8.3. ДОГОВОР ИМУЩЕСТВЕННОГО Н А Ш
С договором подряда соотносится договор имущественного найма. Ни Русская Правда, ни другие источники права Древнерусского государства ничего не говорят о регулировании отношений, возникающих при заключении договора имущественного найма, хотя нет никаких сомнений в том, что такие договоры активно заключались в Древнерусском государстве[751].
Предметом этого договора, как правило, могли быть складские помещения. Лишь косвенно ст. 103 Псковской судной грамоты упоминает о регулировании таких отношений,"103. А подсуседник на государи (с)судьи или иного чего видно искати. А которому с ким суплетка была записью или закладом, и потом тот человек, которой в записи был или заклад закладывал кому, да учнет на том же чего искать, ссудья или зблюденья, или иного чего, по доскам, или торговли, ино-то судить судом по псковской пошлине"[752]. В статье говорится о "подсуседнике" — человеке, проживающем в чужом доме, снимающем жилье. В качестве платы за предоставленное помещение "подсуседник" работал на семью.
Иногда, характеризуя договор имущественного найма, исследователи пытаются анализировать в связи с этим нормы Псковской судной грамоты, посвященные институту "изорничества", но это неправильно. Изорники принципиально отличались от наймитов. Наймит мог в любое время покинуть своего наймодателя, даже порой не выполнив своих обязательств, а "изорник" этого сделать не мог, будучи человеком зависимым[753].
Берестяные грамоты в ряде случаев сообщают о договоре имущественного найма.
0 договоре имущественного найма свидетельствует Новгородская берестяная грамота № 124 (стратиграфическая дата — конец XIV в.—1400-е гг.): "Пришлите ко мне слугу — Борана или Уду; мне неможется. А лодку дай Павлу Собольцеву внаем"[754]. Предметом имущественного найма обозначена ладья.
Представляется, что Новгородская берестяная грамота № 579 (стратиграфическая дата — третья четверть XIV в.) также упоминает о договоре найма имущества: "Поклон от Бориса Зиновию и Федору, Бы мои господа, дайте под клятвенное обязательство лошадку до Видомиря или до Меты"[755].
Борис обращается с просьбой к Зиновию и Федору дать внаем лошадь для поездки до Видомиря или до Меты. Формой обеспечения договора является клятва.Особое значение для характеристики договора имущественного найма имеет грамота № 600 (стратиграфическая дата — 10— 40-е гг. XIII в.): "Поклон от ... [к]... Вот хотыняне послали двух мужей к [тебе (?)] по поводу той тяжбы о реке, из-за которой Неган посылал [человека] от имени князя и от твоего. Эти [хотыняне] будут сулить тебе много: для хотынян это важная тяжба. Обещают [платить] бобрами. Говорят, что "вытол" (или: "вытола") выловили; ... говорят иначе. А "вытол" его [действительно] выловили. Отсули — вать...". Хотыняне — возможно, жители местности при реке Хотынке (притоке Мшакги, притока Шелони}[756]. Здесь идет речь о судебном споре по поводу аренды (имущественного найма) реки. Хатыняне, очевидно, использовали реку для создания запруд с целью разведения бобров. Поэтому-то говорится об арендной плате в виде бобров (бобровых шкур).
Представляется, что о договоре имущественного найма идет речь и в Новгородской берестяной грамоте № 112 (стратиграфическая дата — конец XII—30-е гг. XIII в.): "[От (или: Поклон от) такого-то] к Флару. [Вот ты] взял (вероятно, в жены) мою испольщицу; отдай же телку [и корову {?)] с потомством, если же [будет] тяжба (т. е. если ты предпочтешь судиться), то поезжай в город. Хонова (или: Фоми-
на} жена — владелица той грамоцы" (очевидно, грамоты, в которой зафиксированы юридические отношения участников данного дела)1.
Вот какое толкование этой грамоты дает Л. В. Черепнин: "Раскрыть смысл грамоты не так легко. Речь идет о какой-то тяжбе, из- за которой адресат должен поехать в город: значит, он живет в сельской местности. Об остальном приходится догадываться. Думается, что на существо тяжбы может пролить свет ст. 93 Пространной редакции Русской Правды. В ней говорится, что опекун детей, у которых умер отец, а мать вторично вышла замуж, несет ответственность за их имущество и должен вернуть последнее по достижении ими совершеннолетия.
При этом особо подчеркивается, что возврату подлежит и "плод" "от челяди... или от скота". Может быть, нарушение данной нормы Русской Правды и послужило причиной спора, отраженного в грамоте № 112. Автор письма обращается к какому-то лицу, защищающему его интересы, и рассказывает ему, что некто (опекун?) завладел его "исполовницей" и присвоил его телицу. Здесь, как и в Русской Правде, в один ряд становятся "скот" и несвободный человек. Правда, "исполовницу" нельзя причислить к "челяди" (т. е. к холопам-рабам), но грань, разделяющая исполовника, близкого к закупу, и холопа, слишком неустойчива, и в данном случае очевидно, что оба тяжущихся были склонны рассматривать "исполовницу" как "рабу". Автор письма через своего адресата обращается к сопернику (опекуну?): признаешь ли ты, что "ис— половница" и "телица" — мои, и согласен ли их "водать" (отдать), или для решения этого вопроса нужна "тяжа"? Это опять-таки совсем по Русской Правде, которая требует от истца, желающего вернуть присвоенное у него имущество, не заявить ответчику — "мое" ("о племине") что можно понимать двояко. Может быть, это тот "плод" (потомство) как от "исполовницы", так и от коровы, который имела в виду Русская Правда и из-за которого разгорелась "тяжа". Но не исключено и другое толкование. По ст. 93 Пространной Русской Правды опекуном несовершеннолетних должен быть кто-либо из родственников ("... кто им ближний будеть"). Псковская судная грамота, говоря о спорах о наследстве умершего человека между его родственниками, употребляет в отношении последних термин "ближнее племя". Может быть, и берестяная грамота № 112, упоминая "о племине", подразумевает родственников, из которых один — опекун, другой — подопечный.Какое-то участие в деле, освещаемом письмом № 112, принимает "осподыня" — "господыня" — "госпожа".
Если при толковании текста исходить из ст. 93 Русской Правды, то следует считать "осподыню", так же, как "господыню" в берестяной грамоте № 84, вдовой умершего собственника. Из-за ее вторичного замужества потребовалась опека над сиротами (по Русской Правде в таком случае опекуном мог стать их отчим). "Грамота осподыни" — это, возможно, завещание ее покойного мужа или запись по приему его имущества опекуном. Под словом "ларь" надо понимать или просто ларец, где лежала "грамота осподыни", или, если следовать Псковской судной грамоте, действующий архив, своего рода государственный нотариат, куда передавались завещания, чтобы получить юридическую силу"[757].Представляется, что смысл грамоты более простой, Флор, взявши в жены испольщицу, присвоил себе имущество адресата, которое было по договору имущественного найма передано испольщице. Предметом договора имущественного найма была корова. Предполагалось получение адресатом половины продукции, которую давала корова (масло, сыр, молоко, сметана). Адресат требует восстановления нарушенного права собственности, так как корова была в аренде. Очевидно, он знаком с содержанием ст. 99 Русской Правды, где говорится о приплоде как одном из способов установления права собственности на вещь[758]. Поэтому-то он требует корову вместе с приплодом.
Об испольщиках упоминает и Новгородская берестяная грамота № 242 (стратиграфическая дата — 20-е гг. XV в.): "Челобитье от Кощея и от испольщиков. У кого есть кони, и те плохи, а у иных [вовсе] нет. Чем, господин, пожалуешь крестьян? А рожь, господин, велишь мне молотить — как укажешь? (или: так это, как укажешь}"[759].
К договору имущественного найма можно отнести и грамоту № 406 (стратиграфической даты нет, палеографическая — XIV в., вероятно, вторая половина): "... и рыбы, и масло, и сыры — это празга (арендная плата) за три года, [ты знай (?)] это. А мы тебе, господин Офонос, кланяемся. А дар (оброк) ты знаешь: три куницы за три года; а если он (кто-то, упоминавшийся в утраченной части грамоты) начнет просить для жены или для сына, то жене две белки, а сыну белка"[760].
Как видим из письма, в качестве арендной платы выступают рыба, масло и сыры. Можно предположить, что предметом договора найма были река и животные. Об арендной плате по договору имущественного найма упоминает Новгородская берестяная грамота № 131 (стратиграфическая дата — 80—90-е гг. XIV в,): "Что касается празги в Пудоге, то ее собрал Сергий. [Сбор празги (?)] из Ояти закончу (?) скоро. Я был во время русалий в Пудоге. А что я ходил к самозерцам, которые (или: А что касается сямозерцев, то я ходил [к ним, так как] они) [положенное] не платят, а платят то, что в договоре не значится, — так теперь сямозерцы в городе (т. е. в Новгороде), говори с ними сам. Я же, господин, буду, я скоро буду. Я тут тебе рыбки (букв.: рыбок) послал. А в Шуе ни лодки (?) (или: ни людей [?]), ни лова"[761].
Вот как толкует грамоту Л. В. Черепнин: «Это, по-видимому, письмо одного из сборщиков дани в Обонежье другому: подручного своему начальнику. Данщики обычно выезжали с дружиной. "Праз- га" — "празда" — дань. В этом смысле термин упоминается в новгородских актах XV в. Так, в купчей братьев Менуевых у Фаллея из Валдолы и других на участок Каргольский в Поморье и на реке Кеми читаем: "Тако володети ему ...землею и водою, и лопёю, и празгою межу корелонх...". Точно так же Павел, Ивашко и Борис купили у Бориса Калтоева "землю и воду и [в] лопь ходити и празгу имати...". Если карельское, лопское и русское черное крестьянское население было обложено данью, то привилегированные землевладельцы пользовались податным иммунитетом. В конце XIV—начале XV в. посадник Григорий с товарищами передали Спасскому Ве— рендовскому монастырю рыбные ловли и угодья по рекам Видгоще и Веренде, "ослобонив" монахам и их "людям" "всякий запас добы— вати", "а празги им с того не давати"»2.
Полагаем, что есть основания дать иное толкование грамоты. Во-первых, И. И. Срезневский однозначно переводит слово "праз— га" как плату за наем: "ПРАЗГА — плата за наемъ: — Лочи бо ся емо некогда изыти по обычаю про празго в мытницо.
Жит. 1. Ми — лост. (В.). Взялъ семи у брата у своего... полъ деревни въ Лялине курьи, приносу матери его, пахати, а давать мне ему по полтины съ году на гдъ празги. Прав. гр. Гр. Кологр. 1532 г. — Ср. Арханг. праз— га, Олонец. брозга"[762].Значит, речь в грамоте идет об арендной плате по договору имущественного найма. В письме говорится непосредственно о договоре имущественного найма, где наймитами выступают самозер— цы. Самозерцы не желают по каким-то причинам платить арендную плату, о чем и сообщается в письме.
Представляет интерес для характеристики договора имущественного найма и Новгородская берестяная грамота № 359 (стратиграфическая дата — конец XIV—начало 20-х гг. XV в.): "Поклон от Парфения игумену. Господин, как я подрядился, так и живу. А Василько село разоряет, вежу свез, три двери свез. А что касается [жителей] села, то он всем [им] грозится вызвать [их на суд] на Ладогу. Господин, позаботься обо всем этом". Вежа — шатер или легкая
постройка. Парфений — крестьянин, живущий по договору с игуменом на монастырской земле[763]. В качестве наймодателя выступает в целом монастырь, который предоставил Парфению в найм участок земли.
Другим примером имущественного найма земли становится берестяная грамота № 821 (предварительная стратиграфическая дата — третья четверть XII в.): "От Негла к Петроку и Якше. Взял в совместную аренду землю на 5 лет, а теперь соарендаторы пришли и согнали. Пусть же судит староста и (?) Неслуй".
Не встречающееся в других источниках слово "въкупьникъ" — производное от въкупити, въкупитися. Ср. Слов. XVIII [3: 188]: вку — питься — "вступить в какое~л. общество, артель и т. п., уплатив денежный взнос"; так же уДаля[764]: вкупаться, вкупиться — "вносом денег получить права временного пользования угодьями, барышами от оборотов и пр."3.
Как видим из грамоты, имущественный найм был возможен не только одним лицом, но и целой артелью.
Подводя итоги анализа новых источников права, можно сделать следующие выводы. Берестяные грамоты как первые письменные свидетельства наличия договора имущественного найма в Древнерусском государстве уточняют правовую природу института "изор— ничества". В качестве платы за имущественный наем выступают рыба, масло, сыры. Предметом найма были земля, река, животные. Наймодателями могли стать как физические лица, так и целые корпорации в лице монастырей. Наниматели выступали либо единолично, либо в составе группы лиц. Заключение договора имущественного найма происходило как в письменной, так и в устной форме. При заключении договора устно наем обеспечивался клятвою.
8.8.