащим уголовному суду, судились общим порядком уголовного судопроизводства (ст. 218 и 1017–1021 Уст. угол. суд.). Военнослужащие за преступления и проступки, «учиненные во время состояния на действительной службе, подлежали суду военному» (ст.

В-третьих, подсудность по роду преступления. Если террористические акции подпадали под признаки преступлений, отнесенных законом к разряду государственных преступлений, а чаще всего это так и было, то такие дела ведались:

1. Судебными палатами, если высшее наказание за преступное деяние было установлено в законе «ниже исправительного дома».

2. Судебными палатами в усиленном составе, с участием сословных представителей, если высшее наказание за преступное деяние было установлено в законе «не ниже исправительного дома».

3. Особым Присутствием Правительствующего Сената с участием сословных представителей (ст. 204, 1030–1032 Уст. угол. суд.).

Довольно часто судебное разбирательство по наиболее громким политическим процессам передавалось на рассмотрение Верховного уголовного суда. Во время первой русской буржуазно-демократической революции дела по террору передавались в военно-полевые суды, просуществовавшие чуть более 8 месяцев.

Разрешение вопроса о подсудности по тому или иному делу, связанному с террористической деятельностью, предопределяло весь последующий порядок уголовно-процессуального разбирательства и его участников по данной категории дел: возбуждение уголовного преследования; дознание и следствие; предание суду и т.п.

Возбуждение уголовного преследования по делам о терроризме. Под возбуждением уголовного дела понималось распоряжение о начале процессуальных действий, предусмотренных законом. Возбуждение уголовного дела могло иметь место при наличии законных поводов. Такими поводами, согласно уголовно-процессуальному законодательству, являлись:

1) непосредственное усмотрение представителями административной власти, имевшими право на возбуждение дела;

2) сообщения полиции, мировых судей, судебных и других присутственных мест и должностных лиц;

3) объявления и жалобы частных лиц;

4) явка с повинной[81].

При обнаружении всякого террористического злоумышления, признаки которого соответствовали уголовно наказуемым деяниям, сведения об этом доводились до чинов корпуса жандармов или полиции, либо прокурорского надзора (прокурор соответствующей судебной палаты, или местный прокурор окружного суда, или его товарищ).

Чины полиции одновременно должны были «...сообщать о том же и подлежащему жандармскому офицеру»[82].

Прокурор судебной палаты отдавал распоряжения для чинов корпуса жандармов о возбуждении уголовного дела. По террористическим делам как правило предварительную агентурно-розыскную работу проводили охранные отделения. В этих случаях у спецслужб был наработан особый порядок взаимодействия между собой и с работниками прокуратуры, которое осуществлялось в рамках ликвидации.

Ликвидация как этап перехода от розыскных мер к процессуальным действиям. Ликвидация являлась переходной формой от тайного розыска, проводимого охранными отделениями, к гласной уголовно-процессуальной деятельности. В ходе ликвидации решались задачи уголовно-процессуального закрепления следов преступной деятельности путем проведения обысков, арестов и выемок, что было регламентировано соответствующими параграфами секретных инструкций Департамента полиции[83].

Ликвидация и последующее дознание проводились при тесном контакте и контроле со стороны прокурорских чиновников: «Прокурорское око смотрело зорко...» за арестами и другими действиями, проводимыми сотрудниками спецслужб в отношении подозреваемых лиц[84].

Жандармский полковник Спиридович, имевший большой опыт работы в охранке, утверждает, что российские спецслужбы рассматривали ликвидацию как важнейшую часть деятельности органов политического розыска и прокуратуры в борьбе с террористами.

Каждая групповая ликвидация проводилась как тщательно подготовленная операция, которая подразделялась условно на два этапа: подготовка ликвидации и её проведение.

При подготовке ликвидации начальник охранного отделения лично приходил к прокурору судебной палаты и по наглядной схеме пояснял последнему результаты розыска по разрабатываемой террористической организации:

- указывал связи (сношения) отдельных лиц;

- обозначал и разъяснял сплетения наблюдений филёров и внутренней агентуры;

- указывал дома, где жили наиболее интересные связи (люди) по данной организации;

- показывал места, в которых предположительно могли быть обнаружены улики преступной деятельности.

На основании таких разъяснений прокурор приходил к выводу, что охранное отделение не собирается хватать кого угодно, а работает по лицам, в отношении которых есть веские подозрения в их преступной деятельности[85]. Перед тем, как встречаться с прокурором, надо полагать, начальник охранного отделения докладывал результаты тайного розыска сначала начальнику губернского жандармского управления[86]. Если возражений от начальника ГЖУ и прокурора не исходило, то начинался второй этап ликвидации – собственно её проведение.

На втором этапе ликвидации предпринимались следующие действия:

- начальник ГЖУ назначал офицера, который должен был начать дознание по тем арестам, которые будут произведены;

- со стороны прокуратуры назначался товарищ (заместитель) прокурора, для наблюдения за будущим дознанием;

- оба они являлись в охранное отделение, как правило, часов в 11 вечера того дня, когда производилась ликвидация;

- начальник охранного отделения, отпустив наряды на обыски, рассказывал офицеру корпуса жандармов (дознавателю) и товарищу прокурора о производящихся обысках и арестах;

- когда наряды являлись с обысков, то все сообща просматривали вещественные доказательства.

Таким образом за ночь и офицер (дознаватель), и товарищ прокурора были полностью введены в курс предстоящего уголовного дела. Утром же охранное отделение телеграфировало о результатах ликвидации в Департамент полиции, а товарищ прокурора докладывал своему начальству. Такого порядка проведения арестов в ходе ликвидаций, по словам Спиридовича, придерживались даже по закону «об охране», хотя сам закон позволял охранным отделениям делать это без всякого дознания[87].

Дознание и следствие по делам о терроре. Дознание по делам о терроре имело своей целью сбор первоначальных сведений и внесение определенной ясности относительно обстоятельств, при которых было совершено то или иное преступное деяние. В отличие от предварительного следствия дознание проводилось органами административной власти.

- офицеры отдельного корпуса жандармов (ОКЖ) при содействии нижних чинов сего корпуса;

- чины полиции по соглашению начальника ГЖУ с прокурором окружного суда;

- чиновники особых поручений, состоящие при Департаменте полиции, в случаях, когда это признается необходимым министром внутренних дел;

- лица, «Высочайшей властью к тому назначенные в личном присутствии Прокурора Судебной Палаты» по делам особой важности (ст. 1035 ч. 1, 2, 3 Уст. угол. суд.).

Начинать дознание могли офицеры ОКЖ и чины полиции по предложению прокурора или по своей инициативе, но с немедленным извещением последнего.

Начальник жандармского управления мог выступить с инициативой о прекращении дознания, если не находил достаточных оснований к его производству. Решение же о прекращении принимал прокурор окружного суда (ст. 1035 ч. 10).

Об окончании дознания необходимо было объявить всякому обвиняемому, находящемуся под стражей. По просьбе последнего ему предъявлялись все данные, добытые в ходе дознания. Оконченное производством дознание направлялось к прокурору окружного суда, который с разрешения прокурора судебной палаты возбуждал предварительное следствие. Оконченное дознание, произведенное «Высочайше назначенным к тому лицом», направлялось для дальнейшего принятия решений к прокурору судебной палаты (ст. 1035 ч. 22, 23, 28, 30).

Предварительное следствие по делам о терроре возлагалось на:

- судебных следователей «по важнейшим или наиболее важным делам» по предложению прокурора окружного суда;

- судебных следователей и заменяющих их в некоторых местностях империи мировых судей с особого в каждом случае разрешения прокурора судебной палаты;

- судебных следователей по особо важным делам или одного из членов судебной палаты по распоряжению министра юстиции (ст. 1036 Уст. угол. суд.).

Жалобы на следственные действия приносились в судебные палаты или особое присутствие правительствующего сената и разрешались ими в распорядительных заседаниях.

По окончанию предварительного следствия дело направлялось к прокурору окружного суда и им представлялось прокурору судебной палаты. Последний составлял по делу обвинительный акт или заключение о прекращении следствия, о приостановлении уголовного преследования или об изменении подсудности. Следствия по делам, подлежащим ведению особого присутствия правительствующего сената, представлялись министру юстиции, который назначал одного из лиц прокурорского надзора для исполнения прокурорских обязанностей при особом присутствии (ст. 1039, 1040 Уст. угол. суд.).

Заключения о прекращении предварительного следствия относительно дел террористической деятельности, а так же о приостановлении уголовного преследования или об изменении подсудности рассматривались: первым департаментом правительствующего сената или уголовным департаментом судебной палаты в зависимости от подсудности дела (ст. 1042 Уст. угол. суд.).

В ходе дознания и предварительного следствия по делам о терроре проводились различные процессуальные действия.

Первейшая задача, которая ставилась перед лицами, проводившими дознание, заключалась в том, чтобы определить действительно ли само происшествие случилось, и точно ли в нем заключались признаки преступления. При установлении таких признаков произведенное дознание через прокурора или его товарища передавалось судебному следователю для дальнейшего расследования (ст. 253 и 1035 ч. 11 Уст. угол. суд.).

При производстве дознания по делам о терроре, лицам производящим дознание, разрешалось собирать нужные сведения посредством:

- розысков;

- словесных расспросов;

- негласных наблюдений, не производя ни обысков, ни выемок в домах (ст. 254 Уст. угол. суд).

На орган дознания, производящий расследование дел с террористической окраской, возлагались две непреложные задачи, которые в обязательном порядке необходимо было решать до прибытия судебного следователя:

- принимать меры, необходимые для того, чтобы предупреждать уничтожение следов преступления;

- пресекать подозреваемому способы уклонения от следствия (ст. 256 Уст. угол. суд.).

Основаниями для воспрепятствования подозреваемому уклониться от следствия, а иными словами для его задержания, являлись:

1) когда подозреваемый застигнут при совершении преступного деяния или тотчас после его совершения;

2) когда потерпевшие от преступления или очевидцы укажут прямо на подозреваемое лицо;

3) когда на подозреваемом или в его жилище будут найдены явные следы преступления;

4) когда вещи, служащие доказательством преступного деяния, принадлежат подозреваемому или оказались при нем;

5) когда он сделал покушение на побег или пойман во время или после побега;

6) когда подозреваемый не имеет постоянного жительства или оседлости (ст. 257 Уст. угол. суд.).

При производстве предварительного следствия по делам о терроре лицам на то уполномоченным законом разрешалось производить следующие процессуальные действия:

- осмотры;

- освидетельствования;

- обыски;

- выемки;

- допросы.

В случаях, не терпящих отлагательства, осмотры, освидетельствования, обыски и выемки могли производить и лица, осуществлявшие дознание, а формальных допросов обвиняемых или свидетелей они проводить не имели права, за исключением случаев, когда была опасность, что обвиняемый или свидетель может умереть до прибытия следователя. Под формальным допросом подразумевалось следственное действие, материалы которого приобщались к уголовному делу и впоследствии могли рассматриваться во время судебного разбирательства.

По делам о терроре предварительному следствию предоставлялось право производить осмотр и выемку почтовой или телеграфной корреспонденции без испрошения разрешения у окружного суда, как это требовалось при проведении предварительного следствия по делам, не относящимся к государственным преступлениям (ст. 1037 Уст. угол. суд.).

Роль судебной власти в борьбе с терроризмом. Конечной целью розыскной деятельности и предварительного расследования по делам о терроре являлось предание обвиняемых суду. Правда в отдельных случаях это могло осуществляться и без предварительного следствия, когда прокурор палаты по доказательствам, установленным дознанием, признавал возможным предложить судебной палате обвинительный акт (ст. 1047 Уст. угол. суд.).

Предание обвиняемых суду осуществлялось через прокурора, который при получении предварительного следствия решал:

1) подлежит ли дело ведению прокурорской власти;

2) произведено ли следствие с надлежащей полнотою;

3) следует ли обвиняемого предать суду, или же дело о нем должно быть прекращено или приостановлено (ст. 510 Уст. угол. суд.).

Принято было считать в силу субъективных суждений, что царские суды – это послушное орудие в руках правительства, действовавшее заодно с административно-полицейскими органами. Но объективные исследования данного вопроса показали, что это не совсем так. Прогрессивные принципы судоустройства и судопроизводства судебной реформы 1864 г. дали себя знать и обеспечили определенную независимость суда от административно-полицейской власти.

Так, например, доктор юридических наук А.Н. Ярмыш, исследуя деятельность царских судов на территории Украины в конце XIX – начале XX вв., пришел к выводу, что даже по политическим преступлениям, рассматриваемым в судах, многие подсудимые ими оправдывались. Например, в Харьковской судебной палате в 1907 г. число оправданных по политическим процессам приближалось к 44%, а в 1908 г. – к 40%[88].