Трагедия и фарс, ирония и диалектика

С идеей «хитрости разума» непосредственно соприкасается тема так называемой иронии истории, которую мы рассмотрим преимущественно в связи с проблемой человека в философии истории Гегеля.

В статье «„Кризис” в Пруссии» (1873) Ф.

Следует обратить внимание на то, что «ирония исто-рии»— не субъективная оценочная характеристика, а свойство реальной ситуации. Как отмечает К. Маркс, «великая ирония истории... проистекает не из остроумия отдельных лиц, а из комичности самих ситуаций» [2, 12, 142]. Суть иронии в том, что логика истории заставляет людей действовать вопреки своим интересам, а результат действий противоположен их намерениям.

Следует заметить, что проблемы источниковедения и атрибуции не составляют привилегии антиковедепия или медиевистики. В культурной жизни Нового времени в условиях слабого развития привычных сегодня -форм обмена информацией (периодика, библиотечная служба, симпозиумы и пр.) огромное значение имела практика устного и персонального сообщения: лекции,, салоны, переписка. В силу этого многие идеи, хорошо известные в свое время в профессиональных кругах, но не зафиксированные в публикациях, впоследствии утрачиваются, теряют авторство, берутся внеконтекстуально и искажаются. Отсюда огромная ценность эпистолярного наследия, мемуаристики, других свидетельств современников, включая, между прочим, записи речей и лекций. В сомнительных случаях вывод о точной фор-мулировке, смысле, источнике или авторе того или иного положения предполагает обоснованную реконструкцию его теоретического контекста.

Примером такого изыскания может служить работа по выявлению источника одного предполагаемого высказывания Гегеля, осуществленная редакторами русскоязычного издания произведения К.

В начале работы (она была опубликована в мае 1852 г.) говорится: «Гегель где-то отмечает, что все великие всемирно-исторические события и личности повторяются, так сказать, дважды. Он забыл прибавить: первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса» [2, 8, 119]. Видимо, внимание Маркса к высказыванию Гегеля привлек Энгельс, писавший ему 3 декабря 1851 г.: «Кажется, право, будто историей в роли мирового духа руководит из гроба старый Гегель, с величайшей добросовестностью заставляя все события повторяться дважды: первый раз в виде великой тра-гедии и второй раз — в виде жалкого фарса» [2, 27,

341]. Вместе с тем идея повторения исторических событий в виде трагедии и фарса была высказана Марксом и раньше (в 1844 г.) и могла быть навеяна изучавшейся им «Философией права» Гегеля, где говорилось о «серьезных повторениях истории». В одном из немецких изданий произведений К. Маркса и Ф. Энгельса к указанному месту дана отсылка на высказывание Гегеля в «Философии истории» о том, что повторение исторического события подтверждает его неслучайный характер.

Все эти поиски (детали мы опускаем) завершились выводом о том, что работы Гегеля не дают текстуального подтверждения заимствования Марксом гегелевской формулы и свидетельства Энгельса. Однако их высказывания вполне соответствуют гегелевскому по-ниманию исторического развития и сходства периода разложения определенного социального организма с фарсом. К этому можно добавить, что формулировки Гегеля Маркс мог знать шире и детальнее (хотя бы через Э. Ганса). Однако суть рассматриваемого вопроса в другом: высказывание Маркса когерентно воспроизводимым гегелевским суждениям на данный предмет, что говорит о правомерности ссылки на Гегеля. Дело, разумеется, не сводится к простой преемствен-ности: опираясь на рациональные моменты философии Гегеля, Маркс дает более глубокое понимание данной проблемы, что, кстати, позволяет увидеть и оценить то, что у Гегеля лишь намечено или подразумевается.

Обратимся к высказыванию Гегеля о повторении исторических событий.

Фрагмент замечателен в двух отношениях: во-первых, основным теоретическим выводом о том, что по-вторение подчеркивает неслучайный характер явления данного типа, особенно если учесть, что сам повтор как второе издание оригинала есть реакция на попытку ревизовать уже раз достигнутый результат; во-вторых, не сформулированным прямо, но уже подготовленным выводом о пародийном характере второго издания, объективная результативность которого сочетается с невозможностью подкрепить претензии на историческое величие. Переворот Цезаря — это историческая драма и трагедия для республиканцев (хотя республика— и Гегель в этом прав — себя исторически уже изжила). Переворот Октавиана Августа — трагедия и фарс в той мере, в какой Август подражает Цезарю (еще в большей степени это относится к Луи Бонапарту и Наполеону).

Глубокая и четкая формулировка этой закономерности принадлежит К. Марксу. В работе «К критике гегелевской философии права. Введение» он пишет, чта старый порядок, переживший у развитых капиталистических стран свою трагедию, разыгрывает в Германии свою комедию.

тельно и проходит через множество фазисов, когда уносит в могилу устаревшую форму жизни. Последний фазис всемирно-исторической формы есть ее комедия... Почему таков ход истории? Это нужно для того, чтобы человечество весело расставалось со своим прошлым» [2, 1, 418].

Смех в социальной истории в соединении с деянием в качестве формы практической иронии соучаствует в устранении изживших себя институтов и норм. Если повторение однотипных явлений есть выражение исто-рической необходимости, то повторение как фарс есть способ публичного отрицания через комедийную форму, смеховую культуру устаревших социальных установлений («веселое» расставание с прошлым оказывается массовым идеологическим фактором). Помимо этого комедийная маска истории обычно предполагает,, что в качестве исторического деятеля выступает жалкая личность. В работе «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» К. Маркс показал, «каким образом классовая борьба во Франции создала условия и обстоя-тельства, давшие возможность дюжинной и смешной личности сыграть роль героя» [2, 16, 375].

Что касается гегелевского понимания иронии истории, то она, с одной стороны, выступает как онтологическая идея, своеобразно модифицирующая диалектику социального развития, с другой стороны, как историческое злоключение конечного духа, обусловленное отрывом индивидуального (человека) от субстанциального (духа). Это восприятие иронии тесно связано с критикой Гегелем романтического понимания, в основе которого лежит мысль о принципиальной недостаточ-ности рационального мышления для гармонизации субъективного и объективного и осуществления свободы. Гегелю такая позиция чужда. Для него разум — единственный способ познания и первый инструмент свободы, и он продолжает традицию скорее сократовской, диалектической иронии как негативной формы утверждения истины.

Романтическая ирония многолика. Расхождения позиций эстетиков романтизма порой столь значительны, что некоторые исследователи считают, что концепция иронии Зольгера вообще не является романтической [см., напр., 30, 480—481].

Зольгер исходит из качественной разнородности двух начал бытия: идеи и явления, вследствие чего нельзя последнее мыслить как проявление или вопло-щение первой. Поэтому гений, способный постичь и возвысить нечто сущностное и прекрасное, одновременно принижает и разрушает всю видимую реальность с присущими ей противоречиями. Ирония есть духовное состояние субъекта, осуществляющего акт такой проницательной оценки. «...Дух художника должен охватить все направления одним всевидящим взглядом. И этот над всем царящий, все разрушающий взгляд мы называем иронией» [39, 381].

По Зольгеру, объект иронии — не мир сам по себе, а люди, человечество, придающие этому видимому и самому по себе пустому миру самостоятельность и ценность, причем делающие это в силу своей духовной ограниченности: «Ирония утверждает ничтожество не отдельных личностей, а всего человечества, наивысших и благороднейших проявлений человеческого духа; она утверждает, что все это ничто по сравнению с божественной идеей» [цит. по: 30, 480]. Ирония не сводится у Зольгера к опыту совершенного художественного восприятия, она имеет несомненные онтологические выходы. Прежде всего ирония предполагает трансцендентальный (т. е. общезначимый и объективный в кантовском смысле) характер идеи. Видимый и реальный мир временных явлений не есть воплощение вечного и идеаль-ного, вещный мир находится в дисгармонии с идеей. Точно так же противоположны идее человеческие оценки, суждения и их практические последствия. Эту драматическую несовместимость фиксирует и воплощает ирония. Ее почва — саморазорванность земного бытия, фатальное расхождение творимого людьми предметного мира с идеальной действительностью. Трансцендентальный характер мира идей делает его иррациональным, мистическим началом. А мистицизм, по Зольгеру, это «мать иронии».

Таким образом, героизированный гений противопоставлен обычному человеку, мир не может не быть иррациональным в своей основе, смысл истории всегда остается тайной, а человек от тайны отлучен. Средство спасения — ирония, которая превращается прежде всего в умонастроение отвергнутого историей индивида. Все эти выводы — объект гегелевской критики и стимул разработки оптимистической концепции иронии.

Однако ирония в романтическом сознании — эго не просто скепсис, мировоззрение, способ мышления, предполагающий столкновение идей, вечное и часто парадоксальное отрицание. Гегель четко уловил диа-лектический момент у критикуемых им романтиков, прежде всего у Фр. Шлегеля, исходящего из философии Фихте. Заключается он в том, что отрицаемому противопоставляется критикующее «я», которое и становится средоточием диалектического разлада, но, не понимая этого, оно пытается мыслить себя вне разлада. По Фр. Шлегелю, ирония — «это настроение, оглядывающее все с высоты и бесконечно возвышающееся над всем обусловленным» [84, 1, 238]. Слабость этой позиции Гегель увидел в том, что «я», противо-стоящее отрицаемому бытию, абстрактно, оторвано от действительности и противопоставлено ей. Такая ироническая личность «постигает себя как некую бооюест- венную гениальность, так что все и вся является для нее лишь бессущностной тварью, с которой не связывает себя сознающий себя свободным от всего свободный творец...» [10, 1, 71]. Субъект такой иронии не поднимается над объективным, а ставит себя вне его.

Слабость шлегелевской иронии — в ее субъектив-

ности, способной «все превратить в иллюзию». Сократовская ирония неизмеримо выше прежде всего тем, что она заставляет «конкретизировать абстрактные представления и развивать их дальше, ибо важно только осознать понятие» [10, 4, 182]. Здесь становится ясно, в чем, по Гегелю, подлинно диалектический смысл иронии: она ориентирована на истину, т. е. на объек-тивность. Поэтому то, что иронически отрицается, не есть только иллюзия, хотя оно неполно, неконкретно, внутренне противоречиво и в этом смысле «разрушимо». Ирония как метод обретает онтологическое основание и только в этом смысле, несмотря на свою ограниченность, становится выражением объективной диалектики, или «мировой иронией»: «В новейшее время

также много говорилось о сократовской иронии, которая, подобно всякой диалектике, допускает истинность того, что непосредственно принимается за истинное, но лишь для того, чтобы выявить то внутреннее разрушение, которое содержится в этих допущениях, и мы можем назвать это всеобщей мировой иронией» [10, 4, 182—183].

Идея иронии истории Гегелем намечена, но не концептуализирована. Он готов усмотреть иронию «вообще в любом переходе от одной крайности в другую» [там же, 183], но в интересующем нас плане этот пере-ход должен иметь место в социальном мире. И, поскольку субъектом истории является дух, ироническое историческое суждение может быть только точкой зрения абсолютного знания.

Как бы ни варьировала ситуация иронии, ее основная архитектоника неизменно предполагает, с одной стороны, противоречивость и алогизм самого бытия, ведущие к разладу человеческой жизни и несовпадению намерений и результатов деятельности, с другой стороны, субъекта (романтика-автора или его героя — все равно), возвышающегося посредством иронии над средой, другими людьми, судьбой. Ироническая установка, не устраняя разлада, снимает его значимость для субъекта посредством парадоксальной аксиологической инверсии: ценности, реальные отношения как бы меняются местами. Гегель, сохраняя коррелятивность многих элементов в микроструктуре иронии романтиков, осуществил существенный перекос акцента в оценке самой ситуации иронии: у него не человек иронизирует над реальностью, а сама развивающаяся реальность, т. е. история, насмехается над человеком. И если индивид способен интеллектуально освоить собственную ситуацию, то, иронизируя над собой, он демонстрирует мужество принять ее, оценить, познать, чтобы преодолеть трудности. В противном случае история будет его наказывать последствиями своих непредсказуемых ходов. Ирония как атрибут человеческого духа — то, что у романтиков было способом самовыражения истинной личности,— у Гегеля стала чем-то вторичным, определяемым иронией как диалектическим моментом объективного движения. В своей философии истории Гегель онтологизировал ситуацию иронии, передав субъектные функции истории (собственно духу) и сделав человека (в том числе историческую личность, героя) объектом иронии. Основу гегелевской модели составляет разлад между целями и последствиями социально значимой деятельности человека.

Среди характеристик иронии истории одна, несомненно, является центральной—«превращение в свою противоположность... достижение в конечном счете такого пункта, который полярно противоположен исходному» [2, 22, 21]. Эта и ряд других черт иронии истории, о которых говорится у К. Маркса и Ф. Энгельса, впервые были сформулированы и охарактеризованы как особенности и закономерности исторического развития в гегелевской «Философии истории». В ней отмечается, что «во всемирной истории благодаря действиям людей вообще получаются еще и несколько иные результаты, чем те, к которым они стремятся... они добиваются удовлетворения своих интересов, но благодаря этому осуществляется еще и нечто дальнейшее, нечто такое, что скрыто содержится в них, но не сознавалось ими и не входило в их намерения» [VIII, 27]. Этого мало. История как бы насмехается над своими тружениками, причем выражается это не просто в том, что результаты человеческой деятельности отличны от тех, на которые она была ориентирована, но с наибольшим драматизмом в том, что «субстанция действия, а следовательно и само действие вообще, обращается против того, кто совершил его; оно становится по отношению к нему обратным ударом, который сокрушает его» [VIII, 27—28]. Это и есть ирония, притом безжалостная, истории.

Повторение великих событий, история как трагедия и фарс, ирония истории — все эти явления имеют одну существенную общую черту. Во всех случаях такого рода логика истории берет верх над логикой человека, пытающегося реализовать в истории собственную цель. У слушателя или читателя Гегеля могли возникнуть слишком большие иллюзии, когда выяснилось, что история осуществляется только посредством человека, который обретает в социальном мире субъектные качества. Теперь значительную часть этих иллюзий Гегель рассеивает, мировой дух торжествует вновь. Попытки человека «направить» ход вещей, вернув «добрые старые времена» (будь то республиканские порядки в Риме эпохи Цицерона или милый сердцу французской аристократии образ жизни при Бурбонах), завершаются неудачей, ибо история упрямо и упорно возвращает себе завоеванную позицию, используя любые, самые одиозные, средства. И слишком часто она не желает понимать и слушать своих исполнителей, порождая результат, противоположный желаемому. У Гегеля дух использует людей, но не позволяет им делать историю по своему разумению.

«Хитрость разума» предполагает наличие страсти и столкновение интересов. Естественно, исход борьбы не может отвечать всем преследуемым целям, поскольку они не совпадают, поэтому результат — самый негативный и нежелательный — не может выглядеть абсолютно алогичным. Борьбу людей в обществе («игру страстей») Гегель рассматривает как своеобразную энергетическую базу социальной жизни и движущую силу истории.

Ирония истории предполагает «хитрость разума», но не тождественна ей. Ирония истории — это характеристика результата, фиксация его несоответствия и враждебности интенциям и, казалось бы, должному. Она порождается непониманием социально-исторических условий, делающих невозможным то, к чему люди стремятся. Согласно Энгельсу, такова неизбежная судьба «всех исторических движений, участники которых имеют смутное представление о причинах и условиях их существования и поэтому ставят перед ними чисто ил-люзорные цели» [2, 22, 21—22]. Внешне ирония истории— это парадоксальное нарушение логики ожидания, буквально крах здравомыслия: республиканской

Франции приходится поддерживать абсолютизм в России [см. 2, 22, 51], Бисмарк оказывается «революционером поневоле», борьба за осуществление идеалов свободы, равенства, братства приводит к новым формам бесправия и эксплуатации. По существу же ирония истории — это выражение чуждости субъекту ре-зультатов собственного социального творчества. Люди, творящие историю, делают ее вслепую и вынужденно, она им не повинуется и большей частью работает против них. История оказывается продуктом самоотчуж- дения, только не духа, как думал Гегель, а человека.