Проблема автономии и федерализма

B своей концепции государственного права Кокошкин уделял осо­бое внимание тем проблемам, которые были актуальны для России при переходе от абсолютной монархии к представительной системе правления, а именно государственно-правовым формам федератив­ных отношений, государственному суверенитету, теории разделения властей, правам и политическим свободам индивидов.

Идея самоопределения народов была поставлена в программах русских политических партий задолго до того, как она бьша сфор­мулирована американским президентом В. Вильсоном для послево­енной Европы. Существенное внимание ей отводилось в программе кадетской партии, где она получила правовое обоснование. Ф. Ф. Ко­кошкин, в частности, являлся одним из тех мыслителей, которые рано осознали необходимость для России теоретического разрешения проблемы федерализма и автономии. Этот вопрос был поставлен им еще в 1905 г. в брошюре «Областная автономия и единство России» (1905). Она встала в практической плоскости в связи с обсуждени­ем программного положения кадетской партии о предоставлении автономии Польше, но получила более широкую трактовку. Доста­точно сказать, что проблема польской автономии стала поводом для серьезных разногласий в рамках Союза Освобождения и одной из причин размежевания партий кадетов и октябристов. Ha августов­ском съезде Союза разработанная Кокошкиным программа решения национального вопроса встретила оппозицию. Вопрос о польской автономии был решен положительно с характерной оговоркой о со­хранении единства России в этнографических границах. Другая идея Кокошкина — о децентрализации — бьша отвергнута до установления «гражданской свободы и правильного народного представительства для всей империи»[54]. Реализация этого принципа в будущем должна была развиваться постепенно, по мере выяснения нужд населения и разработки соответствующей правовой процедуры (причем пробле­ма автономизации не связывалась прямо с решением национального вопроса).

Ддя правильной интерпретации позиции Кокошкина важно четко представлять смысл основных понятий и их взаимное соотношение в его интерпретации. B принципе, этот смысл близок современной их трактовке в правовой науке, но в то же время имеет существенную специфику. Понятие автономии (или административной децентра­лизации) не несет само по себе смысла национального самоопреде­ления. Оно означает лишь предоставление государством функций са­моуправления отдельным регионам — самоуправляющимся союзам, деятельность которых, однако, определятся общегосударственным законодательством.

Наряду с понятием автономии (административной децентрализа­ции) Кокошкин вводит понятие областной автономии (законодатель­ной децентрализации), которая предполагает доведение принципа децентрализации до высшей степени — предоставления отдельным частям государства (автономной области или краю) возможности иметь свои законодательные собрания, обладающие правом со­вместно с центральной властью издавать местные законы. Реализа­ция данной модели отнюдь не означала наделение автономных об­ластей государственным суверенитетом, но предполагала наделение их частичной политической самостоятельностью в рамках единого государства. Кроме того, принцип областной автономии распростра­нялся не на все, а лишь на некоторые части государства, подготовлен­ные к этому исторически и культурно (в Российской империи ими были, по мнению кадетов, Польша и Финляндия). Это была модель, ближайшим аналогом которой являлась Австро-Венгерская империя, автономные области которой имели, однако, весьма ограниченную законодательную компетенцию.

Наконец, третье основное понятие — федерация — определялось как государственно-правовой (в отличие от международно-право­вого) союз — сложное государство, элементы которого (отдельные государства) подчиняются власти единого федерального центра. При федеративной системе, согласно Кокошкину, власть составляющих ее государств самостоятельна, но не суверенна. Главное различие конфедерации (союза государств, регулируемого международным правом) от федерации (союзного государства, регулируемого еди­ным публичным правом) состоит в том, что члены последней теря­ют свой суверенитет, а вместе с тем — право выхода из федерации. Трактуя вопрос о федерации, русские юристы обращались не столько к опыту Швейцарии или США, сколько к Германской империи, право­вая доктрина которой выступала за сильное, общенациональное со­юзное государство.

Bce сказанное позволяет констатировать неправомерность пере­несения последующих трактовок основных понятий на кадетскую программу, т. к. это ведет к искажению ее сути. Во-первых, следует различать такие понятия, как административная автономия, област­ная автономия и федерализм, из которых только второе стало про­граммным требованием; во-вторых, концепции областной автоно­мии и даже федерации не связывались прямолинейно с решением национального вопроса (как впоследствии у большевиков); в-третьих, ни одна из этих концепций не противоречила принципу единства государства — «единой и неделимой России». Напротив, вся логика рассуждений Кокошкина свидетельствует о том, что все виды децен­трализации и федерализма направлены на укрепление единой госу­дарственности, которая одна может быть носителем суверенитета.

Отметим актуальность идей Кокошкина, касающихся проблем территориального устройства: он выступал за развитие децентрали­зации (как законодательной, так и административной), дающей воз­можность широкого развития местных интересов и национально­культурных нужд населения, но отнюдь не считал решенным вопрос о федерализме и тем более не связывал возможность его реализа­ции исключительно с национальным самоопределением (сводящим нацию к этнической общности).

Именно это послужило причиной отказа Кокошкина от федера­тивного проекта и замены его проектом децентрализации (в форме автономизации), согласно которомурегионыдолжны бьига получить статус не государственной, а лишь провинциальной автономии[56]. Де­централизация, полагал он, может при известных условиях служить средством национального самоопределения, но она «не является единственным средством для этой цели и служит не только для на­ционального самоопределения, но и для удовлетворения других по­требностей народной жизни». Создание федерации по националь­ному признаку представлялось ему ошибочным и неэффективным путем, посколькуданная модель «в своем последовательном развитии привела бы к полному разрушению государственного единства Рос­сии и к установлению не федерации (союзного государства), а кон­федерации (союза государств)»[57].

B этом смысле он оставлял открытым вопрос о структуре парла­мента — должен ли он быть однопалатным или двухпалатным, при­чем считал возможность создания верхней палаты и ее конструкцию проблемой, тесно связанной с установлением критериев децентрали­зации. Он видел перспективы в развитии территориальной автоно­мии регионов, предлагая концепцию, напоминающую современную испанскую модель государства автономий или английское понятие деволюции, то есть постепенной передачи полномочий из центра в регионы по мере их экономической и культурной готовности к этому.

Трактовка Кокошкиным проблем федерализма вполне вписыва­ется в представления современной науки о федерациях как единых сложносоставных республиках, отношения в которых (в отличие от унитарных государств) построены не на основании принципа господства и подчинения, а скорее на основе «общей теории огра­ниченных конституций» (выражение А. Гамильтона), при которой «ограничение прерогатив каждой единицы правления должно под­держиваться и соотноситься с общей системой конституционного права». Данная трактовка федерализма современным американским ученым (В. Остром) приводит его к выводу о том, что подобная система представляет собой известную альтернативу гоббсовской теории суверенитета: политическая система опирается на широкое развитие сообществ, функционирующих как самоуправляющиеся коллективы, создающие дополнительные и совпадающие механиз­мы правления[59]. Это позволяет выработать и закрепить в сознании общества более адекватные механизмы урегулирования сопернича­ющих интересов, взаимного сдерживания властей, правового харак­тера решения конфликтов.

Данный подход предполагает широкое развитие принципов гражданского самоуправления, соответствующих всей философии федерализма и прежде всего — его договорной основе.

Предложенной интерпретации взглядов Кокошкина не противо­речит мнение другого крупного кадетского публициста. С. А. Кот- ляревский видит принципиальное отличие кадетского решения «национально-областного вопроса» от его толкования в программах других либеральных партий (Союза 17 октября, Партии правового порядка, торгово-промышленной) в трактовке вопроса об отноше­ниях между центром и периферией. «Нечего объяснять, — заявляет он, — что конституционно- демократическая партия не менее твердо держится принципа единства и неделимости России, но она иначе понимает это единство; она думает, что сильная центральная власть совместима с весьма широкой децентрализацией, с существованием местных законов, вообще с признанием широкого простора для об­ластных и национальных своеобразий»[60]. Автор исходит из необ­ходимости дифференцированного подхода к решению проблемы автономии для различных регионов страны. Крайностью является как тотальный централизм, так и всеобщая автономизация. Если ясно, что для автономии полностью созрело Царство Польское, где национальные и областные границы почти совпадают, а уровень культуры населения и политическая традиция достаточно развиты, то этого нельзя в равной мере сказать о Литве, Малороссии, Грузии и т. п. национальных регионах, где местная автономия может быть установлена общегосударственным законом лишь после достижения гражданской свободы и создания институтов народного представи­тельства.

Эти идеи получили развитие у кадетских публицистов последую­щего времени, которые интерпретировали проблемы национально­государственного устройства России в ходе Гражданской войны и после нее. Эволюцию воззрений кадетов по этой проблеме про­слеживает другой видный теоретик партии — М. М. Винавер, являв­шийся, наряду с Кокошкиным и Котляревским, автором ряда про­граммных документов. Согласно его взглядам, будущее принадлежит, несомненно, единой России, которая, однако, должна быть организо­вана на основе новых государственно-правовых форм. Ранее кадеты считали возможным постепенное создание этих форм «снизу», путем развития областной автономии в ожидании возникновения более всеобъемлющих союзных форм. Жизнь ускорила ход этой работы и поставила проблему федерализма.

Концепция федерализма, следовательно, не противоречит идее единства государства, но предполагает изменение принципов его по­строения. Поскольку стремление к децентрализации очень сильно, необходимо облечь его в соответствующие правовые рамки феде­рализма или автономии. Реальное их воплощение состоит в предо­ставлении субъектам федерации максимальной самостоятельности при сохранении за центром единого контроля над объединенны­ми вооруженными силами, иностранной политикой и финансами. B соответствии с этой моделью строилась концепция законодатель­ной власти. Идея парламентаризма, которая уже глубоко укорени­лась в России, полагал Винавер (в 1920 г.), должна быть реализована не только в центре, но и в различных регионах страны. Местные органы народного представительства получают полную свободу действий в области общественного образования, судопроизводства, общественных работ, местного бюджета и всех вопросов местного управления. Их желание учитывается центральной властью при на­значении и смещении министров. Для контроля за применением Основного законодательства и информирования центра вводится институт представителей центральной власти на местах. Конфликты, затрагивающие интересы центральной или местной власти, должны рассматриваться Верховным судом, организованным по образцу су­ществующего в США[61]. Как видим, это бьиіа та же модель организации местного управления, которая предлагалась Кокошкиным. O ее реа­листичности говорит тот факт, что, будучи сформулирована в самом начале XX в., она вновь стала предметом практического осуществле­ния на его исходе.

Форма правления и тип политического режима: монархия или республика?

B либеральном политическом спектре России консерваторы, умеренные и радикалы бьши разделены отношением к той модели государственного устройства, которая возникла в результате револю­ции 1905-1907 гг. и, еще более, отношением к ее реформированию. Консерваторы русского либерализма — октябристы — занимали в этом вопросе неизменную позицию на всем протяжении существо­вания старого режима. Теоретики октябристской партии однозначно поддержали новую политическую систему, созданную манифестом 17 октября 1905 г. B программных документах этого направления провозглашалось, что главная цель политической реформы — созда­ние конституционной монархии — достигнута. Моделью политиче­ской системы служил дуалистический тип монархического консти­туционализма с законодательной властью Думы и правительством, назначаемым монархом. B этой системе (в отличии от английской парламентской монархии) государь оставался самодержцем и был призван не только царствовать, но и управлять страной. Фактически речь шла о политической реформе, целью которой становилась де­мократизация и рационализация режима без радикального измене­ния принципов его функционирования. По мнению теоретиков пар­тии (напр., проф. В. И. Герье), главная опасность реализации данного курса исходила от радикальных политических партий, выступавших (под влиянием некритического заимствования западного опыта) за парламентарную монархию и реализацию концепции ответствен­ного министерства, неприемлемых в России. B условиях острого по­литического кризиса и дестабилизации власти выход усматривался поэтому не в партийном правительстве, а в развитии традиционного принципа «единения монарха с народом»[62].

Для партии кадетов проблема конституционной монархии за­ключалась в реализации социального контроля над ней. Однако при решении вопроса о том, каков должен быть этот контроль, кадетские теоретики в свою очередь выдвигали как минимум три позиции, опирающиеся на различные западные модели — парла­ментская монархия, дуалистическая монархия и республика. Фор­мулируя данную позицию, П. Б. Струве различал два типа консти­туционных монархий в Европе — парламентскую, где народное представительство не только осуществляет законодательную власть, но и управляет совместно с монархом (Англия, Бельгия, Венгрия), и конституционно-бюрократическую, где парламент законодатель­ствует, а управляет страной монарх через созданное им правитель­ство (Пруссия). B этой перспективе созданный русской революцией режим следовало признать конституционным, однако с существен­ными оговорками. Суть «конституционного переворота 17 октября» усматривалась в следующем: «Монарх уступил общественному дав­лению и отказался от самодержавия. Россия стала конституцио­нальной страной. Николай II стал конституциональным монархом. Ho русская конституциональная монархия запнулась о бюрокра­тию. И вот вся страна, сделав разом огромный шаг, остановилась. Бюрократия оказалась не в силах вести ее вперед»[63]. Отсюда сле­довал вывод о необходимости давления на монархию (и бюрокра­тию) с целью реализации принципа ответственного министерства из представителей общественного движения. Аналогичной позиции придерживался В. А. Маклаков, противопоставлявший легитимную конституционную реформу 1905 г. нелегитимным революциям 1917 г. Манифест 17 октября интерпретировался им как полная историческая победа либерализма: это «была великая реформа, со­вершенная законной властью, октроированная конституция, о кото­рой издавна мечтал либерализм. По своей глубине и последствиям реформа 1905 г. бьша не меньше реформ 60-х годов, но как тогда, так и теперь революции не было»[64]. Ретроспективно оценивая разви­тие российской политической системы данного периода, он видел задачу либерализма в поддержке реформированной власти, а не ее дестабилизации. Главное противоречие пореформенной политиче­ской системы усматривалось в общей неподготовленности тради­ционалистского общества к демократии, декларировании политиче­ских свобод до проведения реальных социальных преобразований, провозглашении принципов парламентаризма до формирования политических партий, объективно отражающих волю населения. Объявить политические свободы, но при этом не выдвинуть при­емлемого решения земельного вопроса значило, считал он, от­крыть путь чрезвычайно опасной революционной демагогии, цель которой состояла уже не в правовых реформах, а в установлении диктатуры под утопическими лозунгами строительства социализма. B этих условиях реальной угрозой становился вакуум власти, наи­более вероятным выходом из которого в отсталой и некультурной стране оказывалась антилиберальная и антиправовая диктатура. По­этому, в отличие от радикальных членов конституционной партии, Маклаков, подобно Токвилю, считал необходимым союз либералов не с силами революции против власти, а наоборот, с властью — про­тив революции, рассматривая его как неизбежный для сохранения самого либерализма в России. Отсюда вытекала предложенная им

особая стратегия и тактика выстраивания отношений с властью, допускавшая для конституционалистов сотрудничество с бюрокра­тией во имя спасения реформационного курса. «Конституционная монархия, — подчеркивает он, — бьша тем, чего хотел либерализм и что ему самому бьшо полезно, чтобы его не унес революционный хаос. Если Бисмарк прав, что основа конституционной жизни есть компромисс, то компромисс с конституционной монархией стано­вился не изменой, а единственной разумной политикой. И согла­шение с монархией в тот момент бьшо тем легче, что она сделала все то, что было для этого нужно. Она согласилась на конституцию, закрепив ее манифестом. Наконец, во главе правительства она по­ставила Витте. Mor ли быть более знаменательный выбор?»[65] Ре­троспективное признание ошибочности курса на конфронтацию с режимом свойственно и другим активным деятелям партии. «Каде­ты, — по признанию А. Тырковой, — и после манифеста 17 октября продолжали оставаться в оппозиции. Они не сделали ни одной по­пытки для совместной с правительством работы в Государственной Думе. Политическая логика на это указывала, но психологически это оказалось совершенно невозможно. Мешала не программа. Мы стояли не за республику, а за конституционную монархию. Кадеты должны бьши стать посредниками между старой и новой Россией, но сделать этого не сумели. И не хотели»[66]. Основные причины оши­бочной стратегии усматриваются в эмоциональном фоне развития русского конституционализма, излишнем доверии к немецким пра­воведам, а также плохом знании российского самодержавия — его объективной исторической роли.

Иную позицию — радикальной критики российского политиче­ского режима с позиций последовательного проведения принципов парламентаризма — занимал лидер кадетов П. H. Милюков. Обраща­ясь к оценке манифеста 17 октября, он не только подчеркивал его непоследовательность и ограниченный характер, но и отказывался видеть в нем акт конституционного ограничения власти. Основной порок предложенной политической системы он усматривал в отсут­ствии у Думы реальной законодательной власти, которая поделена

ею с Государственным Советом и монархом. Данная система не поз­воляет народному представительству осуществлять действенный контроль над правительством и, следовательно, реализовать прин­цип ответственного министерства. Отсюда следовал вывод о не­обходимости продолжения давления оппозиции на власть с целью вырвать у нее дополнительные уступки[67]. Тактически это означало отказ оппозиции от вхождения в коалиционное «бюрократическое» правительство или сотрудничество с ним. Именно эта принципи­альная позиция, по свидетельству Д. H. Шипова, послужила одной из причин провала идеи коалиционного правительства с участи­ем кадетов, переговоры о котором Столыпин вел с Милюковым[68]. B качестве перспективной цели выступало создание правительства общественного доверия (думского большинства), причем предпо­лагалось, что ведущую роль в нем будет играть кадетская партия. Данный политический кризис закончился роспуском Думы (указом 8 июля) и назначением Столыпина председателем Совета министров. B концептуальном труде о Второй русской революции Милюков дал еще более четкую социологическую характеристику российской конституционно-монархической системы, увидев в ней мнимый кон­ституционализм. «Германские публицисты, — отмечал он, — придума­ли уже для этого периода меткое название: эпоха “мнимого консти­туционализма” (Sheinkonstitutionalismus). Если можно в одном слове формулировать причину того, почему с первыми уступками власти конфликт не прекратился, а принял затяжной характер и в конце концов привел к настоящей катастрофе, то это объяснение дано в этом слове: Sheinkonstitutionalismus. Уступки власти не только по­тому не могли удовлетворить общества и народа, что они были не­достаточны и неполны. Они были неискренны и лживы, и давшая их власть сама ни минуты не смотрела на них, как на уступленные навсегда и окончательно»[69]. Милюков исходил из того, что в рос­сийской политической системе существовало два конкурирующих центра законодательной власти — Дума, выражавшая интересы на­родного представительства, и Государственный Совет, выражавший интересы старорежимной бюрократии; их конфликт парализовал за­конодательную работу, а в конечном счете блокировал и всю консти­туционную реформу. B этих условиях пропасть между либеральной оппозицией и властью становилась непреодолимой, а сотрудниче­ство между ними (вьщвигавшееся октябристами и правыми кадета­ми) представало как политическое лицемерие.

Таким образом, разброс позиций конституционалистов в отноше­нии к власти и перспектив сотрудничества с ней бьш настолько велик, что включал полярные и взаимоисключающие позиции: для одних факт создания представительной монархии не вызывал сомнений, для других — бьш фикцией. Опасность раскола, постоянно угро­жавшего партии начиная со времени ее формирования и до конца существования, снижалась за счет компромиссов и поиска средней линии. Подобный компромисс особенно четко проявляетсявдопуще- нии различных точек зрения по таким принципиальным вопросам, как Учредительное собрание и законодательные прерогативы Думы, выбор формы правления (монархия или республика), наконец, тип организации законодательной власти (однопалатная или двухпалат­ная). «Первоначальный текст программы, принятой на октябрьском съезде, — по ценному свидетельству А. А. Кизеветтера, — совершен­но умалчивал о форме правления. Объяснялось это тем, что партия никогда не придавала выбору формы правления принципиального значения. Для правых партий монархия являлась священным устоем. Для левых — республика служила одним из членов политического символа веры. Для партии кадетов выбор между тем и другим бьш не вопросом принципа, а вопросом целесообразности, лишь бы были утверждены конституционно-демократические начала»[70]. Только позднее (на втором съезде партии) в программу было внесено поло­жение о необходимости конституционной и парламентарной монар­хии (как практически более приемлемой формы правления). B связи с этим многие современники подчеркивали роль Милюкова, который обладал способностью примирять левых и правых оппозиционеров путем формулирования «средней, равнодействующей линии». Более определенно о разногласиях в партии пишет С. Г. Пушкарев: «На учре­дительном съезде партии, в октябре 1905 г., при обсуждении вопроса о желательной форме правления в России, обнаружились два тече­ния: республиканское и конституционно-монархическое. Ha съезде, состоявшемся в январе 1906 г., партия высказалась за парламентарную монархию»[71]. Общей концепцией политической реформы стала док­трина правового государства.

B связи с этим заслуживает особого внимания позиция Кокош­кина. Как убежденный сторонник правового государства и круп­ный юрист, он стремился максимально соотнести проектируемые изменения государственного строя с правовой традицией, однако как один из руководителей политической партии, выступающей про­тив самодержавия, вынужден бьш считаться с основными принципа­ми ее программы. Ero позицию можно поэтому определить как ком­промиссную по отношению к воззрениям Маклакова и Милюкова. Он исходил из существования в России конституционной монархии и видел в Основных законах реальную (хотя и противоречивую) кон­ституцию страны. Как показывает его позиция в ходе подготовки Выборгского воззвания, он стремился правовыми аргументами от­ветить на вызов самодержавия. B то же время Кокошкин разделял позицию руководства партии по принципиальным вопросам стра­тегии и тактики. Некоторая двойственность положения Кокошкина в руководстве партии не укрылась от современников. Для Маклакова Кокошкин — человек, пожертвовавший своими взглядами ради един­ства партии: до 1915 г. он отстаивал преимущество конституционной монархии как формы правления и отвергал поэтому идею Учреди­тельного собрания, однако вынужден бьш выполнять указания пар­тии о постановке данного требования правительству в ультимативной форме»[72]. Если даже это преувеличение, то доля истины в нем есть. Из воспоминаний Милюкова мы знаем о споре его с Кокошкиным по вопросу о структуре парламента, где последний отстаивал именно двухпалатную систему. Наконец, близкое сотрудничество Кокошкина с С. А. Муромцевым в ходе разработки проекта конституции также является косвенным подтверждением умеренности его взглядов.

Эволюция взглядов Кокошкина на форму правления определялась, следовательно, не изменением политических убеждений, а тактикой политической борьбы в быстро меняющейся ситуации. Кокошкин уделял большое внимание разработке практических вопросов соз­дания правового государства в форме конституционной монархии, а затем — республики. Вопрос о форме правления, констатировал он, постоянно бьиі предметом споров в либерально-конституционном движении между правыми и левыми кадетами (соответственно вы­ступавшими за монархию или республику). Первоначально желатель­ной формой правления для России кадеты программно признали парламентскую (или конституционную) монархию. Конституцион­ная монархия рассматривалась ими как известный компромисс двух чистых принципов или форм правления в виде монархического аб­солютизма и народного суверенитета. Данный компромисс призна­вался необходимой исторической переходной ступенью к полному осуществлению народоправства. Эту позицию разделял Кокошкин: история показывает, считал он, что прямые скачки от абсолютизма к народоправству редко проходили совершенно благополучно; что они часто вызывали рецидивы личной власти в той или иной фор­ме. Введение республики, сравнительно легкое в новых странах, в традиционных является чрезвычайно трудным. Для России, по его мнению, «потребуются потоки крови для водворения республики»[73]. Парламентская монархия бьша именно такой переходной формой, через которую переход от абсолютизма к народоправству мог бы совершиться с наименьшими социальными затратами. После рево­люции 1905-1907 гг. российская монархия оказалась перед выбором: постепенно двигаться в направлении конституционных монархий западного типа или продолжать борьбу за восстановление прежней абсолютистской системы. Выбрав второй путь, считал Кокошкин, она потерпела поражение и должна бьша уступить место республике.

Вопрос о переходе к республиканской форме правления, ставший актуальным в период Февральской революции 1917 г., представлялся Кокошкину, однако, не столь простым, как многим его современни­кам. Быстрый переход к демократии (всеобщему избирательному праву при республиканской форме правления), справедливо полагал он, может оказаться ловушкой для либеральной конституционной реформы и привести к созданию не «правовой республики», а «рес­публики абсолютной», потому что «бывают и абсолютные респу­блики» (понятие, ставшее прообразом тоталитаризма). Кокошкин усматривал две основные угрозы для либерального конституциона­лизма — со стороны всесильного представительного собрания, объ­единяющего законодательную и исполнительную власть (образцом служил политический режим во Франции эпохи Конвента, который привел к «жестокому деспотизму и попранию всех прав личности»), и со стороны всесильной исполнительной власти республики, осу­ществляющей свои полномочия через голову законодательного собрания (режим бонапартистского типа). Отметим, что в России XX века реализовались обе эти угрозы: первая в виде так называемой «советской демократии», вторая — в постепенном переходе от одно­партийной диктатуры к режиму суперпрезидентской республики (который практически не поддается классификации с точки зрения известных классических форм правления).

B связи с этим Кокошкин считал оптимальной моделью правления ту, которая установилась во Франции при Третьей республике. «Рос­сия, — говорил он, — должна быть демократической парламентарной республикой; законодательная власть должна принадлежать народ­ному представительству; во главе исполнительной власти должен стоять президент республики, избираемый на определенный срок народным представительством и управляющий через посредство от­ветственного перед народным представительством министерства»[74]. Именно по докладу Кокошкина эта конструкция, идеалистический характер которой не вызывает сомнений в свете современного исто­рического опыта, бьша единогласно включена в новую редакцию программы Партии народной свободы.