НАСЛЕДОВАНИЕ КАК ПРАВОВОЙ ИНСТИТУТ

Важной формой передачи прав и обязанностей от одного лица к другому является институт наследования. Как отмечает один из известных исследователей средневекового права Л. И. Дембо, в сред­невековом обществе не было общего для всех сословий семейно­наследственного права[502].

В. Т. Демченко[506], А. Куницын[507], И. Губе[508], П. Цитович3, Н. А. Рожков[509], Н. Товстолес[510], М- М. Ковалевский11 и др. Некоторые исследователи были приверженцами изначальной свободы завещания в Древней Руси (А. Рейц[511]', К. Неволин[512], И. Беляев[513], Б. И. Чичерин[514], В. И. Серге- евич[515], В. Никольский)[516].

В эпоху раннего Средневековья общие принципы наследования отражали определенный порядок передачи прав от лица к лицу, веками формировавшийся в славянском обществе. Такой порядок не представлял ничего экстраординарного, будучи характерным для многих государств средневековой Европы итогом закономерной эво­люции человеческого сообщества, стоящего на определенной ступе­ни своего развития. Согласно этому порядку наследодатель не имел права наследовать имущество сторонним лицам. Воля наследодате­ля в этот период времени связана узами кровного и семейного род­ства, в соответствии с которыми он вынужден свои права наследо­вать семье и роду.

При отсутствии же ближайших родственников имущество пе­реходило социальному миру, в котором проживал наследодатель. По­степенно в этих условиях стала формироваться правовая традиция, учитывающая субъективную волю наследодателя, облекая ее в фор­му завещательного распоряжения. Одним из первых нормативных источников, позволяющих судить о природе наследования, отража­ющей характер формирования субъективной воли наследодателя в средневековой Руси, считаются договоры Руси с Византией, а именно ст. 13 Русско-Византийского договора 911 г., раскрывающая суть правовой традиции наследования у восточных славян. В последу­ющем правовой институт наследования получил заметное развитие в другом, не менее известном, памятнике права средневековой Ру­си — Русской Правде, посвятившей вопросам наследования десять статей. Указанными источниками права определялись два вида наследования — по закону и по завещанию. Так, например, Русско- Византийским договором 911 г. предусматривалась процедура на­следования для лиц, служивших у византийского императора и временно в силу изложенных обстоятельств находившихся на тер­ритории Византии. В одной из норм этого договора говорится: "Если кто умрет, не завещав своего имущества, а своих родственников у него нет в Византии, то пусть возвратят его имущество ближайшим родственникам — "малым ближикам" на Руси.

Право наследования на Руси было непосредственно связано с ходом формирования и эволюции древнерусской собственности и семьи. С большим трудом формировался принцип свободы завеща­ния. Как уже отмечалось, первоначально свобода завещания была стеснена необходимостью обязательного завещания имущества в пользу общины и ближайших родственников. Русская Правда в этом отношении не предоставляет наследодателю права передать вещь третьему лицу, т. е. стороннему, если в наличии есть законные дети и супруг. Постепенно, сначала в рамках наследования по завеща­нию, начинает формироваться принцип нерушимости воли завеща­теля, нашедший свое отражение в правовой формуле "Тако же есть ряд, яко же рядил". Только с XIII в. постепенно субъективная воля наследодателя начинает расширяться. Формирование данной пра­вовой традиции можно увидеть в датируемом 1147 г.

Завещание могло выступать в двух формах. Первой, истори­чески закономерной, была устная форма завещания. Как отмечает­ся в Русской Правде, если "кто без языка умрет", т. е. без завеща­ния, то наступает наследование по закону. Следующей в эволюции наследственного права стала письменная форма завещательного распоряжения. Называлась она духовной, рукописанием, а в после­дующем — в XIII—XIV вв. — "приказное". Так, ст. 14 Псковской судной грамоты именует наследников "приказниками".

Практически до недавнего времени ничего не было известно о письменной форме составления завещания. До нас дошли только две духовные — Климента и Антония Римлянина 1147 г. и два духов­ных завещания кн. Владимира Васильковича Волынского. Однако в первом случае наследодателями были монахи, а во втором — кня­зья. Письменных сведений о наследовании рядовых людей не было. Однако открытие берестяных грамот позволяет нам существенно рас­ширить представления о форме завещания в эпоху Средневековья. Берестяные грамоты впервые в истории права демонстрируют нам такую форму завещаний, опираясь на фактический материал, по­зволяют уточнить природу наследственного права на Руси в XI— XV вв.

Наследование как правовой институт восходит к вещному праву, так как является одним из способов передачи прав на вещи. Это универсальный институт права, в силу которого на наследника пе­реходят не только все имущественные права наследодателя, но и возлагается ответственность за долги наследодателя. Первоначаль­но этот принцип, в соответствии с которым наследуются не только права, но и обязанности, не находил своего отражения в правовой традиции, но со временем он был сформулирован и включен в со­став Русской Правды. Так, в ст. 105 Русской Правды говорится: "Будеть ли потерял своего иночима что, а онех отця, а умреть, то възворотить брату, на не же и людье вылезуть, что будеть отец его истерял иночимля; а что ему своего отця, то держить"[519].

Аналогичная норма, отражающая процесс формирования дан­ной правовой традиции, включающей помимо прав еще и обязанно­сти в наследственный комплекс, имеется и в договоре Смоленска с Ригой 1229 г. В нем говорится: "Аже латинин дасть княжю холопу в заем или иному добру человеку, а умреть не заплатив, а кто ем— леть его останок, тому платити немчину"[520], т. е. на наследника иму­щества должника возлагалась ответственность выплаты долга. Дру­гим важным источником, отражающим процесс формирования ука­занной правовой традиции, становятся некоторые берестяные гра­моты. Иллюстрацией о передаче по наследству права требования долга являются Новгородская берестяная грамота № 213 и грамота № 138.

Грамота № 213 (стратиграфическая дата — конец 60-х-—70-е гг. XIII в.):

Перевод: "Память на Радослава (т. е. памятная записка о его обязательствах) по поводу Местятки — о том, что он (Радослав) завещал (не указано, кому) получить с Местятки 7 гривен за кражу у жены (очевидно, Радослава), если станут в такую сумму судные деньги, а сам он получил в другом суде [свою] четвертую часть"[521].

О наследовании прав требования долга говорится и в берестя­ной грамоте № 138.

Грамота № 138 представляет собой непосредственно само за­вещание, составленное с законными требованиями к форме насле­дования.

Завещание Селиверста — грамота № 138 (стратиграфическая дата — 1300-е—начало 1310-х гг.):

Перевод: "Вот я, раб Божий Селиверст, написал завещание. У Лунька полтина. У Захарьи полтина. У детей Алюя полтина. У де­тей Кузьмы Онисимова две гривны. У Семена Яковлева две цепи ценою в два рубля с крестом и доспехи ценою в две [гривны] сереб­ра. У Кюрика Тюльпина семьдесят гривен. У Бориска полтора руб­ля. У Петряича ватный тюфяк и корова поручная (т.

3

гривны" .

0 передаче права требования выполнений условий договора купли-продажи свидетельствует и берестяная грамота № 2 из Зве­нигорода.

Грамота № 2 из Звенигорода (стратиграфическая дата — 10— 30-е гг, XII в.).

Перевод: "От Говеновой [вдовы] к Неженцу. Дай шестьдесят кун ладейных (за ладью). [Так] сказал Говен перед смертью (букв.: идя на суд), а поп записывал. Дай [их] Луке. Если же не дашь, то я возьму у князя отрока и приеду — это тебе станет в большую сумму"[522].

Вдова Говена, руководствуясь завещанием мужа, требует, чтобы Неженец заплатил Луке шестьдесят кун за ладью. Говен заключил договор купли-продажи ладьи с Лукой, но расплатиться не успел. Представляется, что Говен был кредитором Неженца. После смерти Говена право требования долга у Неженца и обязанность уплатить стоимость ладьи Луке перешла к супруге Говена. В конце письма супруга Говена угрожает Неженцу неблагоприятными последстви­ями для него в случае неисполнения обязательства.

Грамота примечательна древностью своего происхождения и ссылками на форму завещания. Обычной формой завещания была устная. Но в данном случае из письма видно, что завещание было оформлено письменно, так как его составителем стал священник.

До открытия берестяных грамот считалось, что первым упоми­нанием о необходимости участия священнослужителя при состав­лении завещания была Псковская судная грамота.

Вот что говорится о необходимости составления письменного завещания в ст. 14 Псковской судной грамоты.

"14. А кто положит доску на мрътвого о (з)блюденъе(е), а имет искати на приказникох того соблюдениа, сребра или платиа, или круты, или иного чего животнаго, а тот умръшей с подряднею и рукописание у него написано и в ларь положено, ино на тых при- казникох не искати чрез рукописание ни зсудиа без заклада и без записи и на приказникох не искати ничего. А толко будет заклад или запись, ино волно искати по записи, и и кто животом владеет по записи или по закладу; а у приказников умръшаго а не будет зак­лад, ни записи умръшаго на кого, ино им не искати ничего ж, ни съсудиа, ни торговли, ни зблюдениа ничего ж"[523]. Именно этой стать­ей определялся порядок предъявления исков к наследникам умер­шего о возвращения отданного на хранение имущества. То есть речь в статье идет об обязанности наследников возвратить имущество по договору хранения, заключенному наследодателем. Если наследо­датель правильно оформлял завещание, то в случае возникновения претензий по исполнению наследниками части обязательств, не исполненных наследодателем при жизни, к исполнению принима­лись лишь те претензии, которые опирались на "записи", акты юри­дического характера, составленные с соблюдением всех правовых формальностей и поэтому имеющих юридическую силу. Частные же

расписки или акты иного рода такой правовой ценности не пред­ставляли и поэтому судом в качестве обоснования претензий не принимались.

Статьей подчеркивается еще одна особенность института на­следственного права, заключавшаяся в том, что завещание состав­ляется в том случае, если имущество наследуется стороннему лицу, а не наследнику по закону. То есть при сравнении объема правомо­чий наследников по закону и наследников по завещанию объем на­следования по закону всегда был больше, нежели объем наследова­ния но завещанию. Если наследование по закону имело абсолютный и бесспорный характер, то наследование по' завещанию — только условный характер. И именно этим завещанием и очерчивался круг условных прав и обязанностей наследника и не более. Наследники же по закону имели права и обязанности в полном объеме. Сравни­вая объемы правомочий наследников по закону и наследников по завещанию, следует сделать вывод о постепенном расширении воли наследодателя, выражающейся в возможности наследования без учета кровного и семейного родства. Статья 15 Псковской судной гра­моты отмечает, что если после смерти наследодателя остаются его кровные родственники (отец, мать, брат, сестра), то их претензии по приобретенным в силу наследования правам и обязанностям не требуют доказательственного обоснования в виде оформленных "за­писей".

И еще одно обстоятельство, требующее уточнения. Права на­следников имеют юридическую силу только при соблюдении пись­менной формы завещания, которое следовало хранить в государ­ственном архиве Пскова "Ларе Святой Троицы". Устная же форма завещания порождала юридические последствия только в том слу­чае, если имущество отдавалось в пользу родственника. Об этом как раз и говорится в ст. 100 Псковской судной грамоты:

"100. А которой человек при своем животе, или пред смертию, а что дасть своею рукою племяннику своему платно или иное что животное, или отчину, да и грамоты даст пред попом, или пред сто — ронными людми, ино тому тем даньем владеть, чтобы и ру(ко)писа- ниа не было"1. Но даже такое нормативное предписание, подчерки­вающее приоритет родственника перед сторонним лицом в вопро­сах наследования, выраженный в необязательности письменной формы завещания, при наследовании своего имущества говорит о расширении возможности наследодателя. Статьей подчеркивается возможность не только наследования прямыми родственниками (речь идет о племяннике), но и то, что наследуется и движимое ("живот"), и недвижимое имущество ("отчина"). О постепенном расширении правомочий наследодателя свидетельствуют и некоторые другие статьи Псковской судной грамоты, например, ст. 88, в которой гово­рится о праве пережившего супруга пожизненно пользоваться иму­ществом умершего, но при условии, если он вторично не женится. Аналогичная правовая возможность пользования имуществом, но уже о праве пережившей супруги, содержится в ст. 89 Псковской судной грамоты. Речь, как представляется в статьях, идет о возмож­ности пользования таким имуществом только в том случае, если пе­реживший супруг не оставляет после себя завещания. Но, очевид­но, могли возникнуть обстоятельства, способные привести к появ­лению в завещании умершей супруги или супруга решения лишить такого права супруга, который своим поведением такого права не заслужил. Это еще один аргумент в пользу расширения правомо­чий наследодателя.

Другой грамотой, свидетельствующей о расширении правомо­чий наследодателя и о передаче права требования долга по наслед­ству, является Новгородская берестяная грамота № 148.

Грамота № 148 (стратиграфическая дата — 80—90-е гг. XIII в.).

Перевод: "Поклон от Иева к Прокопье. Господин [такой-то] завещал тебе у меня (т. е, из того, что я ему должен) 10 гривен се­ребра", Далее шла какая-то фраза, оканчивавшаяся словом "заи— маэ" — "занимает" или "занимай" (является ли предшествующее не отрицанием или концом более длинного слова, неизвестно). За­тем: "Я, как Бог даст, [с тобой]... разочтусь (другой вариант: уви- жусь)"[524].

Какой-то господин завещал Прокопье право требования долга в размере 10 гривен серебра. Иева в письме извещает Прокопью о согласии выполнить обязательства по договору займа.

Представляет в связи с этим интерес и Новгородская берестя­ная грамота № 198.

Грамота № 198 (стратиграфическая дата — последняя треть XIII в.):

Перевод: "От Семьюна. Вот я взял у Храря наследство Шибен- ца. А больше нет дела никому" (т. е. больше никто не имеет права предъявлять имущественные претензии к Храрю). Это расписка, которую Храрь получил от официального лица — Семьюна[525].

А. В. Арциховский для толкования грамоты использовал ст. 90 Русской Правды.

"90. АЖЕ УМЕРЕТЬ СМЕРД. Аже смерд умреть, то задницю князю; аже будуть дщери у него дома, то даяти часть на не; аже будуть за мужем, то не даяти части им"[526].

Предполагается, что Шибенц, княжеский вотчинник, живет вне общины. Еще более вероятно, что он — государственный смерд, ко­торый не имеет детей, которые могли бы претендовать на наслед­ство. Поэтому-то наследство Шибенца перешло под ответственное хранение Храрю. Храрь, очевидно, староста общины, который впос­ледствии и передал наследство Шибенца Семьюну — представите- 1

лю власти .

Л. В. Черепнин связывает толкование грамоты со ст. 84 Псков­ской судной грамоты:

"Но Шибенца вовсе не обязательно считать государственным смердом. Он мог быть и частновладельческим вотчинным крестья­нином. Случай с ним хорошо укладывается в рамки того правопо­рядка, который отражен в ст. 84 Псковской судной грамоты. Если в селе какого-либо землевладельца умирал изорник, у которого не было, ни жены, ни детей, ни других родственников, то землевладелец мог продать имущество умершего в присутствии приставов и свидете­лей из числа местных людей, а вырученную сумму взять себе в возмещение ссуды, в свое время выданной изорнику. В дальнейшем брат изорника или его другие родственники уже не имели права возбуждать иски относительно наследства. Можно допустить, что Шибенец — крестьянин, у которого не было, говоря словами Псков­ской грамоты, "ни жены, ни детей, ни брата, ни племени"; Семьюн (Симеон) — землевладелец, в имении которого Шибенец жил и к которому должно было перейти по закону его выморочное имуще­ство; Храрь — один из тех "сторонних людей", которые должны были следить за правильностью действий феодала при продаже "живо­та" умершего изорника"[527].

Представляется возможным и иное толкование грамоты, более простое. Шибенец был должником Семьюна. После смерти Шибен- ца, не оставившего наследников, часть наследства пошла на пога­шение долга. О чем и была дана расписка Семьюном. Можно пред­положить, что Шибенец был человеком, зависимым от церкви или монастыря, проживал на монастырской земле. Имущество такого лица, не оставившего наследников, по древнерусскому церковному праву должно перейти к церкви или монастырю, о чем и была со­ставлена расписка.

Иллюстрацией о передаче по наследству права требования долга являются Новгородская берестяная грамота № 213 и грамота № 138.

Грамота № 213 (стратиграфическая дата — конец 60-х— 70-е гг. XIII в.):

Перевод: "Память на Радослава (т. е. памятная записка о его обязательствах) по поводу Местятки — о том, что он (Радослав) за­вещал (не указано, кому) получить с Местятки 7 гривен за кражу у жены (очевидно, Радослава), если станут в такую сумму судные деньги, а сам он получил в другом суде [свою] четвертую часть"[528].

В науке истории права форма завещания была всегда дискус­сионным вопросом. Полагалось, что степень грамотности населения в XI—XII вв. была низкой и поэтому форма завещания была сло­весной. Берестяные грамоты дают нам обширный материал о высо­кой степени грамотности населения в то время, развеивая сомнения некоторых ученых на этот счет. Завещание оформлялось в присут­ствии священнослужителя. Представляется, что присутствие свя­щенника при составлении завещания было необходимо в связи с тем, что он становился свидетелем доброй сознательной воли наследо­дателя, который должен быть в здравом уме и твердой памяти.

0 наследовании говорится и в берестяной грамоте № 138, пред­ставляющей завещание, составленное с законными требованиями к форме наследования.

Завещание Селиверста — грамота № 138 (стратиграфическая дата — 1300-е—начало 1310-х гг.):

Перевод: "Вот я, раб Божий Селиверст, написал завещание. У Лунька полтина. У Захарьи полтина. У детей Алюя полтина. У де­тей Кузьмы Онисимова две гривны. У Семена Яковлева две цепи ценою в два рубля с крестом и доспехи ценою в две [гривны] сереб­ра. У Кюрика Тюльпина семьдесят гривен. У Бориска полтора руб­ля. У Петряича ватный тюфяк и корова поручная (т. е. взятая в ка­честве залога). У Селилы 10 гривен. У Слинька шапка ценою в 13 гривен. У Григория Роготина два рубля [и две (или: три, четыре)] гривны"[529]. Берестяная грамота интересна тем, что содержит харак­теристику формы завещания. Первая часть завещания подчерки­вает индивидуальный характер волеизъявления наследодателя, где наследодатель, в данном случае Селиверст, отмечает, что он сам на­писал завещание. Вторая часть завещания перечисляет правовые основания владения Селиверстом имущества, которое он передает по наследству. Такими основаниями были заключенные им догово­ры займа, на основании которых он перечисляет своих должников. То, что это именно договоры займа, свидетельствует наличие зало­га в качестве тюфяка (перины) и коровы.

Важным объектом наследственного права была земля. О насле­довании земли сообщают Новгородская берестяная грамота № 519 (завещание Моисея) и грамота № 580 (завещание Ульяны).

Грамота № 519 представляет интерес для характеристики фор­мы завещания. В завещании подробно описаны земли, передавае­мые наследникам. Особый интерес вызывает Новгородская берес­тяная грамота № 580.

Завещание Ульяны — грамота № 580 (стратиграфическая да­та — 40—50-е гг. XIV в.):

Перевод: "[Вот я, раба Божья] Ульяна, пишу завещание сыно­вьям своим Василию и Ивану. Землю, что дал мне свекор мой Ми — в [деревне] Здоровье на этой стороне Коломенецкой, по обе стороны Деревецкого пути..."[530].

Ульяна в завещании, передавая право собственности на земли своим сыновьям, уточняет, что эти земли завещал ей свекор. Это очень важно при составлении завещания, так как его форма требо­вала обозначения правовых оснований возникновения наследуемых прав и обязанностей.

Об имущественных взаимоотношениях свекра и невестки, воз­никающих в процессе наследования, впервые упоминается в Псков­ской судной грамоте, ст. 91:

"91. А у кого помрет сын, а невестка останется, да учнет на свекра или на девери скруты своеа искати, или платья своего, ино свекру или деверю отдать платье или крута; а чем невестка клеп —

лет, ино свекру или деверю воля, чим хочет: хочет сам поцелует

2

крест, или у креста невестка положит, чим учнет клепати" .

Статья упоминает об имущественных спорах между свекром и невесткой в случае желания невестки выделить свое имущество от имущества свойственников. В этом случае закон признавал за ней право только на платья и драгоценности.

Новгородская берестяная грамота № 580 — еще один аргумент Б пользу отражения тенденции в праве наследования, связанной с расширением прав наследодателя. Наследодатель как частное лицо становится более автономен в выборе лиц, которым он наследует свое имущество... Его права вычленяются из комплекса прав семьи. Не­вестка стала наследницей свекра и приобрела от него право на зем — лю. Традиционно считалось, что боковыми родственниками являются брат, сестра и племянники. Об этом говорит, в частности, ст. 15 Псковской судной грамоты:

"15... А у котораго умръшаго а будет отец, или мать, или сын, или брат, или сестра, или кто ближняго племени, а животом владе­ет, а только не сторонний людие, ино им волно искати"[531].

Как видно из анализа Новгородской берестяной грамоты № 580, к ближнему племени можно отнести и свойственников, т. е. невестку.

Представляется, что Новгородская берестяная грамота рисует нам ситуацию, когда сын умер раньше отца. После смерти супруга

Ульяна вместе с несовершеннолетними детьми осталась одна. Она вторично замуж не вышла и владела землей умершего супруга. Та­кой институт назывался "кормлей". О "кормле" как о праве пере­жившего супруга на оставшуюся от умершего супруга землю гово­рит ст. 88 Псковской судной грамоты:

"А у которого человека помреть жена без рукописаниа, а у ней останется отчина, ино мужу ея владета той отчиною до своего жи­вота толко не оженится, а оженится, ино кормли ему нет"',

Свекор, проживая рядом, видя, как живет и воспитывает вну­ков невестка, завещает ей некоторую недвижимость. Именно эти земли и стали предметом наследования своим сыновьям в завеща­нии Ульяны.

Интерес в связи с правом наследования представляют Новго­родские берестяные грамота № 692 и № 42:

Грамота № 692 является завещанием (стратиграфическая да­та — 1-я четверть XV в.):

Перевод: "Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Я, [раба Божья] Мария, отходя от сего света, пишу завещание при своей жизни.

Завещаю наследство своему Максиму, потому что я бездетна. Пусть

2

он на это наследство совершит по мне поминки" .

Завещанием является и грамота № 42.

Завещание Михаля — грамота № 42 (стратиграфическая да­та - 80—90-е гг. XIV в.):

Перевод: "Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Вот я, раб Бо­жий Михаль, отходя от сей жизни, пишу завещание при своей жизни. Что касается моих кобылок и двух рублей (букв.: которые у меня кобылки и два рубля), надлежит распоряжаться братьям моим, а детям моим [до них дела нет] ..."3.

Новгородская берестяная грамота № 692 описывает ситуацию, когда бездетная женщина завещает свои права некоему Макси­му — лицу стороннему. Может быть, он племянник, о праве насле­дования которого говорит ст. 100 Псковской судной грамоты.

0 расширении субъективной воли наследодателя говорит бере­стяная грамота № 42. В науке истории права делалось предположе­ние, без наличия источников, что завещатель мог по своей воле са­мостоятельно определить наследника, лишив наследства остальных.

По мнению Ю. Г. Алексеева4, самостоятельность собственни­ка была обширна, в его волеизъявление закон не вмешивался, и лишь при отсутствии завещания мог возникнуть спор о наследстве. Ю. Г. Алексеев предполагал, что наследование по завещанию имело абсолютный характер. Но это было только на уровне предположе­ний, потому что никаких письменных документов на этот счет не было. В данной связи грамота № 42 занимает совершенно уникаль­ное место, являясь непосредственным аргументом в пользу абсолют­ного характера завещания. Завещатель наследует имущество сво­им братьям, лишая своих детей этого наследства.

Возможно, наследодатель отталкивается от ст. 106 Русской Правды, в которой матери предоставлялось право лишить наслед­ства детей, которые непочтительно относились к ней при жизни и не заботились о ней. "106. А матери, который сын добр, перваго ли, другаго ли, тому же дасть свое; аче и вси сынове ей будуть лиси, а дчери можеть дати, кто ю кормить"[532],

Представляется, что ст. 106 Русской Правды имела универсаль­ный характер и могла быть использована отцом. Наверное, отец после смерти супруги доживал в семье братьев, потому как дети не про­являли о нем заботы. Поэтому-то он их и лишил наследства.

Подводя итоги, можно отметить, что содержание изложенных берестяных грамот позволило отразить процесс реализации ряда норм Русской Правды и Псковской судной грамоты (Русская Прав­да, ст. 105; 90; 106; Псковская судная грамота, ст. 14; 15; 100; 84; 91). Впервые упоминается о форме завещания с уточнением и опреде­лением участия третьих лиц. Берестяные грамоты являются под­тверждением тенденции в наследственном праве, появившейся в XIII—XIV вв., связанной с расширением субъективной воли насле­додателя, которая ранее была тесно связана с родственными и се­мейными началами. Получает развитие свобода завещательного распоряжения, выразившаяся в возрастании раздельности прав лица и в увеличении круга лиц возможных наследников.

Уточнена форма завещания. В первой части завещания фик­сируется обращение к воле Божьей как высшему мерилу справед­ливости.

Например: "Вот я, раб Божий Селиверст"; "Вот я, раба Божия Ульяна"; "Во имя Отца и Сына и Святого Духа"[533].

Во второй части завещания наследодатель определяет основа­ние своих прав на имущество, которое он завещает.

Например: "Землю, что дал мне свекор мой ..."[534]. Иногда заве­щатель наследует право требования долга или какие-то обязаннос- ти[535]. Например, берестяная грамота № 818 (предварит, стратигр. да­та — 3-я четв- XII в.) сообщает нам о таком предмете завещания. Перевод: "У Песковны о кун и гривна. У Фимы 5 кун. У Завида 5 гривен. В кубышке (в тайнике) 4 гривны серебра. Все это я даю бра- ту"[536]. Это черновик завещания.

Последней частью завещания было указание на лицо, которое должно было проследить за тем, чтобы воля завещателя была вы­полнена в соответствии с завещанием. Такое лицо называлось ду­шеприказчиком. Новгородская берестяная грамота № 689 как раз демонстрирует отчет такого душеприказчика.

Грамота № 689 (стратиграфическая дата — 60—80-е гг. XIV в.).

Перевод: "По завещанию взял рубль, а помимо завещания [еще] два с половиной рубля. После его смерти я дал полтину отцу [его] духовному Нестеру, а другую полтину Дмитру-чернецу. На солод я дал рубль и варил пиво к сорочинам. У Шуги (Шуйги) я взял две коробьи ржи и у Микитки на Узе коробью ржи. На Ксонове (Кснове) я взял полторы коробьи ржи у Оврама. На Полоной — у Семенка Саввина полкоробьи овса, у Сидорка коробью овса, у другого Си — дорка полкоробьи овса и полкоробьи ячменя"[537].

Последним условием соблюдения формы наследования было необходимое участие священнослужителя или "послуха", которые должны подписать завещание и сдать его в ларь Святой Троицы, о чем сообщает берестяная грамота № 2 из Звенигорода[538].

Завещание скреплялось подписью и печатью. Если завещатель был неграмотен, то ставилась просто печать, но обязательно в при­сутствии свидетеля, о чем специально оговаривалось в завещании. В связи с этим уникальным свидетельством появления в русском праве печати как формы права является берестяная грамота № 307 (стратиграфическая дата — 40-е гг, XV в.), в которой говорится о том, что завещания должны запечатываться: " ... а утверждают, что запечатал повестки и завещания Иван Парфеев..."[539]. Таким обра­зом, берестяная грамота № 307 становится первым письменным свидетельством применения печати как формы права в истории русского права.

Другая важная форма наследования — наследование по зако­ну. В соответствии с Русской Правдой наследование по закону было возможно в том случае, если кто-то умер, не оставив после себя завещания "без ряду". Порядок наследования по закону определен ст. 90—109. Статья 90 Русской Правды говорит о наследовании смер­да. "АЖЕ УМЕРЕТЬ СМЕРДА. Аже смерд умреть, то задницю кня­зю; аже будуть дщери у него дома, то даяти часть на не; аже будуть за мужем, то не даяти части"[540]. Эта статья в совокупности со ст. 91, определяющей права наследования для бояр, стала предметом спо­ров и попыток усмотреть неравноправный, так называемый приви­легированный характер наследования для некоторых социальных групп населения.

0 такой привилегии говорят в некоторых учебниках по исто­рии государства и права, упоминая норму Русской Правды, предо­ставляющую возможность передавать по наследству дочерям иму­щество при отсутствии сыновей. Как написано в одном из учебни­ков: "Наследственное право характеризовалось открыто классовым подходом законодателя. Так, у бояр и у дружинников наследовать могли и дочери, у смердов же при отсутствии сыновей имущество считалось выморочным и поступало в пользу князя"[541]. Но верно ли это замечание? Дело в том, что по смыслу ст. 90 речь идет не просто о свободных общинниках, проживающих и возделывающих общин­ную землю, а о зависимых смердах, работающих на княжеской зем­ле. Естественно, при отсутствии сыновей у зависимого от князя смер­да вставала проблема обработки его земли, ведь не женщина же будет этим заниматься! Поэтому весьма закономерно княжеская земля и возвращалась, и передавалась в новые мужские руки посредством передачи такой земли в княжеский земельный фонд как вымороч­ная. Кстати, такая особенность правового положения смерда как зависимого и обрабатывающего княжескую землю подчеркивалась как в Памятниках русского права А. А. Зиминым[542], так и в коммен­тариях к "Российскому законодательству X—XX вв."[543]. На это обра­щает внимание и М. Ф. Владимирский-Буданов, отмечая, что "Смер­ды •— это низший безземельный класс, преимущественно сельских жителей, которые жили и работали на княжеских или (что одно и то же) общественных землях, владея имуществом лишь на праве пользования"[544]. Статья же 91 Русской Правды, предоставлявшая пра­во наследования боярским дочерям, скорее отражала процесс зако­нодательного закрепления растущего влияния собственников на власть в форме наследственного закрепления своего имущества за ближайшими родственниками, в том числе и дочерьми. Как верно подмечает А. А. Зимин, "позднее в связи с углублением процесса феодализации норма этой статьи была перенесена на основную массу свободного населения Древней Руси, т. е. купцов, ремесленников, белое духовенство, свободных общинников"[545]. В некоторых списках

Русской Правды XV в. заголовок, относящийся к ст. 91, так и назы­вается "О боярскеи задници и о людьскеи"[546], подчеркивая круг лиц, пользующихся правом наследования в таком режиме, относя такой порядок наследования ко всей массе свободного населения, незави­симо от принадлежности к той или иной социальной страте. Обра­щает на себя внимание и еще одно обстоятельство, являющееся аргументом в пользу единого правового режима наследования для всего свободного населения. В ст. 95 Русской Правды подчеркива­лась старая правовая традиция, заключающаяся в формуле "Аже будет сестра в дому, то той заднице не имати", т. е. сестра при бра­тьях — не наследница. Если следовать смыслу данной статьи, то в случае отсутствия братьев в семье дочь таким правом наследова­ния обладала. Если бы законодатель хотел подчеркнуть характер неравноправного наследования дочерей у свободного населения, он бы употребил термин "дочь", а не "сестра". Напрашивается законо­мерный вопрос: какая же это привилегия? При том, что все свобод­ные люди (имеются в виду независимые смерды), купцы и ремес­ленники, все оставшееся городское население и те же самые бояре имели одинаковый правовой режим пользования имуществом, при­надлежащим им на праве частной собственности. Представляется, что такую привилегию можно назвать фантомом, а не реальностью.

По общему правилу, все наследовали сыновья. В соответствии со ст. 95 Русской Правды, как уже отмечалось, сестра при братьях не наследовала имущества отца. На братьях лежала лишь обязан­ность выдать сестру замуж с приданым, т. е. частью отцовского иму­щества. На Руси не существовало принципа первородства, в соот­ветствии с которым старший сын по отношению к остальным имел некоторые преимущества. Братья после смерти отца либо делили имущество и пользовались им раздельно, либо по-прежнему остав­ляли, не разделяя, отцовское имущество для совместного пользова­ния. Иногда в силу естественных причин еще до смерти отца стар­шие сыновья обзаводились собственными семьями, и в этом случае отец наделял их частью своего имущества, включая и землю. В та­ком случае двор отца доставался младшему сыну ("двор бе делу отен всякой меншему сынови"), параллельно на него возлагалась задача присматривать за матерью и заботиться о матери. Такой принцип наследования по закону получил название "минората".

Дети, рожденные от рабыни, не участвовали в наследовании имущества своего отца, они получали только свободу.

В соответствии с принципом раздельности имущества, зафик­сированного в ст. 94 Русской Правды, супруги не наследовали после друг друга. Если мать после смерти отца не выходит вторично за­муж, ей выделяется из имущества умершего супруга на "прожи-

ток". Такое имущество образовывалось за счет уменьшения доли взрослых детей. Это происходило в том случае, если семья разде­лялась после смерти отца. Если же такого разделения не происхо­дило и имущество не делилось, то "если она (вдова) захочет остать­ся с детьми, то, во всяком случае, исполнить ее волю, а детям воли не давать". В этом случае она лишь управляет имуществом умер­шего супруга. В ее собственности находится лишь приданое, при­внесенное ею в брак Б момент замужества, да подарки, которые ей были сделаны супругом. Об этом как раз и говорится в ст. 93 Рус­ской Правды. "Аже жена сядеть по мужи, то на ню часть даты; а что на ню муж възложить, тому же есть госпожа, а задниця ей мужня не надобе"1. Если супруга умирала ранее супруга, то ее имущество находилось в управлении отца. На это имущество могли претендо­вать лишь ее дети, рожденные в браке, да и то после смерти отца. Таким образом, супруги не наследуют буквально после смерти друг друга оставленное имущество, Они в связи с этим являются лишь его пользователями.

В XIII—XIV вв. в наследственном праве постепенно продол­жался процесс персонификации: лицо не только в обществе, но и в семье становится все более и более автономным в выражении своей субъективной воли. Однако в этот период еще сохраняется принцип коллективной ответственности по заключенному договору. Так, в со­ответствии со ст. 85 Псковской судной грамоты, если у какого-то хо­зяина умрет живший по записи и обязанный ему подмогой "изор— ник", то на семью "изорника" возлагается обязанность возврата подмоги кредитору. Здесь законодательство строго отстаивает ин­тересы собственника. Псков — это крупный город с хорошо отла­женным механизмом кредитно-денежных отношений, составляющих основу городского хозяйства, где интересы собственника стоят на первом месте. Такая высокая динамика формирования собственни­ков, особенно в сфере торговли и ростовщичества, сразу находит ответ в законодательном урегулировании возможных конфликтов на этой основе. Псковское законодательство в соответствии со ст. 86 дает возможность кредитору взыскать свой ущерб даже с брата "изорника", если тот станет обладателем имущества умершего.

В ст. 15 Псковской судной грамоты перечисляются наследники по закону. К ним относятся отец, мать, сын, брат, сестра и в целом представители "ближнего племени". Статья разделяет перечислен­ных наследников "со сторонними людьми". Если умирал отец, то его имущество наследовал сын. Если сын был малолетним, то имуще­ством управляла мать. Если была жива и мать умершего, то остав­ленное им имущество находилось в совместном управлении пере­жившей супруги и матери. Если же сыновья в момент наследова­ния были дееспособными, то так же, как и по Русской Правде, если к моменту смерти отца сыновья не были отделены и проживали с отцом в одном доме, то они наследовали все в равных долях. Если в

X— XII вв. о порядке использования и владения имуществом умер­шего отца при условии совместного наследования ничего не было сказано, то в XIII—XIV вв. институт совместного владения наслед­ственной массой братьями подвергается нормативному урегулиро­ванию. Об этом свидетельствуют ст. 94 и 95 Псковской судной гра­моты. Статьями подчеркивается верховенство старшего брата при совместном проживании с младшим ("в одном хлебе") в вопросах управления оставленным имуществом, несмотря на формальную равноправность наследников. Под общей крышей в одном доме, как подчеркивается ст. 95, могли жить не только родные, но и двоюрод­ные братья. Закон в этом случае разницы по степени родства меж­ду ними не делал. Так, в случае предъявления претензий по уплате отцовского долга, даже если отсутствовала формальная запись та­кого долга, в случае признания под присягой такого долга старшим братом ("вятшии"), из совместной наследственной массы уплачивался долг, а остаток поровну делился между братьями. Имущество могло быть поделено и ранее, если этому были веские основания. Такими вескими основаниями могли стать подозрения в том, что младший или двоюродный брат, проживающий одним хозяйством со старшим братом, попытается из корыстных соображений "искористуготся", т. е. поживиться за счет общего имущества. Даже если подозревае­мый снимет с себя подозрения присягой, имущество после такого раз­дора делилось между совладельцами. Боковые родственники призы­вались к наследованию только в том случае, если не было прямых.

Подводя некоторые итоги, следует подчеркнуть, что наслед­ственное право средневековой Руси было закономерным этапом в развитии средневекового общества. Тенденция постепенного вычле­нения лица как субъекта права в наследственном праве, расшире­ния правомочий наследодателя и круга наследников подчеркивает­ся и новыми источниками, которые позволяют уточнить форму за­вещания. Предметом наследования были как права, так и обязанно­сти. В обстановке усиливающегося товарообмена и растущего зна­чения частной собственности первостепенными становились вопросы не только передачи прав и обязанностей по наследству, но и восста­новления нарушенного права в связи со смертью сторон, заключив­ших при жизни разнообразные возмездные договоры.

7.