Первый конституционный кризис в России и пути выхода из него: реформа или революция?

Первый конституционный кризис в России бьиі связан с рос­пуском самодержавным правительством Первой Государственной Думы — российского парламента, впервые избранного населени­ем на основе демократических процедур голосования.

Данная модель развития политического кризиса, однако, оказа­лась нереализуемой в России. Как показала история Выборгского воззвания — прямого обращения либеральных депутатов Думы к из­бирателям, идеал правового государства оказался совершенно чужд и непонятен для населения, фактически отказавшего в поддержке конституционалистам[44]. Более того, данная политическая инициати­ва оказалась в конечном счете деструктивным фактором для самих конституционалистов, позволив бюрократии устранить от парла­ментской деятельности ведущих лидеров кадетской партии[45].

Главная причина роспуска Думы, согласно Кокошкину, — объек­тивная незаинтересованность правительства в принятии предложе­ний кадетской партии по решению аграрного вопроса и проведе­нию политической реформы. Существо кризиса состояло в отказе правительства принять идею ответственного парламентского ми­нистерства из представителей конституционно-демократической партии во главе с Милюковым. Идея создания такого правительства, активно обсуждавшаяся современниками, породила много неопреде­ленных предположений, давших повод для различных выводов в со­временной историографии. Свидетельство Кокошкина, следившего за переговорами о создании кабинета, поэтому особенно важно. «Как вам, быть может, известно, — сообщает он своему иностранно­му корреспонденту, — комбинация эта обсуждалась вполне серьезно, и по поводу нее с некоторыми членами партии велись переговоры через посредство третьих лиц. Иного способа мирного разрешения возникшего с самого начала между Думой и правительством кон­фликта не было. Министерство Партии народной свободы, конечно, оказалось бы в трудном положении, но я твердо убежден, что оно могло бы умиротворить страну и двинуть ее по пути реформ. Хотя ка­детская фракция сама по себе не составляла абсолютного большин­ства в Думе, но составленное из ее среды министерство, несомнен­но, пользовалось бы поддержкой огромного большинства.

Таким образом, была упущена возможность разрешения со­циально-политического конфликта конституционным путем и от­вергнут важный прецедент парламентского министерства. Кокош­кин отмечает, что у него нет данных о том, под чьим влиянием состоялось такое решение, однако высказывает ряд гипотез. Одна из них — внешнее влияние («советы, шедшие из соседнего государ­ства») — отвергается как малоубедительная. Другая — экономические интересы правящих верхов — напротив, рассматривается как более предпочтительная. «Я, — заявляет Кокошкин, — уверен, что главным препятствием для назначения парламентского министерства, а вме­сте с тем основной причиной роспуска Думы послужило выставлен­ное большинством Думы требование принудительного отчуждения частновладельческих земель по справедливой оценке и обращение удельных земель в государственный фонд без вознаграждения удель­ного ведомства. Придворно-бюрократическая среда, окружающая царя, могла со всяким иным требованием примириться легче, не­жели с этим. Оно слишком задевало материальные интересы этой среды». Свидетельство Кокошкина представляется тем более досто­верным, что он бьиі близко знаком с работой аграрной комиссии и М. Я. Герценштейном — ведущим экспертом партии по аграрному вопросу. По наблюдениям последнего, Дума была закрыта как раз в тот момент, когда в аграрной комиссии «стала ясно обрисовываться возможность соглашения между различными партиями».

Проблема соотношения правительственной бюрократии и либе­ральной оппозиции выступала как центральная для объяснения ме­ханизма конфликта, завершившегося роспуском Думы. Преодолеть сопротивление бюрократии при проведении законопроектов дум­цы надеялись путем организации практики министерских запросов по поводу отдельных конкретных нарушений законодательства. За­тем возникла идея смешанного правительства из представителей цар­ской администрации и думской оппозиции.

Механизм первого конституционного кризиса в России выражал­ся, по мнению Кокошкина, в конфликте правительства и оппозиции по вопросу о траковке действующей конституции. Тезис о незакон­ности роспуска Думы (или ее «разгона», как говорили либералы) имеет столько же аргументов в свою защиту, как и обратный тезис о том, что эта акция бьша законной. Bce зависит от того, как интер­претировать существо манифеста 17 октября и Основное законода­тельство России последующего времени. Как и в ходе политического кризиса 1993 г., приведшего к принятию первой демократической конституции постсоветской России, конституционный кризис 1906 г. бьиі в значительной степени спровоцирован обеими сторонами, стремившимися в ходе него укрепить свои позиции.

Споры о законности и легитимности акций определялись не столько реальным правом (крайне туманным и неопределенным в этом вопросе), сколько перспективным видением будущей консти­туционной системы государства обеими сторонами, вкладывавшими в интерпретацию действующего права свое понимание его развития. B обоих случаях (в 1906 и 1993 гг.) решающей силой в ходе полити­ческого противостояния оказались не парламентарии (не имевшие реальной поддержки масс), а исполнительная власть — бюрократия, опирающаяся на поддержку армии. Отметим, что именно Кокошкин сыграл решающую роль в квалификации роспуска Думы как государ­ственного переворота.

Технология роспуска Думы предстает, на основании свидетельства Кокошкина, в следующем виде: заранее в Петербург бьши стянуты войска; после этого закрыт ряд оппозиционных газет (социалисти­ческая «Мысль»); подписан указ о роспуске Думы; смещен премьер- министр (уход в отставку Горемыкина и назначение Столыпина); отвлекающий маневр — обращение министра внутренних дел Сто-

лыпина к председателю Думы Муромцеву с просьбой предостав­ления ему слова на следующий день; окружен ночью Таврический дворец войсками, размещенными в больших дворах прилегающих казенных зданий; усиление полицейского контроля над партийными клубами и редакциями оппозиционных газет; технически осуществ­лен роспуск Думы путем блокирования входа в нее для депутатов и обнародования соответствующего указа. Тот факт, что эта акция была проведена быстро и четко и по характеру своего исполнения напоминала государственный переворот, говорит о ее тщательной и длительной подготовке, осуществлявшейся в глубокой тайне из-за опасения массовых беспорядков.

Кокошкин дает замечательное описание этих событий, привед­шее его к пессимистическим выводам. «В 7 часов утра, — вспоминал он, — меня разбудил звонок. Это был Милюков, который сквозь двери сказал мне, что Дума распущена, в Петербурге объявлено по­ложение чрезвычайной охраны и что комитет кадетской фракции немедленно собирается на квартире одного из его членов. Я по­спешно оделся и вышел. Ha улицах было еще довольно пусто. Ha ре­шетке Таврического сада был прибит указ о роспуске и введении чрезвычайной охраны.

Ha случай возможного неожиданного роспуска Думы кадетская партия заранее выработала определенную программу действий, со­ответствующую тактике западноевропейских парламентских кризи­сов. B случае объявления указа о роспуске с думской трибуны, они

должны были повторить действия депутатов французского Нацио­нального собрания в Зале для игры в мяч во главе с Мирабо. Посколь­ку этот вариант представлялся наиболее вероятным, «постановлено было продолжать заседание и не расходиться вплоть до примене­ния к депутатам физической силы фазумеется, войдя на этот счет в соглашение с другими партиями)». Учитывался, однако, и другой возможный вариант — публикация указа в промежутке между засе­даниями и закрытие Таврического дворца для депутатов (как и слу­чилось). B этом случае «комитет фракции должен бьш немедленно созвать ее для обсуждения положения, причем каждому из членов фракции бьш сообщен адрес квартиры, где можно было узнать о на­значенном комитетом месте и времени совещания». Эти элементы конспирации оказались необходимы, позволив оперативно органи­зовать на квартире совещание думской кадетской фракции: «Решение было принято единодушно и быстро, и именно то, которое на другой день осуществилось в Выборге. Тут же был набросан проект воззва­ния к народу».

Рассматривая обращение к народу как форму организованного социального протеста, либералы считали необходимым достиже­ние согласия с другими оппозиционными фракциями Думы, в том числе — с трудовиками, октябристами и социал-демократами. Для этого необходимо было хотя бы на краткое время забыть о принци­пиальных программных разногласиях и успеть (до начала репрес­сий) «в общем собрании депутатов составить и подписать манифест к народу». Вопрос о месте, времени и характере этого общенацио­нального заявления становился в этих условиях определяющим. Было решено отправиться в Финляндию, что теоретически давало выигрыш времени (т. к. предусматривало необходимость консульта­ций русского правительства с финскими властями). Первоначальный вариант (Териоки) уступил место окончательному — Выборгу (в силу его близости и наличия помещения). B скором времени все свобод­ные дома города были заняты приехавшими депутатами с женами, а также многочисленными корреспондентами. Сам Кокошкин с же­ной вынужден бьш остановиться в подсобном помещении («комнате для чистки ламп»). Совещание происходило в одной из гостиниц Вы­борга, причем по решению фракций в залу были допущены только члены Думы (для предотвращения огласки всех данных и избежания возможных преследований).

Мотивация поведения либеральной оппозиции определялась во многом их установкой на усиление конфронтации с правитель­ством, по аналогии с другими подобными западноевропейскими кризисами. «Мы, — подчеркивал Кокошкин, — предвидели все воз­можные последствия нашего акта для нас лично и не предполага­ли уклоняться от них. Ho мы хотели вместе с тем, чтобы акт бьш коллективным действием всех собравшихся, и не считали полезным для дела путем оглашения всего происходившего в печати дать воз­можность правительству разобраться в этом акге и установить сте­пень участия в ней отдельных лиц. И теперь говорить о роли от- дельньк лиц значило бы давать материал для обвинительного акта. He уклоняясь от суда, мы хотим быть судимыми вместе, как одно целое»50. Инициатива и проведение этой оппозиционной акции при­надлежала в основном кадетам. 06 этом говорит и состав участников выборгского съезда: по приблизительным подсчетам Кокошкина (ко­торые не противоречат другим данным), «выехало в Выборг разными поездами около 180 членов Думы, из них, сколько помнится, 103 “ка­дета”, около 50 или 60 трудовиков, остальные — социал-демократы и беспартийные». Документ бьш подписан всеми присутствующими за исключением нескольких октябристов, а также польской делега­ции, покинувшей заседание раньше голосования. B дальнейшем чис­ло депутатов, подписавших манифест, быстро возросло за счет тех, кто смог поставить подпись позже.

Обсуждение и принятие Выборгского манифеста отразило на­личие противоречий между основными фракциями Думы, но в ко­нечном счете продемонстрировало их общую оппозиционность самодержавию. Свидетельство Кокошкина об этом важно как источ­ник и, одновременно, социологический анализ ситуации: «Бьш про­читан и подвергнут обсуждению проект манифеста, составленный членами кадетской партии, затем “трудовики” и социал-демократы сообщили намеченный ими, еще не вполне обработанный проект. Оба проекта по основной мысли были сходны и рознились более в редакции. Тем не менее некоторые части обоих проектов вызвали горячие прения, затянувшиеся до поздней ночи. Впрочем, работа ее была главным образом редакционная, т. к. по основным пунктам разногласий между ее членами не бьшо. Ha следующий день прения возобновились. B течение них прибыли из Петербурга два октябри­ста из числа лидеров этой партии и делегаты от польского “кола”. Последние привезли от своей партии декларацию с объяснением причин, по которым она не нашла возможным участвовать в со­вещании. He скрою, что отказ поляков от общего дела произвел тя­гостное впечатление на собрание, особенно на кадетскую партию, выдвинувшую в России вопрос о польской автономии и вынесшую всю тяжесть его в избирательной борьбе на своих плечах. Октябри­сты в прения не вмешивались. Обсуждение проекта, выработанного комиссией, еще не вполне закончилось, но в общем он уже имел на своей стороне значительное большинство, когда неожиданно прибыл Выборгский губернатор и, вызвав одного из членов собра­ния, сообщил ему, что от финляндского генерал-губернатора по­лучено категорическое предписание немедленно прекратить наше собрание. He подчиниться этому требованию значило бы злоупо­требить гостеприимством страны, вынужденной считаться с рус­ским правительством. Положение наше было затруднительное. Тогда один из лидеров кадетской партии предложил, прекратив дальней­шее обсуждение проекта, внести в него лишь поправки, уже при­нятые собранием, и затем подписать его»[49].

Данный компромисс устроил все стороны, и решение было при­нято. Ожидавшиеся участниками выборгского съезда репрессии по­следовали не сразу, но оказались очень действенными — они имели форму судебного преследования депутатов, подписавших воззвание, и были направлены на лишение их избирательных прав. B этой пер­спективе выступление с воззванием не достигло своей цели: OHO не восстановило массы против правительства и в то же время нанес­ло ощутимый удар по кадетской партии, поставив ее в нелегальное положение и исключив ее наиболее талантливых деятелей из актив­ной думской деятельности.

Политический кризис, выразившийся в принятии Выборгского воззвания (10.07.1906), со всей определенностью продемонстриро­вал невозможность объединения усилий либералов и правительства при проведении реформ, в частности — реализации программы последующих реформ Столыпина. Вот анализ Кокошкиным этой проблемы: «Я не знаю Столыпина как человека. Могу только ска-

зать, что в Думе он своими манерами и приемами производил более симпатичное впечатление, чем его коллеги. Ho как политический деятель он решительно ничем не выделяется из среды наших бю­рократов. Качества же этой среды хорошо известны Европе. Наша бюрократия грубо развращена сознательно или бессознательно, глубоко невежественна и оторвана от жизни народа. Столыпин го­ворит о либеральных реформах. Ho об этом мы слышим уже давно от всех его предшественников. Если какие-либо уступки и будут сделаны, они, как всегда, придут слишком поздно и не удовлетворят никого».

Выход из создавшегося положения Кокошкин видел в создании правового (конституционного) государства, построенного на на­чалах национального суверенитета, разделения властей, реализа­ции лозунга об ответственном министерстве. Ero аргументация, хотя и выраженная в полемической форме, раскрывает причины неэффективности абсолютистского режима: «Во всяком случае главных народных требований ни столыпинское, никакое иное бюрократическое министерство удовлетворить не в состоянии по самой природе своей. Оно неспособно обуздать произвол ад­министрации, прекратить хищничество, казнокрадство, беззако­ния и жестокости, неспособно уничтожить непроизводительные расходы, неспособно провести амнистию, облегчить положение рабочих и, главное, неспособно удовлетворить земельную нужду крестьян. Бюрократическое правительство неспособно ко всему этому даже при действительном стремлении к реформам, ибо путь к этим реформам преграждается силами, побороть которые может лишь министерство, опирающееся на народное представительство. Бороться с революционным террором репрессиями невозможно. Он вырастает на почве известного общего настроения, а изменить­ся это настроение может только тогда, когда народ получит дей­ствительное участие во власти». Тот факт, что «бюрократическое правительство не в силах выйти из заколдованного круга грубых и слепых репрессий», усугубляет социально-политический конф­ликт, но не разрешает его. Рассматривая положение основных со­циальных слоев в отношении политики правительства, Кокошкин приходит к выводу о неуправляемости ситуации — показателями этого являются революционный терроризм, исчерпанность казны и неустойчивость в вооруженных силах, т. к. «армия в большинстве еще повинуется, но это — натянугая струна, которая может лопнуть. Таково общее положение»[50].

Общая ретроспективная оценка конституционного кризиса и обращения к народу в форме Выборгского воззвания самим Ko- кошкиным становится нам известной из воспоминаний его жены: «Ф. Ф., — сообщает она, — бьш одним из самых преданных сторон­ников этого воззвания до конца своих дней. B сущности говоря, он, И. И. Петрункевич и П. H. Милюков — вот настоящие инициаторы этого обращения. Кокошкину бьшо ясно, что обращение необходимо, причем он никогда не обольщался никакими иллюзиями на счет его практического значения, результата, ни минуты не ожидал от него никакого народного признания. И, тем не менее — считал его не­обходимым. Во-первых, для того, чтобы не дать возможности всем возлагать всю вину на депутатов, сказав: “они ничего нам не посо­ветовали, а мы бы за ними пошли”. A во-вторых, Ф. Ф. считал это прецедентом для будущего, считая пассивное сопротивление одним из способов конституционной борьбы народа в защиту своих прав. Что и надо бьшо подсказать избирателям. A захотят ли они вос­пользоваться этим своим правом или нет — это их дело»[51]. Массы, как известно, отказались воспользоваться своим правом и в 1906 г., и в период Учредительного собрания в 1918 г.

Ha судебном процессе по делу о Выборгском воззвании Кокош­кин сформулировал принципы русского конституционного движе­ния, сохраняющие актуальность до нашего времени. «Мы, — сказал Кокошкин, — хотели способствовать тому, чтобы Россия сделалась страной свободною, правовым государством, где право бьшо бы по­ставлено выше всего, где праву подчинены бьши бы все от высшего представителя власти до последнего гражданина. Мы хотели сделать Россию страной счастливой и процветающей». B условиях «великой борьбы между старыми и новыми порядками» сторонники демокра­тического выбора отвергали саму возможность суда над народными представителями, заявляя, что существует «иной, высший суд — суд народа и истории»[52]. Эта позиция отражена в научных и публицисти­ческих выступлениях Кокошкина в таких либеральных периодиче­ских изданиях, как «Русские ведомости», «Путь», «Народная свобода», «Речь», «Дума»[53].