7. Экзистенциальная глубина интеллектуальной системы

Смертью впервые мы исцеляемся, утверждал Новалис. ФШлегель доносит нам из мира фантазии "до жути прекрасные", странные и чуждые обычному разумению крылатые слова: "Уничтожать и творить - одно и то же**38.

Последнее обстоятельство важно в том отношении, что им обусловлено гегелевское видение романтизма, которое определилось как напряженно сопоставленное с ним (с романтизмом).

Идеи обрели вдруг у Гегеля фантастическую жизненность: ничто, на его взгляд, не требует такого приложения к действительности и такого законного оправдания перед всеобщим способом представления, как то, что есть следствие философии, точно так же ничто не может быть так индивидуально, так полно жизни и так незыблемо, как именно эти результаты философии.

Вместо фантазии чувства преподнесена фантазия мысли. Здесь имеется параллелизм, ничуть не противоречащий враждебности гегелевского воззрения романтическому - тому, конечно, варианту его, с которым Гегель по преиму-ществу имел дело и сквозь призму которого обозревалось им это направление в целом, - не в иенском, быстро про-мелькнувшем его варианте, которому философ не придал особого значения и не подверг специальному рассмотре-нию, а скорее в пришедшем ему на смену варианте гейдель- бергском, во многом противоположном первому. 157 Если учесть, что романтики Гейдельберга (среди которых Арним стал центральной фигурой) ответили на очарованность иенской школы своей разочарованностью, сменили первоначальный универсалистский дух этого те чения партикуляристским, космополитизм — национализмом, возвели недуги Германии в ее достоинства, то можно понять и оправдать неприязнь к ним Гегеля (отличавшего, впрочем, научную сторону их деятельности, которую высоко ценил).

Формированию гегелевского воззрения сопутствовала концепция Арнима, сближавшая христианское искусство с романтическим. В эстетике Гегеля то и другое объединены в понятие романтического, и он мог развивать такую идею с тем большей убежденностью, что сам столкнулся с романтизмом, обретавшим почву в "залитой лунным сиянием волшебной ночи" средневековья, т.е. уже христианизированным, а с христианством в значительной степени романтизированным. Поскольку ранний этап романтики не был зафиксирован в его своеобразии и выпал из поля зрения философа, то ему удалось представить более тесным, чем это было на деле при наличии указанного опосредствующего звена, соотношение исторической преемственности между христианским "несчастным сознанием" и романтическим "разорванным сознанием". Тогда получалось, что романтическое сознание - это подвергнутое рефлексии христианское несчастное сознание, а собственно его, геге-левское, - это отрефлектированное (т.е.

Изображая в "Фаусте"* переход к выявлению двойственности и раскрытию внутренней разорванности сознания, охваченного противоположными стремлениями:

Ах, две души живут в больной груди моей, Друг другу чуждые, - и жаждут разделены)!

65

Гёте ясно показывает нам происхождение романтической настроенности. Она не что иное, как тайна, вырванная из недр средневеково-христианского несчастного сознания; все душевные порывы там подавляются и пресекаются, бро-

3, В.ВЛазарев, И .А. Ра у жение человеческих сил сдерживается и не получает выхода вовне:

Тот бог, который жив в груди моей, Всю глубину ее волнует: Он правит силами, таящимися в ней, Но силам выхода наружу не дарует.

(Гёте. "Фауст", ч.І, сц.4. Пер. Н.Холодковского)

В отличие от былого столь убогого их удела, чувства в их открытости, как бы выпущенные на волю, волнуются, бурлят и плещут через край. Они ничуть не утаиваются, а распахиваются во всю свою полноту, свободно выговариваются и осознаются такими, какими они выступают в этой своей несокрытости, в их спонтанных движениях, - то как искромечущие через взаимные столкновения, то как про-низывающие друг друга. Они не гасятся взаимными встреч-ными стремлениями, не ограничиваются опаской перечить друг другу или себе. Охваченный таким душевным настроением, вступает герой гетевской трагедии на широкий простор жизни, покинув "мирок нелепый свой" и захлопнув за собой дверь кабинета, где он дотоле копался " в вещах скучнейших и пустых". Что же он ищет?

Не радостей я жду, - прошу тебя понять! Я брошусь в вихрь мучительной отрады, Влюбленной злобы, сладостной досады; Мой дух, от жажды знанья исцелен, Откроется всем горестям отныне: Что человечеству дано в его судьбине, Все испытать, изведать должен он! Я обниму в своем духовном взоре Всю высоту его, всю глубину, Все счастье человечества, все горе - Все соберу я в грудь свою одну, До широты его свой кругозор раздвину И с ним в конце концов я разобьюсь и сгину!

(Гёте.

В двойственном сознании, переданном Гёте в словах Фауста, проявляется такая полнота сил и чувств личности, возвышенность и великолепие, что его нельзя назвать несчастным. Гегель находит поучительную способность Гёте обратить романтическое созерцание в свое собственное, чтобы вернее изжить его в себе, способность высказывать, помимо прочего, "и жесточайшие конфликты духа, освобождаясь от них благодаря этому их выражению"14-,Тоже самое относится и к герою его трагедии. Что же касается внелитературных носителей такого сознания, то они слишком уж выставляют напоказ свое настроение, свое переживание разрыва, мировой скорби и т.п., слишком носятся со своим несчастьем и щеголяют им, чтобы в действительности быть несчастными. Для несчастья нужны бессилие знания ижалкое состояние его143.

Но внутри несчастного сознания содержится нечто такое, что не может быть просто отброшено как ничтожное; хотя это содержание и должно претерпеть уничтожение, но такое, чтобы возродиться снова в более высоких формообразованиях сознания. Так, лишь на уровне гегелевского мышления может быть различено и сознательно сформулировано то, что смутно бродит в христианском несчастном сознании и сформулировано уже как "свое". Именно: там есть две крайности, приводящие несчастное сознание в беспокойство и придающие импульс его дальнейшему движению: Я - божественное, т.е. отчуждаемое от себя индивидом в потусторонность, по существу, обособленное от человека его родовое сознание, которое Гегель называет "мыслящим, возвышающим, действующим", и Я - непос-редственный субъект в его единичности, со всеми своими потребностями, состоя?шями, грехами и прочее, во всем своем эмпирическом временном облике. Оба, по Гегелю, составляют одно и то же Я; "Я не один из участников борьбы, но Я - оба борющихся и сама борьба. Я - огонь и вода, которые соприкасаются друг с другом, и одновременно соприкосновение и единство того, что избегает друг друга; а само соприкосновение есть, в свою очередь, это двойное, противоречивое отношение как отношение то разделенных, раздвоенных, то примиренных и объединенных сторон"'44.

Заряд противоречия в несчастном сознании Гегель находит достаточно внушительным, чтобы сделать последующие формообразования сознания не одним только отрица- нием, но и продолжением, выявлением и воспроизведением различных моментов этого состояния: несчастья, борений, осознания, присущего каждой форме своеобразного "примирения".

Философия Гегеля удовлетворила несовместимым потребностям своего времени противоречивым образом: верованию она давала блаженство примирения всех противоречий, но в такой сфере, где религиозное чувство не может расположиться каку себя дома, - в разуме, тогда как иррелигиозным, рациональным запросам, потребности самостоятельно размышлять она предоставляла систему, где все противоречия сами собою разрешались, все противоположности исчезали в абсолютном знании, так что мышлению больше уже и нечего было делать.

Однако, хотя гегелевскую систему и можно считать сферой, дающей субъективное освобождение от напряженности жизненных коллизий, но в ее собственном круге это является лишь результатом, который в истинном своем содержании не может быть обретен наскоро, в прытком и нетерпеливом рвении. "Истинные мысли и научное проникновение можно приобрести только в работе понятия"146, только в процессе понимания. Благосклонное принятие гегелевского положения о том, что результат сам по себе ничто без пути, ведущего к нему, не должно избавлять от труда совершить этот путь. Если даже он ведет к пресловутому примирению в идее, то это не значит, что, отдавшись во власть гегелевских рассуждений, можно тут же почувствовать, что его мышление и есть та отдушина, благодаря которой происходит разрядка от груза жизненных коллизий, - они не редуцируются, а усиливаются осознанием их, не перечеркиваются, а получают иную форму бытия. Тех, кто вступает на почву гегелевского разума с целью избавиться от напряженности действительных противоречий, следовало бы предостеречь: входящие, оставьте упованья! Здесь путь не торный, а тернистый. Гегель, правда, говорит о нахождении удовлетворения в познании нами разума как "розы на кресте современности""4В простоте душевной можно только и в вдеть эту награду, не замечая, что роза и крест связаны друг с другом, что "для того, чтобы сорвать розу на кресте современности, необходимо взвалить на себя самый крест" . Вфвышение к разуму и весь путь к его завершающей цели, к примирению, достигаются борьбой и страданием, через кричащие противоречия, это "путь сомнений и отчаяния"14®. Дух романтизма запечатлен на самом характере продвижения этой философии, и он заключен также в указании на то, как постигать ее самое: требуется "взять на себя напряженность понятия"149.

Само понятие у Гегеля есть единство противоречивых моментов; переведенное из "Логики" в "Феноменологии", оно выступает как "разорванное сознание", равно как и романтическое "разорванное сознание", переведен-ное с языка развития духа в "Феноменологии" на язык развития логических категорий, есть понятие. Пониманию, постижению в понятиях в "Логике" соответствуетсозшшшш в "Феноменологии". Понимание есть постижение противоречия, сознавание есть сознаванис страдания.Понятие "отрицает себя само через себя"и восстанавливает единство с собою, смыкается с собою. "В этом возвращении к себе понятие есть бесконечное отрицание, но это не отрицание по отношению к иному, а самоопределение, в котором оно остается соотносящимся лишь с собою утвердительным единством"151. А духовное единство Я как "чистое, совершенно прозрачное свечение Я внутри самого себя" есть "высшая иллюстрация этой природы понятия"152. "То, что мы называем душой и, более точно. Я, есть само понятие в его свободном существовании"1 Подобно романтическому Я, которое знает все внешнее как собственное полагание и, отрицая эту внешность (посредством иронического отношения к ней), свертывается в себе, воз вращается в свою простоту внутри себя, в абстрактную свободу и абстрактное единство, понятие также смыкается лишь с собою через бесконечное отрицание: "будучи единством с собою в своем инобытии, оно свободно обладает любым отрицанием лишь как самоопределением» а не как чужеродным ограничением посредством другого" t-'4. Оба - понятие иЯ- внутри себя абсолютны. Далее, понятие, правда, "страдает" тем нєді статком, что оно "еще сохраняет свою односторонность"155, оно лишь субъективно; таково же и романтическое Я; но как это последнее несет в себе, по Гегелю, принцип собственного исцеления от субъективной односторонности, так же точно обстоит дело и с понятием: "Так как эта односторонность несоразмерна сущности ПОНЯТИЙ, то оно согласно собственному понятию снимает ее"156.

Гегель перенес на интеллектуальную область романтическое пристрастие к сочетанию живых гармоний с антитезами. Как для него, так и для романтиков чрезвычайно характерно внимание к отрицательности, негативности, противоречиям, антиномиям. Для романтиков противоречие само в себе не несло возможности воссоединения, синтеза сторон противоречия рассудочным способом; но для Гегеля тоже. Первые придавали противоречию и снятию его эстетический характер, Гегель - логический, не рассудочно-, а (в противоположность ему) разумно-ло- гический.

Гегель рационализировал романтизм, но он в такой же мере романтизировал разум. Действительно, его разум отличен от разума просветительского - плоско-рассудочного, чурающегося внутренней противоречивости, выталкивающего за свои пределы всякую антиномичность (по крайней мере, таким Гегель его себе представляет). Гегель помещает противоречие в сердцевину самого мышления. Мощь разума не в том, что он есть рассудочная самотождественность, а в том, что он выдерживает в себе негативность. Это не значит, что мыслитель пассивно воспринял романтический подход к категории противоречия - она была перекроена, пересоздана и углублена им, даже противопоставлялась прежнему (романтизированному) ее облику. Но все же гегелевская интеллектуальная реакция на раскол чувственности, выстраданной романтиками, стала не действительным преодолением, а только аффицированием су-ществующего в их душах разлада, интеллектуальным его продолжением и дополнением. Где чувства раздвоены, там разум вступает в отношение дуализма к ним и раздваивается в себе. Отсюда и диалектика понятий, которая, однако, столь прочно коренится в романтическом чувствовании, что заимствует от него й воспроизводит (хотя и в присущей ей интеллектуальной сфере и соответствующей форме) даже сам способ преодоления разорванности, - в обоих случаях оно осуществляется лишь в сфере сознания и равно иллюзорно: там только в воображении, здесь только в мысли.

Можно сказать: что у романтиков имеет место в миро- чувствовании (мироощущении), то у Гегеля - в миропонимании. Понимание порождает несчастное сознание, точно так же как несчастье открывает путь к пониманию, - обе эти мысли у Гегеля внутренне связаны15'. В "Феноменологии духа" "снятое" несчастное сознание дает себя чувствовать в качестве не снятой до конца предметности, а временами и открыто проявляется в последующих ступенях развития духа то как "разорванное" сознание, то как сознание потери достоверности себя самого, как "скорбь, которая выражается в жестоких словах, что бог умер"

Несчастное сознание, по Гегелю, не ограничено опре-деленными историческими рамками, оно - вечно воспро-изводящееся и повторяющееся в той или иной форме явление человеческого духа. Этим открывается возможность нового появления несчастного сознания в послегеге- левское время, и такая возможность, как мы знаем, не замедлила реализоваться в трагическом мирочувствова- нии, выразительницей которого стала экзистенциалист- ческая философия. Появление экзистенциализма не только приуготовано (негативно) итогами гегелевской философии, в противовес которой он возник, но ему заранее отведено место в ее системе.

Несчастное сознание в ней снимается и сохраняется, возрождается то в качестве момента целого, то как само целое, и появляется при этом не всегда в обновленной и преображенной форме, но и в той или иной из предшествующих, даже в первоначальной, признанной ГегеЛем давно уже "снятою" движением его собственной мысли и ходом рассуждений; появляется - что особенно примечательно - как точка зрения самого философа. В известных случаях он находит, например, вполне приемлемым и разумно оправданным отступление " в последнюю твердыню, в формальную самостоятельность субъективной свободы" 1 , т.е. в стоическое сознание.

Однако нам необходимо обратить внимание на нечто большее, на "прорывы" несчастного сознания, так и не загнанного целиком, раз и навсегда в систему, на периодически повторяющиеся вторжения той или иной формы этого сознания не только в ход дальнейших гегелевских рассуждений (что можно было бы принять за случайности или за непоследовательности у философа), но и в саму сущность его философии.

Широко признано, что эта философия знаменовала собою победу над романтизмом. Но в глубине ее оставался элемент романтического. Дело не только в том, что разорванное, противоречивое сознание стало необходимым - даже исходным - элементом системы, но можно пронаблюдать и то, как экзистенциальная настроенность романтического сознания с его беспокойством, неустойчивостью, двусмысленностью, трагичностью, разладом, не будучи преодоленной, погрузилась в глубины этой системы и тонкими, порой почти совсем неразличимыми, но никогда не обрывающимися нитями пронизывала всю ее до последних звеньев. Сколь бы ни была уничтожающей гегелевская тео-ретическая критика, она не могла уничтожить романтизм, реальная его проблематика не только не исчезла от такой критики, но скорее обнажалась. Романтизм продолжал свое существование, и он не мог не вклиниться в своей непрео-доленной форме в саму эзотерию системы мысли, взявшей на себя труд вывести его из кризиса. Данное обстоятельство не может быть сброшено со счета при анализе развития Гегелем его системы.

He-снятое действует вопреки уверениям о снятости, действует против точки зрения, высокомерно претендующей на действительное снятие, коль скоро оно осуществлено только мыслью. Подобно тому как, согласно Гегелю, снятое в себе должно стать таковым и для себя, скрытая неснятость тоже должна стать для себя неснятостью. Выпавшая из его усмотрения непримиренность противоречий, продолжавшая существовать за пределами системы, дала о себе знать и внутри ее, как бы мстя за невнимание к себе. Действуя поначалу неявным образом, этот фактор расшатывает систему и реализуется в разрушительных для нее собственных ее следствиях.

На это следует смотреть только как на печальный недостаток системы, только как на деструктивное обстоятельство. У всех философов, как говорит Энгельс, преходящей оказывается как раз "система", и именно потому, что "системы возникают из непреходящей потребности человеческого духа: потребности преодолеть все противоречия". Властвовать над всеми противоречиями - это глубоко романтическое стремление, а создание системы, разрешающей в себе их все - это интеллектуальный отклик на такое стремление, рационально оформленное проявление этого стремления. Продолжая обсуждение гегелевского построения, Энгельс замечает, что, порешив раз навсегда со всеми противоречиями, "мы пришли бы к так называемой абсо-лютной истин, - всемирная история была бы закончена и в то же время должна была бы продолжаться, хотя ей уже ничего не оставалось бы делать. Таким образом, тут получается новое неразрешимое противоречие3160.

Кружение абсолютной идеи в самой себе, кружение в неразрешимом противоречии - к такой оценке философии Гегеля пришел Энгельс в работе "Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии". В данном отношении его философия есть лишь воспроизведение на уровне абстрактной мысли критиковавшегося им самим романтического "томления". В самом деле, гегелевский мистический субъект-объект или перекрывающая объект субъективность, абсолютный субъект как процесс, как от-чуждающий себя и возвращающийся к себе из этого отчуждения и в то же время вбирающий его обратно в себя, это - "чистое, безостановочное кружение в самом себе"161, кружащийся в самом себе акт абстракции.

Подобно романтическому самовыражению^? в художественном творчестве, самоотчуждению его в его же продукте и последующему "возвышению над собой" посредством иронического отношения к собственному творению, здесь происходит полагание и снятие отчуждения; но в обоих случаях снятие осуществляется в пределах отчужденности. "Так как Гегель приравнивает человека к самосознанию, - отмечает Маркс, - то отчужденный предмет человека, его отчужденная сущностная действительность есть не что иное, как сознание отчуждения, всего лишь мысль об отчуждении, его абстрактное и потому бессодержательное и недействительное выражение - отрицание. Поэтому и снятие отчуждения есть тоже не что иное, как абстрактное бессодержательное снятие этой бессодержательной абстракции -отрицаниеотрицания"162.Такое отрицание отрицания находится само еще в плену отчуждения.

Предмет действительный (предметная сущность человека) и действительно отчужденный отодвинут, удален от сознания, Гегель оперирует измышленным предметом, как романтики - воображаемым. Отсюда свобода манипуляций: игра мнимою предметностью с помощью "иронии" , за что мыслитель справедливо обрушивается на своих противников, и - по существу то же самое - несерьезное отношение к преодолению полагаемого в качестве противоположности, за что он сам, в свою очередь, подвергается осуждению163.

Итоги, к которым пришел Маркс в критике гегелевской философии, оказываются очень сходными в ряде существенных пунктов с теми, к которым пришел Гегель в критике им романтизма.

Гегель обнаруживает, что в ироническом отношении ко всему и вся романтик выступает исключительно как художник, т.е. как абстрактный художник: он подвергает разрушающей иронии не только нечто в самом себе ничтожное и жалкое, но и далеко не соответствующее такому подходу - прочное и субстанциональное, великое и превосходное. В таком случае не остается места серьезному отношению, "ибо здесь приписывается значительность лишь формализму Я"164. Делая иронию формой искусства и стремясь "жить как художник и художественно лепить свою жизнь", иронический субъект превращает всякое содержание в видимость, находящуюся в его власти, в собственное произведение, в продукт фантазии. Стремясь художественным образом сохранить неотчужденность своего Я, иронический субъект впадает в художественное отчуждение. Поскольку он остается на точке зрения иронии, "то все кажется ему ничтожным и тщетным, все, кроме собственной субъективности, которая вследствие этого сама становится пустой и тщеславной ". Гегель отмечает далее и другую сторону: субъект может ощущает неудовлетворенность в этом самосознании, так что начинает испытывать "жажду чего-то прочного и субстанциального"165. Он носит в себе стремление к объективности, но одновременно и не желает расстаться со своей "внутренней гармонией" и потому никак не может вырваться из своего одиночества, из уединения в себе, из своей "неудовлетворенной, абстрактной внутренней жизни". "Неудовлетворенность душевной тишиной" не получает разрядки, и "стремление к реальности" остается бесплодным.

Как Гегель находит в иронизирующем субъекте абстрактного художника, творящего в качестве истинного для себя мира отчужденный артистический мир, мир фантазии, так Маркс находит в гегелевской абсолютной идее отчужденного от своей человеческой сущности абстрактного мыслителя, для которого единственно истинным миром представляется интеллектуальный мир, мир идей. Истинное художественное бытие человека, говорит Маркс, утверждается Гегелем в философии искусства, истинное природное бытие - в философии природы, истинное человеческое бытие - в философии. Чувственное бытие — это лишь аллегория истинного, т.е. его собственного бытия как философа.

В первой своей философской статье Гегель писал: "Необходимость в философии возникает, когда единящая сила исчезла из жизни людей, когда противоречия потеряли свои живые взаимосвязи и взаимозависимости и приняли самостоятельную форму"166. Как и романтическое искусство, философия Гегеля явилась реакцией на противоречия современной ему действительности, но выход Гегель ищет (и находит для себя) не в эстетической целостности, а в рациональной конструкции: только наиболее общие понятия могут, по его мнению, охватить противоречия, и только высшие принципы познания могут стать принципами их разрешения.

Для романтика иронический субъект - мера всех вещей. Отчужденный абстрактный художник является высшей инстанцией в деле принятия или отвержения всякой предметности, "всякое содержание, которое должно обладать значимостью для Я, обладает ею лишь как положенное и признанное (этим) Я"167. Не приемля это, Гегель поступает следующим образом: он снимает кичащееся собою самомнение, этот эгоизм артистической субъективности, но снимает таким образом, что лишь трансформирует его в интеллектуальный эгоизм, говоря словами Маркса, в " эгоизм, поднятый до своей чистой абстракции, до сферы мышления..." 168, и остается тем самым в плену того же романтического, хотя и переведенного в интеллектуальную интерпретацию, принципа субъективности. Результатом "снятия" оказывается то, что теперь не художник, а "философ - сам абстрактный образ отчужденного человека - делает себя масштабом отчужденного мира "169. "Что представляет собой, - спрашивает Фейербах, - тот субъект абсолютного, который определяется Гегелем как сущность вещей и философии? Это - сам Гегель"170, А М арке отмечает, по существу, то же самое, когда говорит: "Абсолютная идея, абстрактная идея... вся эта столь странно и причудливо ведущая себя идея, заставившая гегельянцев так страшно ломать себе голову, есть не что иное, как абстракция - т.е. абстрактный мыслитель..."171.

Абсолютная идея через последовательное полагание и отрицание своих моментов приходит к самой себе. "Она, в свою очередь, опять-таки снимает самое себя, если она не хочет опять проделывать сначала весь акт абстракции и удовольствоваться тем, чтобы быть совокупностью абстракций или постигающей себя абстракцией. Но абстракция, постигающая себя как абстракцию, знает, что она есть ничто; она должна отказаться от себя, абстракции, и этим путем она приходит к такой сущности, которая является ее прямой противоположностью, к природе"172, Из этого Марксова анализа видно, сколь неумолимо тяготеет над Гегелем романтическая схема: самоотчуждение в продукте субъективного творчества, возвращение в себя посредством иронии над своим творением, неудовлетворенность субъективной замкнутостью, жажда объективной реальности. Чем недоволен Гегель в этой схеме, тем же самым должен он быть недоволен в собственном своем построении, ведь оно же лишь мысленно повторяет ее. Маркс фиксирует у него и эту неудовлетворенность: "Мистическое чувство, которое гонит философа из области абстрактного мышления в сферу созерцания, это - скука, тоска по содержа-нию" 1 -; "поскольку эта абстракция постигает самое себя и испытывает бесконечную скуку от самой себя, отказ от абст-рактного, только в мышлении движущегося мышления, суще-ствующего без глаз, без зубов, без ушей, без всего, выступает у Гегеля как решение признать в качестве сущности природу и отдаться созерцанию"174 "Само собой понятно, что абстрактный мыслитель, решившийся перейти к созерцанию, созерцает природу абстрактно"175.

Романтики тоже предавались созерцанию природы, правда, не абстрактно-логическому, а абстрактно-художе- ственному. Они проецировали на мир свою чувственность и видели в нем лишь то, что привносили в него своим видением. А что у Гегеля? Маркс: w Вся природа является для него только повторением^ в чувственной, внешней форме, логических абстракций"176. К природе как природе, как "субстанциальному", "прочному", "в себе и для себя зна-чимому" от абсолютной идеи перейти невозможно, поэтому, как и в романтизме здесь остается только пребывать в неудовлетворенности и "страстномтомлении", скуке, в тоске по содержанию.

Гегель, таким образом, преодолевал романтизм в пределах романтизма, и преодолел его лишь тем, что концептуально его оформил. Этого, конечно, недостаточно. Но и немало. Гегель уже не романтик. Он вышел за пределы романтических воззрений со значительными реликтами их, с грузом, который нес с собою, сам того не подозревая. Это его неведение влекло за собою иллюзию совершившегося будто бы уже полного отрыва от романтического материнского лона его воззрений и вселяло в него энергию противостоять, резко полемизировать, опровергать; без веры в окончательный разрыв, без уверенности в размежевании и разделенности не было бы напряженного противоборства. Но элементы романтизма, и очень сильные, исподволь действовавшие как в его сознании, так и внутри созданной им системы, - обстоятельство, о котором, как уже отмечено, он не догадывался, - не преминули сказаться в известной ог-раниченности использования немецким диалектиком (при-менительно к рассматриваемому в данном случае предмету) тех возможностей категории снятия, которые сам же он - а в этом как раз и состоит его заслуга - открыл в ней.

Гегель Г.В.Ф. Соч.: В 14 т. М., 1932. Т. 10. С. 341.

Там же. С. 351.

Там же. С. 350-351.

Там же. С. 342.

Там же. С. 360.

Там же. С. 352.

Там же. С. 360.

о

И в личной его жизни, и в учении не-снятый стоицизм дает о себе знать. Удары судьбы переносятся Гегелем с величественным спокойствием; подполье его души берет на себя тяжесть страданий и противоречий и выдерживает их в себе. Порой это состояние сознания прорывается и обнаруживает себя в его си-стеме вполне отчетливо. "Разумный человек, - говорится, например, в его "Эстетике", - должен покоряться необходимости, если он не может силой заставить ее склониться перед ним, т.е. он должен не реагировать против нее, а спокойно переносить неизбежное. Он должен отказаться от тех интересов и потребностей, которые все равно не осуществятся из-за наличия этой преграды, и переносить непреодолимое с тихим мужеством пассивности и терпения. Где борьба ни к чему не приводит, там разумным будет избегать борьбы, чтобы сохранить по крайней мере возможность отступления в последнюю твердыню, в формальную самостоятельность субъективной свободы. Тогда сила несправедливости уже не имеет больше власти над ним, в то время как, сопротивляясь ей, он сразу же испытывает всю меру своей зависимости" (Гегель Г.В.Ф. Эстетика: В 4 т. М., 1968. Т. 1. С. 220; Ср.: Там же. С. 167).

9 Гегель Г.В.Ф. Соч. М., 1959. Т. 4. С. 45.

1! Там же. С. 46.

Там же. С. 120.

Там же. М.;Л., 1935. Т. 11. С. 123.

3 Там же.

Там же. Т. 4. С. 124.

Там же. М., 1956. Т. 3. С. 228.

Там же. М.; Л., 1935. Т. 8. С. 395.

Там же. С. 395-396.

Там же. С. 392.

Фейербах Л. Избр. филос. произведения: В 2 т. М., 1955. Т. 1. С. 392.

Гегель Г.В.Ф. Соч. Т. 4. С. 14-15.

Беркоеский Н.Я. Романтизм в Германии. JI., 1973. С. 39.

Там же. С.40.

Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Критика: В 2 т. 7. М., 1983. Т. 1 С.287.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 40 С. 112.

Как ни стремишься проникнуть в свое сокровенное Я, поясняет эту ситуацию Ф.Шлегель, "все же всегда остается нечто, не дающее себя обнаружить, так как оно спрятано где-то в глубине. Внутренний мир человека является его собственным Протеем, изменяясь и не поддаваясь выражению в словах, когда его хочешь схватить. В этом сокровеннейшем средоточии жизни творческая прихоть ведет свою волшебную игру. Там находятся все начала и концы всех нитей духовного организма. Только то, что постепенно развертывается во времени и пространстве, только то, что происходит, является предметом истории" (Немецкая романтическая повесть. М., 1935. Т.1. С.76-77).

Гегель Г.В.Ф. Эстетика. T.I. С.167.

Гайм Р. Романтическая школа: Вклад в историю немецкого ума. М., 1891. С.64. Л.Тик склоняет к отказу от попыток всерьез разобраться во внутренних проблемах, — пусть они будут отданы на откуп иронии: "Противоречия, на которые мы наталкиваемся при объяснении целей нашего существования, перестанут тревожить и смущать наш ум, если мы будем относиться к ним с насмешкой и если будем опровергать одну нелепость другой нелепостью" (Там же).

Гегель Г.В.Ф. Эстетика. T.I. С.169.

Гегель Г.В.Ф. Соч. T.3. С.352-353.

Гегель Г.В.Ф. Эстетика. T.I. С.72.

Там же.

Там же. С.168.

Брандес Г. Собр. соч.: В 12 т. Киев, 1902. T.3. С.167.

Гегель Г.В.Ф. Соч. М.;Л., 1934. Т.7. С.55-56.

Гегель Г.В.Ф. Эстетика. T.I. С.302.

Киркегор был прав, когда подчеркивал, что Гегель рассмат-ривает несчастное сознание как посторонний наблюдатель, взи-рающий на эту область "издалека", а не как "ее обитатель", и иронизировал по этому поводу: "Ох, счастлив тот, кому нечего больше делать с этим вопросом, как писать о нем главу; и еще более счастлив тот, кто может написать следующую". Очень разные вещи: писать о чем-то и писать что-то. Киркегор подходит к несчастному сознанию как человек, затронутый за чувствительный нерв, "с глубоким беспокойством и с бьющимся сердцем"; для него несчастное сознание — "такое слово, что, всплыв в потоке речи лишь случайно, может почти заставить кровь застыть, нервы затрепетать... может заставить человека дрожать как грешника" (Киркегор С. Несчастнейший // Северные сборники. СПб., 1908. Кн.4. С.30-31).

Гегель Г.В.Ф. Соч. Т.4. С.205.

Там же. С.5.

Там же. С.37.

Там же. С.5.

"Романтический автор не желает превращать свое произведение в вещь среди других вещей. Законченность, дописан- ность и придала бы произведению видимость вещи. В книге Людвига Тика ("Heimonskinder") как она есть все неспокойно, все движется навстречу нам, все есть не вещь, а направление, направленность, предвосхищенная и недостигнутая цель. Если вы подумаете, что вам вручили законченное произведение, то оно только тихо подсмеется над вами, напомнит, что есть на свете романтическая ирония" (Берковский Н.Я. Указ. соч. С.93).

Там же. С.202.

Там же. С.207.

Там же. С.206.

Там же. С. 144.

Шлегель Ф. Указ. Соч. T.I. С.301.

"Не нужно земли, не йужно реализации, навсегда останемся в развоплощенном мире, будем оберегать его, сделаем из него культ. О... переходе от низших форм воплощения к высшим позволено далее не хлопотать. Отказ от реализации узаконивается, получает высшие философские санкции. Создавалось впечатление, что именно в этом отказе состояло новое торжество романтизма" (Берковский Н.Я. Указ. соч. С.148). Берковским хорошо раскрыта вся ложность этого торжества, обладавшего всеми чертами бесспорного и величайшего поражения. Что оставалось достойным положительной оценки, так это следование прежним изыскательским программам романтизма: раскрытие внутрен-него мира души, ее "подпочвы и еще подпочвы", остававшейся до тех пор неведомой.

Такова новоявленная ситуация романтизма, она достаточно определенно и не без иронии зафиксирована Л.Тиком в новелле "Жизнь поэта" (1824): "Мы можем желанием, мыслями и смелым вымыслом совершить гораздо больше, чем остальные руками или так называемым подлинным действием... Это и есть то самое, что разбило непобедимую Армаду и превратило угрозу Европы в по-смешище для мира И в те дни, друзья, я тоже был в передних, опаснейших рядах бойцов, хотя мое тело тогда сидело здесь в трактире; и потому я могу самодовольно смеяться над хвастунами, называвшими меня бездельником и считавшими, что они больше сделали, потому что действительно были там. Как будто не требуется больше искусства и в десять раз больше мужества для того, чтобы издалека посылать достаточно силы и магически, одной только могучей, непобедимой волей, поражать врага отечества?" (Немецкая романтическая повесть Т. 1. С'361-362). СравниуТика: "Творить, созидать и искать в фантазиях и мечтах то, что найти в жизни у меня не хватает умения" (Там же. С.403.)

Гегель Г.В.Ф. Соч.Т.4. СЛ9.

Насколько нелегко перевернуть это извращение, мы можем видеть из сравнения толкований Н.Я.Берковским иронии Л.Тика в романе "Вильям Ловелль" (1793-1796). В работе 1935 г. исследователь видел в этой иронии лишь субъективный произ-вол и крайний нигилизм: «Романтическая ирония есть акт, осу-ществляемый мною, Людвигом Тиком, в моих отношениях к мировой действительности. Объективная данность лишена всякой авторитетности и самодовления, она есть предмет, предоставленный благоусмотрению субъекта, безусловному его произволу... Ему предоставлены права полнейшего нигилизма... Уже в "Ловелле" солипсизм, отрицание всякой реальности, помимо индивидуального сознания, есть завершающий вывод: мир — игра теней, лишенных содержания» (Немецкая романтическая повесть. Т.1. С.454-455).

Иначе говорится о том же романе Тика в соответствующем разделе работы Берковского в 1973 г.: Тик в своем произведении признает объективизм мировой иронии, управляющей людьми, овладеть ею не может никто из людей и господствовать над нею не дано никому, напротив, она играет людьми, и более всего как раз теми, кто домогается частным образом овладеть ею и присво-ить себе: она мстит за себя и злорадствует над ними. См.: Берков- ский Н.Я. Указ. соч. С.220.

На наш взгляд, под этой реинтерпретацией иронии раннего романтизма кроется ее собственная действительная — упущенная

Гегелем из виду — способность претерпевать трансформации, переходить из субъективной иронии в объективную и смыкаться с нею.

51 Между тем Ф.Шлегель говорит об иронии как о постоянной смене самосозидания и саморазрушения (См.: Шпегель Ф. Указ. соч.Т.1. С.291). Значительная часть суждений Гегеля о романти-ческой иронии относится к тому, что Зольгер квалифицировал как псевдоиронию, — иронию ложную, мнимую, обыденную. См.: Зомгер К.В.Ф. Эрвин. М., 1978. C.3S1-282,423.

Берковский Н.Я. Указ. соч. С.156.

Гегель Г.В.Ф. Соч. Т.10. С.204.

Гегель Г.В.Ф. Эстетика. T.I. С.69.

Шлегель Ф. Указ. соч. T.I. С.296.

Берковский Н.Я. Указ. соч. С.85.

5' Даже в поздний период творчества JI.Тик (в новелле "Жизнь льется через край", 1837) предостерегаетпротиводносторонносги негативизма: "Постоянная жажда отрицания составляет прямую противоположность всего истинного, талантливого, превращаясь, наконец, в неспособность понять вообще явление во всей его полноте. Всегда говорить нет— значит ничего не говорить" (Немецкая романтическая повесть. T.I. С.298).

Берковский Н.Я. Указ. соч. С.87.

Там же. С.86.

Гегель Г.В.Ф. Соч. Т.4. С.79.

Там же. Т.10. С.205.

Там же. М.;Л., 1934. Т.2. С.129.

Там же. С.78.

Там же. С.53.

Там же. С. 124.

Гегель Г.В.Ф. Философия религии: В 2 т. М., 1975. T.I. С.306.

r7 Гегель Г.В.Ф. Соч. Т.4 С.38.

Фейербах Л. Собр. произведений: ВЗ т. М., 1967. Т.З. С.377.

Гегель Г.В.Ф. Соч. М.;Л., 1930. T.I. С.46.

Фейербах Л. Избр. филос. произведения. T.I. С.175.

ФейербахЛ. Собр. произведений: ВЗ т. М., 1967.Т.2. С.255.

Гегель Г.В.Ф. Соч. Т.10. С.286.

Гегель Г.В.Ф. Соч. Т. 1. С. 143.

Высказанность оказывается чрезмерностью, а невысказанное ть — недостатком: " Никто так не пошл, — говорится у Ф.Шле- геля в "Люцинде", — и никто так не трезв, как тот, кто болтает о любви; но тот, кто ее еще знает, не имеет мужества и веры, чтобы ее высказать" (Немецкая романтическая повесть. T.I. С.20).

Гегель Г.В.Ф. Философия религии. T.I. С.251.

Белинский В.Г. Поли. собр. соч.: В13 т. М., 1955.Т.7.С.145-146.

Немецкая романтическая повесть. T.I. С.149. 1 Гегель Г.В.Ф. Философия религии. T. J. С.267.

Тренделенбург А. Логические исследования. М., 1868.4.1, разд Ш: Диалектический метод.

Гегель Г.В.Ф. Соч.Т.4. С.279.

31 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т.2. С.39,40. я'2 См.: Гаїіи /». Гегель и его время. СПб., 1861.

iVahl J. Le malheur de ta concience dans la philosophic de Hegei. P., 1929.

m См.:ЖуссэнА. Романтизм и эволюция творчества, СПб., 1912. 85 Гайм Р. Указ. соч. С.167.

3<> Тик Л. Жизнь льется через край // Немецкая романтическая повесть. T.I. С.288.

8/ Гегель Г.В.Ф. Эстетика T.I. С.241.

88 Брандес Г. Собр. соч. 2-е изд. СПб., Б.г. Т.5. С.312.

m Гайм Р. Указ. соч. С.25.

Гегель Г.В.Ф. Работы разных лег. В 2 т. М., 1970. T.I. С.63.

Там же. С.58.

Цит. по: Берковский Н.Я. Указ. соч. С.53.

См.: Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. T.I. С.63.

Гегель Г.В.Ф. Соч. Т.4. С.5.

93 Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. М., 1971. Т.2. С.548.

Там же. T.I. С.154.

Там же. Т.2. С.551. 93 Там же. С.538.

Гегель Г.В.Ф. Соч.Т.4. С.19, 20, 21.

Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. Т.2. С.531.

Там же. С.537,538,540.

Там же. С.548.

Там же. Т.1. С.107-108.

Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М, 1956. С.77. ]05 Там же. С.76.

Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. Т.2. С.541-542.

Там же. T.I. С.90.

Там же. С.92.

Там же. С.91.

Там же. С.93. Ill

Сама эта крайность находит свое настоящее оправдание не в абстрактно-мыслительном, а в конкретно-историческом контексте, и настолько, что характерный для этой интеллектуальной ориентации внеисторизм мышления получает историческое объяснение и оправдание. Достаточно указать на период подготовки и проведения французской революции, когда, по словам Энгельса, "все было подвергнуто самой беспощадной критике; все должно было предстать перед судом разума и либо оправдать свое существование, либо отказаться от него. Мыслящий рассудок стал единственным мерилом всего существующего... отныне суеверие, несправедливость, привилегии и угнетение должны уступить место вечной истине, вечной справедливости..." (Маркс К Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т.20. С.16-17).

Немецкая романтическая повесть. T.I. С.104.

Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. Т.1. С.93-94.

Маркс К, Энгельс Ф. Соч. Т.20. С.550.

Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. T.I. С.93.

См.: Письмо Гегеля Шеллингу 16 апреля 1795 г. и ответ Шеллинга 21 июля 1795 г. // Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. Т.2. С.222-227.

См.: Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. T.I. С.89, 77,174.

1" Гегель Г.В.Ф. Соч. Т.4. С.28.

Там же. Т. 1. С.35.

"Когда все доводы исчерпаны, люди часто ссылаются на чувство. Подобных людей лучше оставить при их мнении, не вступая с ними в пререкания, ибо апелляция к собственному чувству уничтожает всякую возможность общения с ними" (Ге-гель Г.В.Ф. Философия религии. T.I. С.306).

Вовсе не стремясь обосновать кантовский дуализм мышления и чувственности, Гегель фактически делает это: их распад и обособление не придуманы, это процесс реальный, хотя у Канта он принял видимость субъективной теоретической операции и выставлен таковою. Гегель раскрывает его, пусть не систематично, именно как исторический процесс, совершающийся в каждой из обеих сторон не только субъективно (внутренним образом), но и объективно (вынужденно, под воздействием другой). Тому же, кто настаивает на монистическом единстве, следует ответить на вопросы: идет ли речь о единстве до разделенное™ или на основе разделенности? о смеси одного с другим или о синтезе противоположностей, очищенных от взаимного смешения и доведенных до разрыва? на каком уровне, далее, реализуется это единство: через интеллектуальную интуицию, как у Шеллинга, или путем систематически расчлененного концептуального синтеза, как у Гегеля? иначе: единым актом или через ряд ступеней? непосредственно или опосредствованно? или же как-то иначе?

См.: Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. Т.2. С.535.

123 Гегель Г.В.Ф. Философия религии. T.I. С.307,309,339.

Там же. С.532.

Лавров ПЛ. Избр. произведения: В 2 т. М., 1965. T.I. С.81

Шиллер Ф. Собр. соч.: В 7 т. м„ 1957. Т.6. С.258.

" Характер научных занятий в древности, по Гегелю, тем отличается от научной работы нового времени, что тогда пред-ставления возвышались до наиболее общих абстракций. "В но-вое время, напротив, индивид застает абстрактную форму подготовленной; усилие, прилагаемое к тому, чтобы постичь ее и освоить, есть скорее неопосредствованное произрастание внут-реннего и урезанное порождение всеобщего, нежели извлечение его из конкретного и из многообразия наличного бытия. Поэтому работа состоит теперь не столько в том, чтобы извлечь индивида из непосредственного чувственного способа и возвести его в мысленную субстанцию, сколько, можно сказать, в противоположном: путем снятия установившихся определенных мыслей претворить всеобщее в действительность и в дух", т.е. привести мысли в движение, сделать устойчивые их определения текучими, подвижными. См.: Гегель Г.В.Ф. Соч. Т.4. С.17-18.

Там же. С.38.

129 Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. Т.2. С.536-537.

! 30 Гегель Г.В.Ф. Соч. Т.4. С.318.

Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. Т.2. С.557.

Цит. по: Берковский Н.Я. Указ. соч. С.39.

Там же.

Ь4 "Существенно не только понимание зависимости единичного от целого, но и то, что каждый момент сам по себе, независимо от целого, является целым. Это и есть углубление в предмет" (Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. Т.2. С.544).

Ш Гегель Г-В.Ф. Соч. Т.4. С.17.

36 В качестве проблемы, например, это выступило у Маркса при анализе отношения греческого искусства и современности. Трудность, по Марксу, заключается не в том, чтобы понять, что вместе с известной формой общественного развития, навсегда отошедшей в прошлое, связанные с нею первоначальные формы греческого искусства никогда уже не могут повториться. Удивление вызывает то, что прошедшее не просто хранится в памяти, но еще и идеализируется. Трудность состоит в понимании того, почему это искусство и в последующие эпохи доставляет художе-ственное наслаждение и в известном смысле сохраняет значение идеала, "недосягаемого образца", почему оно обладает для нас "вечной прелестью". Марксова наметка пути решения: "Мужчи-на не может снова превратиться в ребенка, не впадая в ребячество. Но разве его не радует наивность ребенка и разве сам он не должен стремиться к тому, чтобы на более высокой ступени воспроизводить свою истинную сущность? Разве в детской натуре в каждую эпоху не оживает ее собственный характер в его безыскусственной правде? И почему детство человеческого общества там, где оно развилось всего прекраснее, не должно обладать для нас вечной прелестью, как никогда не повторяющаяся ступень?" СМаркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 12. С.737).

137Гегель Г.В.Ф. Соч.T.I. С.136.

іїв Немецкая романтическая повесть. T.I. С.21.

1 ам же. Т. І.С. 129.

Лавров ПЛ. Указ. соч. T.I. С.52.

Гайм Р. Указ. соч. С.217.

Гегель Г.В.Ф. Эстетика. М. 1971. Т.З. С.512.

См.: Фишер К. Гегель: Его жизнь, сочинения и учение // История новой философии. М.;Л., 1933. Т.8 (1). С.254-255.

14 Гегель Г.В.Ф. Философия религии. T.I. С.255.

145 Гегель Г.В.Ф. Работы разных лет. Т.2. С.548,547.

1461 егель Г.В.Ф. Соч. Т.4. С.38.

147 Там же. Т.7 С. 16.

З і Там же. Т. 4. С. 44.

Там же. С.31.

Гегель Г.В.Ф. Эстетика. T.I. С.117.

Там же.

Там же.

Там же. С. 116.

J Там же. С.117.

Там ЖС- ф

156Тамже. С.117-118.

WahlJ. Op. cit. P. 205.

Гегель Г.В.Ф. Соч. Т.4. С.400.

Гегель Г.В.Ф. Эстетика. T.I. С.220, 167.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т.21. С.278.

Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. С.638.

Там же,

фсюрбах- "Самоотчуждение идеи (у Гегеля) есть только своего рода притворство; она это делает, но не всерьез; она играет" (ФейербахЛ. Избр. филос. произведения. T.I. С.75). Энгельс замечает, что Гегель "недостаточно серьезно" относится к пре-одолению противоположностей. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. T.I. С.616. 158 Гегель Г.В.Ф. Эстетика. T.I. С.71.

Там же. С.72.

Hegel G.W.F. Differenz des Fichteschen und Schellingschen Systeme // Hegel G.W.F. Jenaer Schriften. В., 1972. S. 14.

Гегель Г.В.Ф. Эстетика. T.l. C.70.

Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. С.628.

Там же. С.625.

Фейербах Л. Собр. произведений. М., 1967. Т.З. С.389.

Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. С.639.

Там же.

Там же.

Там же. С.640.

Там же.

Там же. С.640-641