Итакъ, къ пачалу XIX вѣка крѣпостное право въ Россіи получило рѣшительно государственный характеръ, и до самаго освобожденія этотъ характеръ продолжалъ пріобрѣтать все большую устойчивость.
Государство какъ бы отдало часть крестьянъ помѣщикамъ, передавъ имъ вмѣстѣ съ тѣмъ и часть своихъ обязанностей. По закону 1845 года возмущеніе крестьянъ н дворовыхъ противъ помѣщиковъ и управляющихъ приравнивается къ возстапію противъ власти, установленной правительствомъ.
За подачу жалобы на помѣщика крѣпостные по закону 1845 г. подвергаются наказанію розгами до пятидесяти ударовъ. Крѣпостные не имѣли права на образованіе,—имъ запрещали учиться въ гимназіяхъ и университетахъ, и разрѣшалось только поступать въ приходскія, уѣздпыя и низшія профессіональныя школы.Помѣщикъ имѣлъ право на трудъ крестьянина, въ извѣстной мѣрѣ являлся судьей его, былъ OT- вѣтствепенл> передъ правительствомъ за правильность взносовъ крестьянами государственныхъ платежей и за исполненіе ими государственныхъ повинностей, былъ судьей полицеймейстеромъ и финансовымъ чиновникомъ, соблюдающимъ казенные интересы. Ho вмѣстѣ съ тѣмъ законъ обязывалъ помѣщика кормить крѣпсстныхъ во время голодовокъ и помогать имъ въ бѣдствепныхъ случаяхъ. «Владѣлецъ въ случаѣ неурожая,—гласилъ законъ,— не сбивая крестьянъ съ пашни, а дворовыхъ со диора, обязанъ доставлять имъ способы пропитанія, воздерживая отъ нищенства». За каждаго крѣпостного, пойманнаго въ нищенствѣ, съ владѣльца взыскивалось по 1 p. 50 к. штрафу. Надо признаться, однако, что это постановленіе закона плохо исполпялось многими помѣщиками. Близоруко, несоблюдая собственныхъ интересовъ, многіе помѣщики держали своихъ крестьянъ въ трудное время болѣе чѣмъ впроголодь. Въ запискахъ одного сельскаго священника приводится рядъ извѣстныхъ ему случаевъ, когда помѣщики выдавали голодающимъ крѣпостнымъ на мѣсяцъ но пуду муки, состоявшей изъ 30 фунтовъ желудя или лебеды и десяти фунтовъ муки.
Когда правительство выдавало ссуды на пищу голодающимъ, то деньги, поступавшія, конечно, въ руки помѣщиковъ, такъ въ ихъ рукахъ и оставались, какъ сообщалъ правительству въ 1851 г. смоленскій губернаторъ. Въ теченіе одного только 1840 года было отдано въ опеку пять имѣній «за необезпеченіе нуждъ крестьянъ». Казенные платежи также поступали туго, задерживаясь въ карманахъ помѣщика. Въ Курской губерніи, напримѣръ, въ 30-хъ годахъ, казенныя недоимки достигли огромныхъ размѣровъ, ибо многіе дворяне имѣли обыкновеніе никогда не платить податей, разсчитывая на милостивые манифесты, и губернатору пришлось предписать полиціи, въ случаѣ неуплаты кѣмъ бы то ни было казенпыхъ недоимокъ, приступить къ продажѣ имущества виновныхъ. Къ 1841 г. за невзносъ податей и недоимокъ въ опекѣ СОСТОЯЛО 916 имѣній.Никакихъ успѣховъ по сравненію съ ХѴШ-мъ вѣкомъ крѣпостное сельское хозяйство не сдѣлало. Да и по способамъ своего проявленія помѣщичье хозяйствованье ни въ чемъ не измѣнилось. Правда, законъ ХІХ-го вѣка дѣлаетъ попытки опредѣлить повинности крестьянъ, но дѣлаетъ это очень неопредѣленно. По закону владѣлецъ мо- жетъ налагать на крестьянъ всякія работы, взимать любой оброкъ, требовать какихъ хочетъ личныхъ новннностей, но съ условіемъ: во-первыхъ, чтобы крестьяне не претерпѣвали черезъ то разоренія и, во-вторыхъ, чтобы три дпя въ недѣлю оставались крестьянамъ для ихъ работъ на себя; при чемъ запрещалось принуждать крестьянъ къ работамъ въ праздники и воскресіше дни. Размѣровъ оброка и личныхъ повинностей установлено закономъ не было,—это все предоставлялось доброй волѣ помѣщиковъ. Понятно, къ чему въ большинствѣ слзгчаевъ приводило такое положеніе дѣла по закону: то, что закопъ думалъ оградить, ограждено отъ произвола пе было, и крѣпостные работали, напримѣръ, не три дня, а четыре на помѣщика ; въ тѣхъ же хозяйствахъ, гдѣ крестьяне получали мѣсячное довольствіе отъ господина и земли на себя не пахали, имѣя развѣ только огороды, на барщину уходили всѣ шесть дней.
Величина крестьянскихъ па- дѣловъ зависѣла отъ помѣщиковъ. Помѣщикъ могъ переселять своихъ крѣпостныхъ, какъ и когда ему было угодно. Отдача въ рекруты процвѣтала, какъ средство получить зачетную квитанцію и избавиться отъ неугоднаго или плохого работника за счетъ хорошаго. Одна помѣшица писала, напримѣръ, своему бурмистру, чтобы онъ «выбиралъ (для отдачи въ рекруты) самыхъ отпѣтыхъ, ненадежныхъ, питьемъ балующихъ, бѣглыхъ, чѣмъ- либо падмѣченныхъ, и чтобы между ними ие попало хорошаго трезваго человѣка».Это тяжелое положеніе до крайности осложнялось тѣмъ, что въ XIX в. большинство помѣщиковъ жили въ деревняхъ и сами наблюдали за хозяйствомъ. Въ связи съ этимъ замѣчается не только сокращеніе оброчныхъ имѣній и увеличеніе бар- щипныхъ, но и развивается систематически чисто плаптаторское хозяйство, когда у крѣпостныхъ отбирались надѣлы, выдавался мѣсячный кормъ, и всю землю они должны были обрабатывать на господина. Жили такіе «мѣсячники» не въ особыхъ избахъ, а въ нарочно устроенныхъ флигеляхъ или казармахъ. Съ внѣшней стороны крѣпостное право описываемаго времени, выглядитъ необычайно нрочно, и выхода къ чему-либо болѣе человѣческому не представляется.
A что же тѣ, которымъ судьба дала на долю жить въ такой обстановкѣ ?—Они жили, если можно назвать жизнью, сужденное имъ прозябаніе. Существуетъ шутливое опредѣленіе человѣка, какъ существа всеяднаго, съ большимъ правомъ и вѣрнѣе можно было бы называть человѣка существомъ всетерпящимъ и всевыносящимъ: исторія порабощенія одного человѣка другимъ, однимъ многихъ, хранитъ страницы, повѣствующія о несказанныхъ бѣдствіяхъ и униженіяхъ, полной придавленности проявленія какихъ бы то ни было человѣческихъ чувствъ, ощущеній и проявленій своей личности у однихъ, отданныхъ въ неволю другому, котораго условія жизни поставили въ такое положеніе, что онъ нолучалъ возможность повелѣвать себѣ подобными и располагать ими, какъ бездушными цредметами.
Забитые, задерганные, поруганные люди въ массѣ своей тупѣли, грубѣли, закаменѣвали въ какОхМЪ-то неисходномъ равнодушіи къ себѣ самимъ, ко всему окружающему или, еще хуже, становились рабами по убѣжденію, видя въ своей долѣ какое-то особое предопредѣленіе свыше, становились способны цѣловать руку, па- несшую имъ жестокіе и позорные побои, отнявшую у нихъ порой близкихъ, становились способны мучить па работѣ, сѣчь и держать въ цѣпяхъ себѣ подобныхъ, иногда близкихъ по родству, если этого требовалъ господинъ.У такихъ «рабовъ» исчезало самое желаніе выхода на волю. Бывало,—по словамъ одного современника, -помѣщикъ даетъ отпускную своимъ дворовымъ, которыхъ ему не въ мочь кормить, HO дворовые не соглашаются идти на волю: — «Батюшка ты нашъ, мы отцу твоему служили, куда мы пойдемъ оть тебя!»—«Я дамь вамъ на обзаведеніе,—говоритъ помѣщикъ,—помогу, сколько могу; кормить васъ, братцы, я, право, не въ силахъ».— «Нѣтъ, ужъ какъ хочешь, батюшка, а воли намъ не надо, мы твои дѣти, дѣлай, что хочешь». «Не похожи ли эти люди,—замѣчаетъ А. II. Заблоц- кій-Десятовекій,— на того узника, который просидѣлъ большую часть жизни въ темницѣ и не хотѣлъ воспользоваться возвращаемой ему свободой изъ страха, что онъ сдѣлался чуждъ па землѣ, утратилъ всѣ отношенія, связи? Тюремный воздухъ и спокойствіе, недостойное человѣка, предпочелъ онъ свободѣ, сопряженной съ трудомъ».
«Вы наши отцы, мы ваши дѣти» говорили эти песчастные, безсознательно профанируя одно изъ святѣйшихъ и, можетъ-быть, самыхъ свободныхъ въ происхожденіи своемъ человѣческихъ чувствованій, какъ взаимочувствованія дѣтей и родителей. Вѣковая обстановка и укладъ рабской жизни создавали тѣхъ рабовъ по убѣжденію, которые и не задавались вопросами — справедливо или несправедливо ихъ положеніе въ жизни, а безропотно и безгласно несли иго крѣпостного права, наивно вѣруя, что такъ всегда было и такъ всегда останется.
«Для господъ и царство небесное другое будетъ, господское»,—говаривали пакте> сроднившіеся съ неволей люди. «За господъ всѣ попы Бога молятъ, всѣ храмы Божьи господами построены, гдѣ жъ нашимъ копей- камъ до ихъ рублей». Даже представленіе, что предъ Богомъ всѣ равны не вмѣщалось въ такихъ забитыхъ и косныхъ умахъ. M. E. Салтыковъ рисуетъ другой типъ, описывая нѣкую Аннушку, крѣпостную господъ Затрапезныхъ. Эта Аннушка была убѣждена, по словамъ Салтыкова, что «рабство еість временное испытаніе, предоставленное лпшь избранникамъ, которыхъ ждетъ вѣчное блаженство въ будущемъ». «Ученіе это,—говоритъ M. E. Салтыковъ, — было довольно распространено въ крѣпостной средѣ и, повпдимому, даже подтверждало крѣпостное право». Ho помѣщики чутьемъ угадывали тутъ нѣчто злокачественное (въ попятіяхъ крѣпостниковъ самое «разсужденіе» о послушаніи уже представлялось крамольнымъ и потому, если ие прямо преслѣдовали привержепцевъ этой мысли, то всячески къ нимъ придирались»... Дѣло въ томъ, что здѣсь «сквозь общую ноту послушанія все-таки просачивалась мысль, что и господа имѣютъ извѣстныя обязанности отпосительно рабовъ, и что тѣ. которые эти обязанности выполняютъ, получатъ въ будущей жизни облегченіе». Мысль, что если плохо здѣсь, на землѣ, то будетъ претерпѣвшимъ земное зло награда сторицею на небесахъ, все же вносила нѣкоторое облегченіе въ тяжелое существованіе крѣпостныхъ. Ho и эти скромныя и маленькія надежды па лучшее будущее за гробомъ надо было таить про себя. М. Е. Салтыковъ разсказываетъ, какъ Аннушка, разъ только намекнула въ дѣвичьей, что господа должны бы соблюдать Господнюю заповѣдъ объ отдыхѣ въ седьмой день и за это была поставлена въ столовой на все время обѣда на колѣни, а затѣмъ ее «въ наказаніе» цѣлый мѣсяцъ не пускали въ дѣвичыо. Когда въ 1833 г. вышелъ указъ, запрещавшій продавать крестьянъ иначе какъ семьями, и Аннушка поэтому случаю громко сказала: «Милостивъ батюшка-царь и объ насъ многострадальныхъ рабахъ вспомнилъ!» то ее за эти слова подвергли тѣлесному наказанію.8
Въ массѣ установилось туное отношеніе къ праву помѣщиковъ воздѣйствовать на заключеніе браковъ среди крестьянъ. Тѣлесное наказаніе сдѣлалось въ представленіи многихъ и очень многихъ такимъ нерушимымъ житейскимъ установленіемъ, что люди равнодушно относились къ произволу помѣщиковъ въ этой области и теряли самое чувство стыда при наказаніяхъ. Конечно, отдѣльныя личности умѣли сохранить въ душахъ искру Божію даже при тѣхъ тяжкихъ обстоятельствахъ, ігторыя создавались на почвѣ крѣпостного права, но мало кто изъ нихъ выдерживалъ до конца это силошное оскорбленіе человѣческаго достоинства, какимъ являлась жизнь въ крѣпостной обстановкѣ.
Безудержный произволъ доводилъ до самоубійства даже такихъ типовъ, какъ Яковъ вѣрный, холопъ примѣрный, описанный H. А. Некрасовымъ въ одной его балладѣ. Люди болѣе вдумчивые и энергичные, не могшіе забыть въ себѣ «свящепнѣйшаго изъ званій—человѣкъ» и безсильные держать себя выше оскорбленій уходили изъ жизни силой, убивали себя. По словамъ одного современника, изслѣдователя крѣпостного быта, дворовые, кончавшіе самоубійствомъ, «задумывались», впадая въ тяжелую меланхолію, и начинали «пить мертвую». Помѣщики, замѣтивъ это, начинали «выбивать дурь изъ головы» у такихъ «задумывавшихся» и тѣмъ, конечно, только ускоряли печальный исходъ.
Объ основныхъ причинахъ в зпикнсвенія такой «задумчивости» двухъ мнѣній быть не можетъ. Самоубійства въ крѣпостной средѣ были особенно часты среди дворовыхъ—этихъ истыхъ мучепиковъ крѣпостного права. A среди дворовыхъ чаще всего налагали иа себя руку тѣ, кого природныя способности или прихоть господипа, желавшаго имѣть «своихъ» художниковъ, актеровъ, учителей, фельдшеровъ, подымала наверхъ общаго уровня крѣпостной массы, пріобщала къ культурѣ и просвѣщенію. Самоубійство одного двороваго, принадлежавшаго художнику Ступину, владѣлецъ и его домашніе объясняли «начитанностью разныхъ сочиненіевъ», вслѣдствіе «гибельной» страсти этого двороваго къ чтенію книгъ.
Болѣе пассивнымъ противодѣйствіемъ крѣпостному гнету являлось бѣгство, особенно сильно развитое въ погранинычхъ губерніяхъ. Количество бѣглыхъ, оставившихъ своихъ помѣщиковъ и скрывавшихся, считалось тысячами и сотнями въ годъ на губернію. Очень часты были какъ ,проявленіе протеста крѣпостныхъ противъ помѣщичьяго гнета поджоги усадебъ и убійства, истязанія выведенпыми изъ терпѣнія крѣпостными помѣщиковъ и ихъ управляющихъ. Въ 1836—54 гг. зарегистрировано 75 случаевъ покушеній на убійство помѣщиковъ, а убійствъ 144. Въ теченіе девяти лѣтъ, съ 1835 г. по 1843 г. въ Сибирь было сослано за убійство помѣщиковъ 416 человѣкъ.
Въ качествѣ массоваго протеста особенное распространеніе имѣли волненія крестьянъ. Въ 29 лѣтъ царствованія императора Николая I только однихъ крупныхъ волненій крѣпостныхъ зарегистрировано 556 или въ среднемъ по 19 волненій въ годъ. По годамъ количество ежегоднихъ волненій возрастало очень сильно: въ трехлѣтіе съ 1826 по 1829 г. было всего 41 волненіе, а въ 1850—54—137, въ 1845—49 даже 172.
Крѣпостная масса, въ общемъ смирная и забитая, все же была способна на отчаянные поступки. Правда, это были разрозненныя вспышки дове- денпыхъ до отчаянія людей, и самый протестъ ихъ посилъ болѣе пассивный характеръ «неповиновенія властямъ», чѣмъ вооруженнаго возстанія: крѣпсстная обстановка не воспитывала энергичныхъ активныхъ характеровъ, но уже
8*
то, что волненія все учащались н захватывали все большіе районы, свидѣтельствуетъ, насколько раскалена была та почва, на которой такъ всецѣло и самоуправно царила помѣщичья власть.
Своеобразно выглядитъ въ первой половинѣ ХІХ-го вѣка русская равнина. «Дворянскія гнѣзда»,—разсказываетъ M. E. Салтыковъ,—широкою сѣтью раскипулись по необозримому пространству Россіи. «Болѣе богатыя имѣнія располагались по берегамъ большихъ рѣкъ, куда привлеката владѣльцевъ цѣнность угодій, лѣсовъ, поемныхъ луговъ и проч. Помѣщики помельче забивались вглубь, гдѣ природа представляла относительно мало выгодъ, но зато никакой взглядъ туда не заглядывалъ... и мужицкая спина съ избыткомъ вознаграждала за отсутствіе цѣнныхъ угодій. Чаето четыре-пять мелкопомѣстныхъ усадебъ стояли бокъ- о-бокъ или черезъ дорогу; поэтому круговое посѣщеніе сосѣдеіі сосѣдями вошло почти въ ежедневный обиходъ. Появилось раздолье, хлѣбосольство, веселая жизнь. Каждый день гдѣ-нибудь гости, а гдѣ гости, тамъ вино, пѣсни, угощеніе. Ha все это требовалось ежели не деньги, то даровой припасъ. Поэтому, ради удовлетворенія цѣлямъ раздолья, неустанно выжимался послѣдній мужицкій сокъ, и мужики, разумѣется, не сидѣли, сложа руки, а кишѣли, какъ муравьи, въ окрестныхъ поляхъ.
Всякій, сколько-нибудь предусмотрительпый помѣщикъ, еще въ стародавнія времена захватилъ столько земли, что не въ состояніи былъ ее обрабатывать всю, песмотря на крайнюю растяжимость крѣпостного труда... Лѣса горѣли, гнили па корню и загромождались валежникомъ п буреломомъ. Болота заражали окрестность міазмами, дороги не просыхали въ самыя сильныя лѣтнія жары... Деревни ютилиеь около самыхъ помѣщичьихъ усадебъ. а особнякомъ проскакивали рѣдко.
Только около мелкихъ усадебъ прорывались свѣженькія прогалины; только тутъ всю землю старались обрабатывать подъ пашни и луга. Зато непосильною барщпною мелкопомѣстный крестьянинъ до того изнурялся, что даже по наружному виду можно было сразу узнать его въ толпѣ другихъ крестьянъ. Онъ былъ и испуганнѣе, и тощѣе, и слабосильнѣе, и малорослѣе, однимъ словомъ, въ общей массѣ измученныхъ людей былъ самымъ измученнымъ. У многихъ мелкопомѣстныхъ мужикъ работалъ на себя только по праздникамъ, a uo буднямъ—въ ночное время. Такъ что лѣтняя страда этихъ людей просто-напросто превращалась въ сплошную каторгу.
Помѣщичьи усадьбы средней руки не отличались ни изяществомъ, ни удобствами. Обыкновенно онѣ устраивались среди деревни, чтобъ было сподручнѣе наблюдать за крестьянами. Сверху того, мѣсто для постройки выбиралось непремѣнно въ лощинкѣ, чтобъ было теплѣе зимой. Дома почти у всѣхъ были достроены одинаково: одно- этажные, продолговатые, на манеръ длинныхъ комодовъ; ни стѣны, ни крыши ие красились; окна имѣли старинную форму, при которой нижнія рамы поднимались вверхъ и подпирались подставками. Въ шести-семи компатахъ такого четыреугольпаго, съ колеблящимися полами и нештукатуренными стѣнами дома ютилась дворянская семья, иногда очепь многочисленная, съ цѣлымъ штатомъ дворовыхъ людей, преимущественно дѣвокъ, и съ наѣзжавшими отъ времепи до времени гостями.
O паркахъ и садахъ не было и помина; впереди дома раскидывался крохотный палисадникъ, обсаженный акаціями и наполненный по части цвѣтовъ—барскою спесыо, царскими кудрями и бурожелтыми бураками. Сбоку, поближе къ скотнымъ дворамъ, выкапывался небольшой прудъ, который служилъ скотскимъ водопоемъ и поражалъ своею неопрятностью и вонью. Сзади дома устраивался незатѣйливый огородъ съ ягодными кустами и наиболѣе цѣнными овощами: рѣпой, русскими бобами, сахарнымъ горохомъ и нроч.
Разумѣется, у помѣщиковъ болѣе зажиточныхъ усадьбы были обширнѣе. Ho общій характеръ для всѣхъ существовалъ одинъ и тотъ же. He о красотѣ, не о комфортѣ и даже не о простотѣ тогда думали, а о томъ, чтобы имѣть теплый уголъ и въ немъ достаточную степень сытости» (M. E. Салтыковъ, «Пошехонскад старина» 5—8).
По словамъ кпязя H. Волконскаго, крѣпостное имѣніе начала ХІХ-го вѣка представляло изъ себя замкнутый въ себѣ самомъ хозяйственный мірокъ, всѣ силы котораго были нацравлены къ достиженію одной цѣли: производству вещей, нужныхъ для удовлетворенія потребностей хозяина этого цірка—барина.
Только то, чего нельзя было нроизвести дома, получалось извнѣ, и на пріобрѣтеніе такихъ предметовъ надо было выработать въ хозяйствѣ извѣстное количество хлѣба или другого продукта, который можно было бы продать для полученія денегъ, на которыя уже пріобрѣталось все, что было нужно помѣщику.
«Число покупныхъ предметовъ въ помѣщичьемъ обиходѣ начала ХІХ-го вѣка было еще очень невелико. Bce было еще свое, домашнее. Что покупалось шогда? Покупными были развѣ вина да пряности, нѣкоторые сухіе плоды, не произрастающіе въ нашемъ климатѣ, въ родѣ изюма, миндаля, чернослива, нѣкоторыя закуски, рыба съ икрой, — въ тѣхъ случаяхъ, когда, впрочемъ, у владѣльца не было имѣнія па рыбпой рѣкѣ, откуда эти припасы можно бы было получать съ крестьянъ оброкомъ. Покупали чай да сахаръ, считавшіеся больше лакомствомъ, роскошью, чѣмъ пищей, да и то еще сахаръ, гдѣ можно, замѣняли своимъ медомъ.
а чай сбитнемъ. II чай и сахаръ расходовались больше на угощенье гостей, а нс на свое ежедневное употребленіе. Чая во многихъ домахъ дѣтямъ пе давали въ видахъ экономіи. Изъ предметовъ, служившихъ для одежды, покупными были лишь ткани, изъ которыхъ шилось платье, и то не всегда, да кожа для обуви, да еще металлическія вещи.
Оброкъ принесли (начало XlX в).
Съ картины A. H. Бенуа.
Самое шитье какъ платья, такъ и обуви, все бѣлье, всѣ украшенія, кромѣ металлическихъ, изготовлялись дома, начиная съ питокъ, которыми шили и изъ которыхъ ткалось полотно, до кружевъ и блопдъ, которыми украшались выѣздные дамскіе наряды.
Въ ,самыхъ покупкахъ соблюдалась величайшая экономія. He жалѣли денегъ развѣ только для праздничныхъ нарядовъ, въ которыхъ ѣздили въ гости, въ обыдениой же жизни и богатыя помѣщицы зачастую обходились какимъ-нибудь ситцемъ, да изрѣдка кисеей. Въ нѣкоторыхъ хозяйствахъ и кожа на обуви была своего издѣлія. Объ одеждѣ рабочихъ, дворни и говорить нечего: она была домашняго приготовленія. Изъ другихъ предметовъ домашняго обихода покупались свѣчи да мыло».
«Мой дѣдъ, Петръ Васильевичъ Колобовъ,—пишетъ князь H. Волкопскій,—владѣвшій къ концу своей жизни 500 душъ крестьяпъ въ разныхъ губерніяхъ, говаривалъ:
— Съ ума сойду, коли зажгу стеариновую свѣчку и стану пить французское шампанское!
Онъ разрѣшилъ себѣ и то, и другое въ первый разъ лишь въ день свадьбы дочери въ 1846 году. До того времени у него въ домъ обходились HO праздникамъ «донскимъ», пріобрѣтавшимся въ Лебедяни на ярмаркѣ, и жгли сальныя свѣчи.
Bo многихъ хозяйствахъ и свѣчи приготовлялись дома: получше отливались въ формы, попроще приготовлялись посредствомъ маканія фитиля въ сало. Мебель въ домѣ была тоже вся своя. Покупались развѣ нѣкоторые экипажи въ родѣ каретъ или знаменитыхъ оводовскихъ тарантасовъ, но остальпые экипажи—разныя брпчки и проч.— дѣлались тоже дома.
Если въ то время что правилось помѣщику, то онъ посылалъ крѣпостного человѣка выучиться, какъ это дѣлать.
Пріобрѣталось желѣзо, соль, деготь и лѣсной матеріалъ, когда у помѣщика своего лѣса не было. Крестьяне покупали нужное имъ у помѣщиковъ. Сельско-хозяйствепныя орудія изготовлялись дома, своими кузнецами, замки замѣнялись щеколдами.
Дворня получала, свѣчи только для работы на барина, а дома, у себя, должна была, какъ н крестьяне, жечь для освѣщенія лучину.
Bce покупное казалось дорогимъ,—все свое, домашнее, не цѣнилось».
При такомъ хозяйственномъ порядкѣ, дворня достигала, конечно, большихъ размѣровъ. «Въ имѣніи моего дѣда,—продолжаегь H. Волконскій,— въ которомъ по 10-й ревизіи числилось 77 душъ
Крестьяне. Съ картины А. Венеціанова.
мужского пола, лѣтнія хаты дворовыхъ занимали порядочное пространство. Сколько помнится, ихъ было дворовъ около десяти. Зимой ДЕоровые размѣщались въ домѣ и во флигеляхъ. Правда, это было имѣніе, гдѣ дѣдушка жилъ самъ, и въ другихъ имѣніяхъ дворовыхъ было у него гораздо меньше.
Довольно обширная дѣвичья наша уже на моей памяти, стало-бнть. во время хозяйства моего отца, сильно сократившаго дворню, была полна работницами, кружевницами и вышивалыцицамщрабо- тавшими подъ руководствомъ бабушки для домашняго обихода. Я номню, долго послѣ освобожденія лежали у насъ на складочномъ дворѣ запасы мѣдныхъ бердъ отъ бывшихъ домашнихъ ткацкихъ станковъ. Полотно, скатерти, вытканныя на этихъ станкахъ крѣпостными руками, не перевелись и теперь (писано въ 1898 году), удовлетворивъ въ теченіе 40 лѣтъ послѣ прекращенія ихъ производства послѣдовательныя нужды трехъ большихъ семействъ, и до сихъ поръ, напримѣръ, мы ѣдимъ на скатертяхъ крѣпостного издѣлія».
«Лакеевъ, сколько помню, было только четверо, прежде же, вѣроятно, больше. Тѣмъ пе менѣе, когда, бывало, по именипнымъ днямъ съѣдутся сосѣди, при чемъ каждый привезетъ, по тогдашнему обычаю, свою прислугу, то въ столовой представлялось какъ-будто ихъ было столько же, сколько и господъ. Такъ и должно было быть на парадныхъ обѣдахъ: за каждымъ гостемъ долженъ былъ стоять особый лакей.
Поваровъ было двое съ помощникомъ, столяровъ трое—всѣ выученные въ Москвѣ. Кузнецъ одинъ, при немъ молотобоецъ. При господскихъ дѣтяхъ полагалось по нянькѣ при каждомъ. Остальпыхъ дворовыхъ, скотницъ, птичницъ и т. п. было по нѣскольку человѣкъ. Въ средѣ дворовыхъ были •свой портной п свой башмачникъ.
Bce это было въ имѣніи у помѣщика, владѣвшаго 500 душъ крестьянъ, считавшагося очень бережливымъ хозяиномъ и дѣйствительно бывшаго таковымъ, водившаго своихъ дочерей, во избѣжапіе привычки къ роскоши, пе иначе, какъ въ ситцѣ, и дозволявшаго имъ имѣть пе болѣе одного праздничнаго шерстяного или кисейнаго платья, считавшаго употребленіе стеариновыхъ свѣчей безуміемъ. У другихъ, болѣе широко жившихъ помѣщиковъ того времени, дворня и количество припасовъ, шедшихъ на ея содержаніе, бывалп еще значительнѣе».
Содержаніе такой дворни требовало не мало средствъ отъ хозяйства: надо же, вѣдь, было размѣстить, накормить, одѣть всю эту ораву, по тогда это не считалось обременительнымъ, такъ какъ денегъ пе требовало, а между тѣмъ при случаѣ, дворовыхъ можно было заставить и въ полѣ поработать. Въ имѣніи дѣда князя H. Волконскаго дворовые должны были знать всѣ полевыя работы, и въ рабочую пору въ его имѣніи всѣ дворовыя женщины, кромѣ кружевницъ и вышивальщицъ, которымъ важпо было не испортить пальцевъ, брались за серпы; столяры, кузнецы, кучера, лакеи и проч. бросали свои обычныя занятія и выходили въ поло помогать при уборкѣ.