3.2 Консерваторы о правах человека в «обновленной» России

B результате происшедшей в России революции 1905—1907 гг. идеологи консерватизма оказались в сложном положении. C по­терей верховной властью самодержавного характера и ограниче­нием ее прерогатив в законодательной сфере представительными учреждениями, с ускоряющимся размыванием сословного обще­ства и формированием ростков гражданского общества, с прихо­дом на смену официальному политическому монизму, скреплен­ному идеологией народного самодержавия, политической много­партийности, из ладно скроенного «здания» консервативной иде­ологии были выбиты важные опоры.

1905—1907 годы погрузили многих лидеров российского консерватизма в глубокий пессимизм относительно дальнейших перспектив развития России. Переписка консерваторов, их днев­никовые записи (в которых люди, как правило, говорят о самом сокровенном) были пронизаны нотами печали и безысходности. К.П. Победоносцев сетовал в своих письмах к государственному деятелю и историку графу С.Д. Шереметеву на крайнюю слабость и фактическое отсутствие в стране правягцей власти. Повсюду Победоносцев видел ломку традиционных устоев, он ощущал всю тяжесть психологического настроения человека, по его словам, «сидящего на развалинах прошедшего»[354].

Консервативный публицист JI.A. Тихомиров сокрушенно констатировал в своемдневнике в мае 1905 г.,что сторонники тра­диционализма бессильны против «мириад либералов и недоволь­ных», что «вообще все гибнет», «России грозит гибель... и царь бессилен ее спасти», а русские люди обречены быть бездеятельны­ми свидетелями этой гибели[355]. B своих письмах к A.C. Суворину, также датированных 1905 г., Тихомиров критиковал российское правительство, которое своим «полным незнанием, бездействием и трусостью» допустило революцию, показало себя «во всем бес­силии гнилости».

A. C. Суворин также выразил негативное отношение к про­исходящему, записав в своем дневнике 30 мая 1907 г., т.е. накануне третьеиюньского политического кризиса: «...Некого выбирать. Bce одни и те же. Земля клином сошлась. Молодых никого. B Думе никого. Разбойников много, разрушителей несть числа, а прави­телей нет, и дело идет и пойдет под гору... Ничего не будет хороше­го, когда нет государственных людей. Страна не может управлять­ся сама собою..#5*

B анализе консерваторами государственно-правового и по­литического развития в начале XX в. появилось новое измерение.

Им стал 1905 г. Консервативные авторы анализировали развитие России до 1905 г. и после него, а 1905 г. выступал в их схеме важным «верстовым столбом», задавшим вектор развития страны.

B 1913 г., когда возникла возможность относительно спокой­ного анализа политических событий, JI.A. Тихомиров признал, что до 1905 г. Российское государство твердо стояло на почве идеи «на­родного блага» (понятие народного блага для Тихомирова было тождественно понятию государственной пользы). «С точки зрения не “свободы", но “народного блага" вникали мы в те сложные со­четания этики, права, обязанности, классовых интересов, потреб­ностей экономических.., социального строя и политического по­рядка и т.д., на основании которых государство законодательствует и правит. Уделялось место и свободе, но не как первенствующему принципу, а одному из многих условий, требуемых народным бла­гом». C 1905 г. Российское государство сделало, по признанию Тихомирова, огромную уступку «режиму свободы», оно не было раз­рушено, однако вектор его развития существенно изменился. По свидетельству Тихомирова, после 1905 г. в стране господствовала идея «свободы», проявлявшаяся в устройстве высших государственных учреждений, в размышлениях населения о «свободном строе», в том, что свобода стала основным элементом устроения государства.

Тихомиров доказывал, что «общество и государство могут строиться только на принципе общественного блага, а... не свобо­ды», что «свобода является лишь привходящим элементом, кото­рый нужно санкционировать.., поскольку это не мешает обще ственному благу», что «принцип свободы может не строить, а только разрушать общество и государство». По прошествии не­скольких лет существования в условиях «режима свободы» кон­сервативный мыслитель выражал признательность российскому правительству, которое, будучи более опытным, зрелым и ответ­ственным, чем передовые партии, не вступило в безудержный «ре­жим свободы» и не допустило полного торжества этого принципа. Тихомиров призывал воспрянувшее государственное самосозна­ние русского народа «вернуться на круги своя», к устроительному государственному принципу общественного блага[357].

Стремление к установлению бесконтрольной свободы, про­явившееся в России в годы Первой русской революции, по мне­нию консерваторов, было чревато ослаблением государственно­сти и скатыванием страны в произвол. Наряду со свободой как знаменем революции и принципом революционной государствен­ности, в монархических построениях изучаемого времени присут­ствовала и другая тема — судьба самой свободы и свободной лич­ности как ее носителя в условиях революции, когда на смену обычному правосознанию приходило революционное правосо­знание.

По мнениюЛ.А. Тихомирова.вусловияхреволюции свобода становилась элементом разрушительным, поскольку революци­онная стихия подменяла идею свободы принципом псевдосвобо­ды, который и составлял душу революции. B период революции на авансцену политического действия выступала личность не сво­бодная, но распущенная, ненавидящая всякие ограничения в виде закона, религии или государства, не устроенная внутри себя не зна­ющая ничего, кроме рефлекса своей страсти.

Опыт Первой русской революции, поднявшей знамя свободы личности на свой штык и даровавшей населению незыблемые осно­вы гражданской и политической свободы, убеждал консерваторов- государственников в преимуществах дозированной свободы, по­буждал их выступать за ограничение прав и свобод личности при «обновленном строе». Они ратовали за временное «закручивание гаек», которое, по их мнению, должно было пойти общественной свободе только на пользу.

Следуя своему принципу, что права даются российским под- даннымдля исполнения ими обязанностей, монархисты призыва­ли определять объем и содержание прав личности в зависимости от того, в какой мере они способствовали осуществлению обязан­ностей, составляющих священный долг верноподданных россий­ского императора, в частности, первейшей из них — служить упрочению основ самодержавного строя. Поскольку же граждан­ские свободы, возвещенные Манифестом 17 октября 1905 г., укре­плению самодержавия, по их мнению, не способствовали, а толь­ко расшатывали его, они признавались консерваторами вредными для населения страны.

Связывая умеренные гражданские реформы с наличием сильной, а иногда и диктаторской власти, и не видя подобной кре­пости и авторитета у русского правительства, лидеры правых, сна­чала в мягкой и осторожной форме, а затем все более резко вы­сказывали недоверие к взятому правительством курсу на осущест­вление гражданских и политических свобод.

Так, JI.A. Тихомиров в своей статье «Свобода и авторитет», опубликованной в 1913 г.

Другой российский консерватор начала XX в., лидер группы правых Государственного совета в 1906—1915 гг. П.Н. Дурново рас­сматривал проблему прав человека в иной плоскости, не с точки зрения власти, но с позиций общества, которому эти свободы и предназначались. Дурново был убежден в бессмысленности рас­ширения личных прав ввиду отсутствия в стране широкой соци­альной опоры для восприятия идеи свободы личности. Народ, со­ставлявший подавляющую массу российского населения, по сло­вам Дурново, был придавлен материальными трудностями и хро­нической нуждой, в политическом отношении крайне неразвит и к пользованию свободами не готов. «Русский простолюдин, кре­стьянин и рабочий, — утверждал Дурново, — одинаково не ищет политических прав, ему и ненужных, и непонятных.

«В современной зараженной бунтом атмосфере любая куль­турная инициатива примет революционный характер; правитель­ство должно быть дальновидно и не допускать общественной са­модеятельности», — утверждал правый публицист и идеолог Всероссийского национального союза M.O. Меньшиков. B ста­тье, написанной в 1908 г., Меньшиков доказывал, что созданные свободой союзов общественные организации и профессиональ­ные союзы, пришедшая со свободой слова свободная печать в ре­волюционное время не могли быть иными организациями, кроме как революционными, которые много политиканствовали и не были способны на реальные дела. Пугая правительство призраком

Первой русской революции, Меньшиков внушал ему недоверие к личности и ее самодеятельности[361].

Наиболее радикальные российские правые признавали на­личие войны между властью и обществом в условиях «обновленно­го строя» и призывали правительство действовать по военным за­конам: не щадить общественных начинаний, в большинстве своем враждебных существующему режиму, уничтожать их на корню, за­водя, при этом, на их месте лояльные власти начинания. Смысл хо­рошей политики виделся им в том, чтобы правительство не прислу­шивалось к общественному мнению — «этой многоголосице раз­личных и, порой, разнополярных чаяний и требований различных групп населения», а само «угадало органический запрос жизни и указало его народу». «Только тогда, — утверждали правые, — снова просветлеет народная душа, воскреснет ее сила, явится обще­ственное мнение и закипит дружная национальная работа»[362].

Лидер «Союза Михаила Архангела» B.M. Пуришкевич, вы­ступая в Русском собрании в 1909 г., критиковал правительство за то, что вместо поддержки правых организаций, способных стать серьезной альтернативой оппозиции, оно игнорировало их, чини­ло препятствия их стремлению бороться с левыми их же оружи­ем — созданием общественных организаций, только лояльных власти[363].

Л.А. Тихомиров также призывал консерваторов к созданию правых организаций, видя в них фактор укрепления монархиче­ской государственности и противостояния либерализму. Идеи «опоры на общественность» и сотрудничества с общественными институтами высказывал в начале XX в. даже такой столп само­державия, как князь В.П. Мещерский[364].

Следует заметить, что консерваторы традиционно играли в общественных организациях роль менее скромную и заметную, чем либералы. Невысокая степень интеграции правых в обще­ственные организации, как указывает В.Я. Гросул, приводила к ослаблению их духовного влияния на русское общество[365]. Правые традиционно проявляли интерес к салонной форме общения. B на­чале XX столетия литературные и музыкальные салоны XIX в. сме­нили салоны политические — объединения элитарные по своему персональному составу, стремившиеся воздействовать на назначе­ния должностных лиц, официальную идеологию и общественное мнение. K политическим салонам, где велась на первый взгляд ма­лозаметная, но постоянная работа по подбору кадров государствен­ных служащих, и было приковано внимание консервативных деяте­лей. Наиболее значимыми в политическом отношении были салон редактора-издателя «Гражданина» кн. В.П. Мещерского и салон ге­нерала Евгения Васильевича Богдановича и его жены Александры Викторовны. Салон Богдановичей посещали известныедеятели пра­вой ориентации B.K. Плеве, граф В.Б. Фредерикс, B.A Сухомлинов, Б.В. Штюрмер, H.A. Маклаков, AC. Суворин, В.П. Мещерский,

B. M. Пуришкевич, А.И. Дубровин, JI.A Тихомиров и др. Здесь об­суждались новые назначения, деятельность Государственной думы, слухи и сплетни из придворной и околоправительственной жизни[366].

Даже лидеры «Объединенного дворянства» — созданного в мае 1906 г. объединения правомонархически настроенных пред­ставителей поместного землевладения, признали, что изданные в марте 1906 г. в развитие провозглашенной в октябре 1905 г. свобо­ды союзов Временные правила об обществах и союзах дали дво­рянству возможность «заговорить иным языком и предъявить свои политические права на историческое служение государству»[367]. Правительство, по мнению дворян-консерваторов, совершило ошибку в одном: в том, что даровало свободу союзов всему населе­нию России, а не сделало ее достоянием элиты — избранных по­литически благонамеренных слоев российского общества. Серьезной политической ошибкой правые считали также предо­ставление свободы союзов «инородцам», в особенности народно­стям, «недружественным русскому народу и не способным под­держивать национальную русскую государственность»[368].

Таким образоѵѵ выступая противниками свободы личности, провозглашенной Первой русской революцией, консерваторы вме­сте с тем считали для себя возможным воспользоваться производ­ными от нее свободами союзов и собраний для создания правых организаций и проповеди ценностей традиционализма. Несмотря на все высказывания консерваторов о неготовности России к сво­боде и опасности ее расширения в условиях слабости государствен­ной власти и антигосударственного настроя оппозиции, правые по­литики и публицисты ощущали себя после 1905 г. в России другой, в которой следовало жить и работать по новым правилам.

Свободы личности в построениях правых публицистов, уче­ных и политиков выступали ценностью не абсолютной, но отно­сительной. P оценке той или иной свободы для консерватора было важно знать, кто и в каких интересах станет ею пользоваться. Будучи носителями мировоззрения элитарного типа, консервато­ры полагали, что распоряжение свободой было уделом политиче­ской элиты общества и прежде всего дворянства и бюрократии. Консерваторы признавали важность свобод в том смысле, что сво­боды должны были «работать» на правое дело, служить развитию традиционалистских идей.

По мнению A.C. Суворина, политические и личные свободы сами по себе никакой опасности для государства и общества не представляли, если они вводились в жизнь в условиях режима за­конности и в пределах законности. «Ничего нет страшного в сво­боде веры, которая стала законом, ничего нет страшного в свободе речи, которая теперь всюду раздается, не страшны и свобода печа­ти, сходок, собраний, неприкосновенность жилища и проч., — писал Суворин в мае 1905 г. — Bce это определяется законом, ко­торый предвидит злоупотребления, и закон действует тем реши­тельнее, чем более обеспечена свобода. Я верю, что мы накануне этихчеловеческих благ, но мое искреннейшее желание в том, что­бы они наступили не путем революции, насилья и крови»[369].

Гражданской свободой, затрагивающей основы консерва­тивной идеологии, была свобода совести. Церковь являлась в кон­сервативной доктрине важнейшим оплотом здания российской государственности, поэтому, когда в общество просочилась ин­формация о подготовке закона о свободе вероисповеданий, дис­куссия о религиозной свободе и о месте Церкви в монархическом государстве разгорелась в консервативной среде с новой силой.

B своих взглядах на религиозную свободу и перспективы ее осуществления в России консервативный лагерь не представлял собой единого целого. Отдельные представители православного духовенства, такие как митрополит Антоний (Вадковский) и ар­хиепископ Антоний (Храповицкий), критиковали сложившуюся систему государственной опеки над Церковью[370]. Сторонниками проведения церковной реформы являлись консервативные мыс­лители JI.A. Тихомиров, M.O. Меньшиков и A.A. Киреев[371]. Проблемы религиозной свободы обсуждались консерваторами и в рамках более частного вопроса — отношения государства к старо­обрядцам. Эта тема затрагивалась еще И.С. Аксаковым, K.H. Леонтьевым и Ф.М. Достоевским, а из консервативныхдея- телейначалаХХв. С.Ф. Шараповым. С.Ф. Шарапов — известный публицист и общественный деятель, близкий к славянофилам, ставший в 1905 г. учредителем Союза русских людей, призывал из­менить отношение государства к старообрядчеству, в котором он видел воплощение традиции и крепкого быта. По мнению Шарапова, насилие в делах веры было несовместимо с духом Христова учения. Истинное православие отождествлялось им с «полной и абсолютной веротерпимостью» за исключением неко­торых ограничений иноверческой пропаганды[372].

Между тем в консервативном сообществе имел хождение и другой взгляд на проблему реализации религиозной свободы. B консервативной академической среде ее выразителем был про­фессор канонического права И.С. Бердников. B своем фундамен­тальном труде «Наши новые законы и законопроекты о свободе со­вести» (1914 г.) он доказывал, что свободы совести и вероисповеда­ний являлись следствием не настоятельных жизненных потребно­стей Российского государства, а лишь соображений, навеянных революционным опытом европейских стран. Неизбежными спут­никами указанных свобод, согласно Бердникову, были анархия религиозной мысли и религиозный индифферентизм. Свобода совести, считал ученый, противоречит христианской точке зрения и государственному строю современной России, граждане кото­рой «исповедуют... в большинстве Христианскую православную веру»[373]. И.С. Бердников являлся сторонником сохранения суще­ствовавшей в России веротерпимости как основополагающего принципа государственной вероисповедной политики.

Позиция Бердникова была близка воззрениям К.П. Побе­доносцева. Формулируя свой взгляд на задачи государственно- церковной политики, Победоносцев писал: «Охрана православной веры от колебаний и от покушений на нее, с какой бы то ни было стороны, составляет важнейший исторический долг России, по­требность жизни ее»; «России нужна твердая устойчивость в соб­ственных началах. Что бы было с Россией, если бы она, окружен­ная с востока и запада многими десятками народностей и испове­даний, и постепенно давая им приют у себя, колебалась в недоу­мении между одними и другими! От Азии шли мусульманские влияния, западные исповедания у нас были несвободны от мир­ских видов: католицизм проникся полонизмом, лютеранство, в лице бывших ливонских рыцарей, ведет борьбу с туземцами, ищу­щими единения с Россией, — за исключительное ГОСПОДСТВО B крае»[374].

Б среде церковной бюрократии наиболее последовательным противником свободы совести и вероисповеданий был чиновник особых поручений при обер-прокуроре Синода, редактор «Мис- сионерскогообозрения» Б.М. Скворцов. Скворцовсчиталвведение свободы совести мерой, равнозначной потрясению основ россий­ской государственности: «Спаянность государственная и церков­ная слишком велика в православно-самодержавной России, что­бы отвергать одно, не трогать другого». Неприемлемость для России свободы совести доказывалась им также низким уровнем правосознания народа: «Кто знает логику народа (я жил среди на­рода 12 лет), — говорил Скворцов, — тот согласится, что у него то, что не запрещается, считается позволительным». Аргументы

B. M. Скворцова были развиты чиновником Синода и богословом

B. A. Тернавцевым. Тернавцев считал свободу совести одним из главных принципов революции, а спор о ней ставил в плоскость спо­ра о религиозном призвании государства: «Народ верует в обязан­ность власти охранять общество от обольстителей... Вмешательство власти в дела веры народу представляется нравственно-само- понятным.., охранение — это минимум»[375].

Охранительные убеждения части монархически настроен­ных ученых и чиновников в вопросе религиозной свободы разде­лял протоиерей и известный церковный публицист И. Восторгов. Восторгов выступал сторонником господствующего и первенству­ющего положения Русской православной церкви по отношению к другим конфессиям в Российской империи и высказывался за осуществление правовой защиты ее интересов при столкновении с интересами инославных и иноверных исповеданий. B качестве аргументов им приводились известные доводы противников вве­дения свободы совести: низкий уровень культуры и образования русского народа, исторические традиции и условия его жизни, не­гативный опыт европейских стран, предпринимавших попытки установления религиозной свободы. И. Восторгов апеллировал также к традиции, к роли, сыгранной Православием в жизни рус­ской государственности: «Жизнь живого народа нельзя рассма­тривать и определять только с точки зрения отвлеченного фор­мального права.., не считаясь ни с историей, ни с вероисповедным составом населения, ни с расовыми особенностями, ни с настрое­ниями народов... B России нельзя забывать.., что Православие стояло у колыбели русского народа, что оно срослось с его госу­дарственным строением, сделалось вполне национальной религи­ей, что оно принесло неоцененные услуги России, которая обяза­на ему своим бытием, прошло во все стороны житейского уклада народного, что... к православию принадлежит почти весь русский народ, а в империи оно исповедуется 70% всего населения»[376].

Церковные деятели правого направления выступали также против использования термина «свобода совести», считая его поня­тием этическим, а никак не юридическим, нуждавшимся в правовой защите. B позитивном праве, по их мнению, надтежало использовать термины «свобода вероисповеданий» и «религиозная свобода»[377].

Дискуссионность вопроса о введении свободы вероиспове­дания и свободы совести, а также позиция монархистов в данном вопросе во многом предопределили сложность и противоречи­вость реформирования вероисповедного законодательства в Российской империи в начале XX в.

Подводя итоги сказанному, отметим, что под влиянием со­бытий Первой русской революции свобода личности перестала быть для консерваторов отвлеченным теоретическим вопросом. Дарование актами 1905—1906 гг. политических и гражданских сво­бод и первые их результаты вызвали в целом негативную реакцию в консервативном сообществе. Консерваторы увидели во введе­нии свобод угрозу стабильности монархического строя и право­славной идеологии, адептами которых они являлись. Они усма­тривали исходящую от «режима свобод» опасность для нравствен­ного чувства русского народа, способного под влиянием револю­ционной стихии променять подлинную свободу (духовную) на псевдосвободу, которая выхолащивала идею свободы и разрушала общество и государство.

Сталкиваясь с фактами небрежного обращения со свобода­ми оппозиционной интеллигенции, консерваторы с еще большим недоверием относились к способности грамотно распорядиться ими остальной части общества — народа. Они приходили к выводу о неготовности российского общества к обладанию свободой в силу его социальной, национальной и вероисповедной неоднородности, низкого уровня культуры, образования и правосознания.

B этой связи можно вспомнить высказывание А. C. Суворина, относившееся к 15 декабря 1904 г. и последовавшее за выходом в свет указа «О предначертаниях к усовершенствованию государ­ственного порядка», положившего начало реформам, в котором известный правый публицист, приветствуя «наступающее обнов­ление русской жизни», предостерегал реформаторов в правитель стве от недооценки русского народа. B свете последующих собы­тий оно выглядит поистине провидческим. Суворин констатиро­вал «ту огромную разницу, которая существует между тем народом и обществом, которые встречали реформы 60-х годов, и тепереш­ним. Тогда — небольшое общество, в значительной степени одно­родное и чисто русское, без всякой примеси инородческих эле­ментов. Провинция не знала ни административных ссыльных, ни прокламаций, ни революционеров, ни массы фабричных рабочих. He было и той тучи, которая теперь стоит над Россией в виде вой­ны... Однородный состав общества в значительной степени облег­чал задачи реформ... Теперь однородности этой совсем нет, обще­ство разношерстное и гораздо больше, и желания его гораздо раз­нообразнее и точнее»[378].

Между тем консерваторы не могли не отдавать себе отчет и в том, что «обновленный строй» создал новые условия государ­ственной и общественной жизни, к которым рано или поздно придется адаптироваться. Подобной адаптацией стало их стрем­ление к использованию возможностей, которые давали свободы, в интересах правого дела. Наиболее прозорливые идеологи монар­хизма, такие какЛ.А. ТихомировиА.С. Суворин, призывали сво­их единомышленников создавать правые организации, пропаган­дировать монархическую идею в печати и т.п. Нельзя не отдать должное консервативным публицистам, которые были действи­тельно яркими пропагандистами.

* * *

Таким образом, проблема свободы лгтчности получила до­статочно основательную разработку в консервативной политико­правовой мысли. Несмотря на кажущуюся второстепенность для консерваторов вопросов лттчной свободы, мы должны констати­ровать, что представление о свободе личности являлось важной составной частью консервативного мировоззрения, в котором личная свобода, закрепленная позитивным правом, была произ­водной от свободы человеческого духа и определяемой ей.

Гармонические условия для развития личной свободы, по мнению консерваторов, создавались только в государстве христи­анском, где право лица на свободную деятельность и его обязан­ность служения государству были гармонизированы и тесно увя­заны между собой. Гармоническое развитие свободы личности считалось консерваторами делом сильного государства, которое было способно верно определить приемлемую для общества «дозу» свободы, облечь ее в рамки закона, создать условия для его осу­ществления и избежать злоупотребления правами. B таком осе­ненном авторитетом христианской церкви и монарха государстве были созданы условия также для развития нравственной и право­вой культуры подданных, для формирования у них чувства граж­данственности и нравственного долга перед государством, сопри­частности его жизни, без которых свободы были невозможны.

Когда теоретические построения российских консерваторов были подвергнуты испытанию политической практикой, то по­следняя, в принципе, подтвердила им их правоту Наблюдая государственно-правовое развитие России после 1905 г., когда в стране начали реализовываться гражданские и политические сво­боды, консерваторы убедились, что оснований для оптимизма в связи с введением на русской почве свобод личности нет. Они скеп­тически оценивали возможности осуществления прав человека в России, где ни государство, ни общество не были готовы к функ­ционированию в условиях режима свобод. Отсюда следовали все злоупотребления свободой и другие негативные эксцессы свободы. Многие из опасений консерваторов были весьма справедливыми, доказательством чему служил опыт двух российских революций 1917 г.