Первые шаги мирового духа

История, согласно Гегелю, начинается с государственности. «Народ без государственного устройства... не имеет собственно никакой истории» [III, 331]. Полити-ческая жизнь зародилась на Востоке, а именно в Китае.

«Исторические сведения», которые использует Гегель, очень ненадежны. Это относится как к хронологическому аспекту проблемы ранней китайской государственности, так и к информации о нравах, религии, го-сударственной практике. К тому же Гегель обращается с этим материалом весьма вольно. Так, он охотно воспринимает самые фантастические данные о времени возникновения китайского государства, поскольку для него важно, чтобы оно было старше государств Месопотамии и Древнего Египта, — солнце мирового духа должно непременно взойти на Востоке. Видный синолог Дж. Нидхэм по поводу концепции Гегеля сделал верное замечание: «Его глава о Китае в «Философии истории», к сожалению, почти полностью состоит из ошибок и непонимания» [цит. по: 86, 183]. Это замечание следует отнести ко всему учению Гегеля о восточном мире, более того, оно в значительной мере справедливо и в отношении историографического содержания «Философии истории» вообще.

Историко-географическая тематика раздела «Восточный мир» широка. Она охватывает древние и отно-сительно современные культуры и народы Передней Азии, Месопотамии, Индии, Дальнего Востока и др. Но Гегеля интересуют прежде всего «три формы» восточного мира, представленные Китаем, Индией и Персией, причем Персидская держава стоит особняком, поскольку в ней означился кризис восточного духа и проявились симптомы следующего этапа развития мировой истории.

Народы Китая и Индии, по Гегелю, не являются историческими— мировой дух здесь проснулся, но еще не пришел в движение. Дух осуществил себя в виде государства, но само по себе политическое существование есть внутреннее состояние, возможность исторического бытия.

При осмыслении начальных шагов мирового духа Гегель, очевидно, приходит к мнению, что активным межнациональным отношениям предшествует этап вы-зревания внутренних предпосылок, создания возможностей, реализующихся во внешних связях. Формально это вполне соответствует духу и букве гегелевской логики и может квалифицироваться как накопление скрытых внутренних изменений, готовящих переход к новому качеству. Фактически же здесь налицо отклонение от духа гегелевского метода, требующего рассматривать внутреннее и внешнее в единстве. Ведь внутренние (социально-экономические) предпосылки интернационализации исторической практики формируются в неразрывной связи с развитием торгово-экономических и политических связей между народами. Сколь бы медленным ни был темп социального развития на Востоке, эти процессы ему были присущи, как присущи и другим древним народам. Мировой дух «просыпается» почти одновременно, в одну и ту же историческую эпоху в не-скольких регионах, так что заманчивый образ встающего на Востоке солнца мировой истории несостоятелен.

Что касается человеческой активности, то она чрезвычайно низка, что объясняется Гегелем неразвитостью самосознания. Характерная черта восточного мира, его принцип в том и состоит, что индивиды не обрели субъективной свободы и поэтому представляют собой лишь элементы социальной субстанции. Эта последняя — не абстракция, она воплощена в главе государства, который для подданных не только царь, но и бог. Государство как осуществленное нравственное начало не поддерживается нравственностью «снизу», так как в силу незрелости субъективного духа индивидуальная воля воспринимает социальные нормы лишь как внешнюю силу.

Гегелевская характеристика «восточного общества» не имеет ни реального прототипа, ни исторического основания. Это умозрительная модель, использующая очень субъективно и фрагментарно эмпирический материал и отвечающая запросам гегелевской схемы мировой истории. Китай выступает как первый исторический, пример описанного Гегелем общества. Во главе государства стоит император, опирающийся на бюрократи-ческую иерархию. В отсутствие субъективности общая воля оказывается единой волей правителя, повиновение которой не нуждается в рефлексии. В результате государство представляет собой одну огромную семью. Она подкрепляется и дублируется семейной патриархальщиной, поддержание которой возведено в ранг государственного принципа.

Суждения Гегеля о нравах и образе жизни в Китае в большинстве своем никакого отношения к китаеведению не имеют. Очень часто посылкой для гегелевских выводов является утверждение, что лишенный субъективности китаец не обладает честью, совестью, чувством достоинства и т. д. Поэтому китайцы пользуются славой обманщиков, а физическое наказание, которому их подвергают, служит лишь средством дрессировки их поведения. Вместе с тем Гегель заявляет, что китайцы чувствительны к оскорблениям [см. VIII, 123], не замечая, что он сам себе противоречит, поскольку такая чувствительность как раз свидетельствует о наличии чести и чувства достоинства.

Говоря о китайской культуре, Гегель выделяет три важнейших собраниях древних текстов: «Шу-цзин»

(«Книга истории»), «И-цзин» («Книга перемен») и «Ши- цзин» (собрание древних песен), а также возникновение философского знания. Последнее обстоятельство очень существенно, ибо наличие философии обычно позволяет говорить о достаточно высоком уровне самосознания. Однако Гегель имеет в виду философский жанр, а не философскую рефлексию как таковую. Конфуций, современник Фалеса,— проповедник практической мудрости, у него нет спекулятивной философии, а есть «лишь ходячая мораль в хороших, дельных поучениях, которые мы находим всюду у всех народов и к тому же еще лучше выраженными» [IX, 111].

По Гегелю, ни политическая, ни духовная жизнь на Востоке не содержит признаков пробуждения субъективности и свободы индивида. Личности еще нет, она растворена в массе, а масса фактически не дифференцирована— еще одно свидетельство статичности китайского общества. Вопреки уже тогда известным фактам Гегель утверждает, что «в Китае нет родовой аристократии, никакого феодального сословия, а также зависимости от богатства» [12, 290]. Затем он делает еще один серьезный вывод: «О конституции и говорить не приходится, только о государственной бюрократии... Господст-вует же в Китае равенство. Китай — это страна абсолютного равенства» [там же, 299].

Таким образом, Китай оказался страной, где существует чуть ли не социальная однородность, нарушаемая лишь наличием бюрократии, без которой централизованное государство не может обойтись, а также абсолютное равенство индивидов, которые не способны ни осознать, ни реализовать свою индивидуальность. Народ «считает себя созданным лишь для того, чтобы влачить колесницу мощи императорского величия» [VIII, 131]. Не созревшая для свободы страна, по мнению Гегеля, может управляться лишь деспотически, и в такой стране свободен лишь один деспот. Но его свобода неподлинная, поскольку опирается на несвободу других. Она не знает требований разума и подвержена капризу и произволу.

Индия — тоже застывшая в своем едва наметившемся историческом пробуждении страна. Однако по сравнению с Китаем здесь есть определенный прогресс, выражающийся в наличии кастового деления. Хотя касты фиксированы и переход из одной касты в другую запрещен, хотя это не выбираемые свободно сословия труда, все же это определенная социальная дифференциация.

Гегель высоко ценит историческое сознание, даже примитивное. Оно играет не только воспитательную, но и цементирующую общество и даже формообразующую роль. Существенно и то, что история в функции социальной памяти объективирует коллективный опыт и делает его предметом мышления: «...история дает народу его изображение в таком состоянии, которое благодаря этому становится для него объективным» [VIII, 154]. Отсутствие же истории, которая начинается с простейшей фиксации событий, с летописания, обедняет социальную практику, не дает возможности осуществиться исторической деятельности, или эмпирическому способу выражения всеобщего.

Эти во многом верные мысли Гегель попытался использовать для подкрепления догматического положения, будто на Востоке дух дремлет и никак не может начать движения к свободе. Выражается-де это и в том, что Индия, «столь богатая произведениями духа, и притом в высшей степени глубокими, вовсе не имеет истории» [VIII, 59]. Однако единственный формальный довод Гегеля — отсутствие хронографической практики— несостоятелен. Древних индийских хроник не сохранилось (в истории, к сожалению, это скорее правило, чем исключение), однако об их существовании имеются надежные свидетельства. Так, китайский автор Сюань Цзан, посетивший Индию в VII в., писал, что в каждой индийской области были должностные лица, фиксировавшие текущие события; кашмирец Калхана (XII в.) также сообщает о древних царских хрониках, послуживших источником его исторического сочинения [см. 22, 8]. Парадокс в том, что Китай, славящийся историческими хрониками, по Гегелю, еще более инертен, чем Индия.

В характеристике Индии у Гегеля много других несуразностей и противоречий. Прав он, несомненно, в одном: в своем социальном развитии Индия отстала и оказалась в колониальной зависимости у англичан. Правда, для Гегеля это неизбежное следствие превосходства европейского духа над восточным, но общую колонизаторскую тенденцию он уловил точно: «...быть подчиненными европейцам — неизбежная судьба азиатских государств, когда-нибудь эта участь постигнет и Китай» f 11, 174]. В Индии, как и в Китае, не развилась субъективность, и люди остаются несвободными. Этому способствуют и индийские религии, воспитывающие презрительное отношение человека к себе и жизни.

Вместе с тем Гегель считает, что в индийской культуре больше потенций, чем в китайской. Очевидно, определенное историческое превосходство Индии, заданное самой философско-исторической концепцией, требо-валось чем-то подкрепить. Возможно, сказалось и то, что некоторые стороны индийской культуры Гегель знал несколько лучше, чем китайскую культуру. Он внимательно следил за успехами индологии, знакомился с публикациями переводов из «Ригведы» и «Махабхара- ты» (на работу В. Гумбольдта о «Бхагавадгите» даже откликнулся в 1827 г. рецензией, которая оказалась очень непрофессиональной), интересовался законами Ману, творчеством Калидасы и т. д.

Достоинства индийской культуры проявились, по мне-нию Гегеля, в том, что она включает в себя такой важный элемент, как санскрит, давший начало индоевропейским языкам и осуществивший тем самым реальное всемирно-историческое отношение. Гегель также отметил чувства и фантазию, выгодно отличающие индийскую культуру от суховатой и прозаичной культуры Китая. Важным симптомом пробуждения индийского духа было появление буддизма с присущим ему восхождением от восприятия мира к состоянию интеллектуальной отрешенности, к ничто. Гегель считает, что ничто есть отрицательная форма возвышения духа до бесконечности, это принцип всех вещей, их начало и то, во что они разрешаются. Не случайно понятие ничто (ориенталистские корни которого Гегель сам признает) играет большую роль в «Науке логики» в качестве партнера-антитезиса понятия чистого бытия, исходного пункта гегелевского восхождения от абстрактного к конкретному.

Первым действительно всемирно-историческим народом являются персы. Утверждая, что «с персидского государства начинается настоящая связь с мировой историей» [12, 414], Гегель имеет в виду не только активную внешнюю военно-политическую и торгово-экономическую деятельность и не только интернациональную масштабность Персидской империи в период ее наибольшего могущества, но и такие сугубо исторические характеристики, как возникновение и гибель. Эта завершенность делает Персию живым, функционально мировым государством, в отличие от пребывающих в спячке Китая и Индии.

Следует отметить, что при характеристике Персии Гегель отходит от дешевых стандартов европейской образованности (которые живы и по сей день), традиционно противопоставляющих античный мир с его классической культурой, благородными героями, блистательными завоеваниями Александра Македонского (а затем римлян) азиатскому варварству; воинственности арабосемитских народов и персов, у которых храбрость — лишь проявление природного темперамента, а завоевания — стремление к грабежу; религии вавилонян, сирийцев, фригийцев как идолопоклонству и выражению дикости и т. д. Гегель, напротив, обращает внимание на историческую миссию и величие персидского духа (правда, он связывается с «кавказской расой» и трактуется широко— как дух региональный). Порой Гегель расстается со спекулятивными доводами, призванными поддержать его историческую схему, и обращает внимание на реальные факторы общественных процессов. Так, отрешившись от традиционного представления об истории Передней Азии как непрерывной череде войн и грабежей, сибаритстве и разложении правителей, Гегель указывает на совершенно иные виды деятельности, обнаруживающие новый принцип: «Прекращаются бездеятель

ность и проявления одной лишь дикой храбрости: вместо них развиваются промышленная деятельность и хладнокровное мужество, проявляя которое смелые мореплаватели благоразумно заботятся и о средствах» [VIII, 179—180].

Гегель имеет в виду развитие мореплавания и торговли, промышленности и культуры. Развитие широкой экономической деятельности заставляет людей пересмотреть смысл привычных понятий: теперь рассудок является храбростью, а искусство предпочтительней естественной отваги. Особое значение в жизни общества получает производительный труд, который меняет образ жизни людей, их самопонимание и благодаря которому начинается освобождение человека от страха перед природой и зависимости от нее. «В принципе промыш-ленности... заключается нечто противоположное тому, что получается от природы, — говорит Гегель, — ведь предметы, существующие в природе, подвергаются обработке для употребления... В промышленности человек является целью для самого себя, и он относится к природе как к чему-то такому, что подчинено ему и на что он налагает отпечаток своей деятельности» [VIII, 180].

Гегель обратил внимание на важнейшие сферы социальной практики, которые прежде оставались в тени, и начал понимать, что именно здесь решаются вопросы человеческого благополучия, развития и освобождения. Главное значение имеет не щедрость природы, а воля и труд, здесь «все зависит от деятельности человека». Таким образом, анализ места Востока в мировой истории завершается у Гегеля указанием на очень существенные факторы общественной жизни.

Остается сожалеть, что Гегель проигнорировал значение «промышленной деятельности» при рассмотрении других районов Азии. Но как бы то ни было, большая общественно-историческая зрелость Персии была им теоретически обоснована. Элементы персидского духа динамичны и разнообразны. «Его основным принципом является субстанциальность духовного и природного; и то и другое находятся в единстве... В Персии начинается освобождение человека от природы» [12, 414—415]. Активность духа осуществляется в рамках зороастризма, где в образных формах осознается единство противопо-ложностей добра и зла, света и тьмы как универсальный принцип бытия.

Особенность персидского духа во многом определяется тем, что он вобрал в себя принципы многих исторически предшествующих и покоренных государств: Ас-сирии, Вавилона, стран Передней Азии. Господствуя над другими народами, Персия поддерживала своеобразный духовный плюрализм, являясь хранительницей наследия Востока и одновременно становясь носительницей внутренних противоречий, развитие которых готовило новую историческую стадию.