1. Географическая основа и периодизация всемирной истории

Конкретному рассмотрению всемирной истории у Гегеля предшествует раздел «Географическая основа всемирной истории», к которому примыкает небольшой по объему фрагмент «Деление истории».

Принципиально отвергаемые Гегелем аргументы географического детерминизма, как это ни парадоксально, довольно активно используются им для обоснования привилегированной системы исторических координат движения мирового духа. Гегель считает, что нельзя преуменьшать, но нельзя и преувеличивать значения природных условий: «...мягкий ионийский климат конечно очень способствовал изяществу поэм Гомера, но один климат не может порождать Гомеров... под властью турок не появлялось никаких певцов» [VIII, 78]. В этом

высказывании есть здравый смысл, касающийся значения социально-политических условий культурного раз-вития (хотя в деталях с Гегелем можно поспорить: иноземный гнет может порождать певцов, вдохновляющих, освободительное движение).

Развивая свою мысль, Гегель объясняет, почему только Европа оказалась подходящим регионом для освобождения духа: «В жарком и холодном поясах для человека невозможны свободные движения, жар и холод являются здесь слишком могущественными силами, чтобы дозволить духу создать мир для себя... Поэтому истинной ареной для всемирной истории и оказывается умеренный пояс, а именно его северная часть...» [там же]. Это суждение, видимо, не очень убедительно и для самого Гегеля, который сразу сталкивается с необходимостью объяснить историческую отсталость Америки и Австралии, где, бесспорно, имеются обширные области, благоприятные для социальнокультурной деятельности.

Одни природно-географические факторы сами по себе явно не работают, ссылка на географическую молодость и «незрелость» указанных континентов мало что объясняет, поэтому Гегель обращается к данным этно- антропологического порядка, которые удобны тем, что их можно использовать без объяснения или вместо объяснения. Так, естественными чертами коренных американцев у Гегеля оказались «кротость и вялость, смирение и раболепная покорность» [там же], ставшие препятствием для высоких форм духовности. Даже наиболее развитые американские культуры на территориях Мексики и Перу были, по мнению Гегеля, слишком «на-туральными», чтобы выдержать встречу с развитым ду-

хом в лице европейской цивилизации. Трудно сказать, чего здесь у Гегеля больше — ханжества или неинформированное^ о характере и последствиях колонизации Нового Света, в частности о трагической судьбе важнейших очагов цивилизации доколумбовой Америки.

Особенно невежественны и позорны гегелевские характеристики Африки и африканцев. Это «детская страна», которая еще не встала на путь исторического развития. Негр — «естественный человек», представляющий низкую стадию развития духа. Он неспособен созерцать объективное (бога) и воспринимать всеобщее (закон). Помимо историографических искажений у Гегеля встречаются и откровенные небылицы. Так, полигамию он объясняет желанием иметь много детей для продажи их в рабство, африканскую первобытную магию — незнанием истинного бога, вследствие чего обожествляется другой человек (колдун), и т. д. Гегель считает благотворным распространение не только христианства, но и ислама, и не склонен винить европейские страны за колонизацию, работорговлю, гибель местных культур.

Рассматриваемый раздел непрост для оценки. Моральное лицо Гегеля здесь далеко не выигрышно. Однако было бы грубой ошибкой видеть в Гегеле предтечу расизма (эта ошибка делалась — часто умышленно — в XX столетии) или идеолога колониализма. Гегель — передовой и глубокий мыслитель, лояльный принципу научности и искренне преданный идее прогресса. В силу этого противоречия и недостатки его философии требуют внимательного, очень конкретного подхода и объективной оценки.

То, что «этнологизация» исторического объяснения не оправдывает ожиданий, скорее всего, Гегелю было •очевидно. Но дело в том, что обращение к этнографическому материалу было вынужденной попыткой компенсировать неудачу «географизма». Далее, очень существенно, что Гегель испытывал недостаток историко- культурной информации, чем объясняются многие искажения в отношении нравов и склада характера африканцев и американских индейцев. Вместе с тем многие пороки интерпретации Гегелем причин серьезного от- ставання от Европы большинства других регионов обусловлены догматизмом его системы.

Кроме того, возможные моральные обвинения в адрес Гегеля непременно должны быть скорректированы с учетом ряда очень серьезных и мало известных моментов его социальной философии, которые должны помочь увидеть в некоторых компонентах гегелевской философии не одиозные (с нашей сегодняшней точки зрения) черты, а вполне объяснимые противоречия и непоследовательность конкретного мыслителя конкретной исторической эпохи.

Гегель наверняка разделял ряд европейских предрассудков в отношении неевропейских народов, но не культивировал колониального высокомерия и чувства расово-национальной неприязни к ним.

Отношение Гегеля к рабству очень конкретно, исторично и прогрессивно, хотя и не радикально. Он считает, что по сравнению с первобытным состоянием появление рабовладения было прогрессивным моментом перехода к более высокой общественной форме. Что касается рабства «по понятию», то оно Гегелем осуждается как противоречащее природе человека: «Рабство в- себе и для себя есть несправедливость, потому что сущность человека есть свобода...» [VIII, 94]. Но до свободы нужно дозреть, поэтому Гегель за постепенную отмену рабства, а не за «внезапное» его уничтожение.

Особенно важно отметить, что различия и контраст в социально-культурном уровне развитых и неразвитых народов не предполагают у Гегеля принципиального неравенства рас и неравноправия народов. Расовые*

¦различия — природного свойства, и независимо от того, каковы корни расовой дивергенции человечества, она не может служить основанием для защиты политикоправового неравенства народов и неравноправия людей вообще. В «Философии духа» суждение Гегеля на сей счет категорично, ярко и звучит по-современному: «Что касается расового различия людей, то... нас вовсе не интересует чисто исторический вопрос о том, произошли ли все человеческие расы от одной пары прародителей или от многих. Этому вопросу придавали известную важность потому, что думали, что при помощи этого предположения происхождения рас от нескольких пар можно объяснить духовное превосходство одной человеческой расы над другой, и даже надеялись доказать, что по своим духовным способностям люди в такой мере различаются от природы, что над некоторыми из них позволительно господствовать, как над животными.

В «Философии истории» такого публицистического пафоса уже нет, однако ее концептуальное содержание и то, что в 1830 г., в завершающий период работы над своим лекционным курсом, Гегель переиздает «Энциклопедию философских наук», говорят о том, что «Философия истории» и «Философия духа» теоретически и идейно конгениальны.

Климатологические и этнологические доводы не смогли придать убедительность схеме мировой истории Гегеля, поэтому он прибегает к спекулятивной аргументации, искусственно подводя географические явления под категории своей философии. Так, сочетание низменности и плоскогорья (плато) в Африке представляется ему нединамичной формой взаимодействия противоположных факторов; в Азии противоречие между горами и долинами проявляется слишком резко; и лишь в Европе возвышенности и равнины находятся в гармонии, являя пример взаимного проникновения и примирения противоположностей, что и делает сначала Южную, а затем так называемую Северную (на самом деле —

Центральную и отчасти Западную) Европу ареной развертывания важнейших этапов всей мировой истории.

Заслугой Гегеля является осознание качественного своеобразия и целостности социально-культурной жизни в каждую историческую эпоху. Дух времени не минует ни одну нацию. Отказав многим народам в праве на историческое лидерство (т. е. в праве быть всемирно-историческим народом), Гегель не считал, что им закрыт путь к развитию — они просто будут повторять этапы уже пройденного другими народами пути. В результате границы актуальной мировой истории впоследствии расширяются, но это будет экспансия «германского мира», т. е. европейской цивилизации, которая не сконцентрируется лишь в Пруссии, Германии или протестантской Европе.

Суждения Гегеля о США, тогда самой молодой и передовой стране буржуазного мира, ценны как важная детализация гегелевской концепции в целом, а также как пример удачного исторического прогноза. Преуспевание Северной Америки Гегель связывал с действительными причинами: «ростом промышленности и возрастанием народонаселения... и гражданским порядком и прочной свободой» [VIII, 80]. Политический фактор для Гегеля не менее важен, чем экономический (включающий в себя индустриальное развитие и демографическую ситуацию). Американская демократия импонирует ему не формальным республиканизмом, а тем, что она обеспечивает гражданскую свободу. Полный контраст этому представляет Южная Америка, где существуют республики, но они опираются лишь на военную силу, вследствие чего «вся их история есть непрерывный ряд переворотов» [там же].

Сопоставляя два субконтинента, Гегель не преминул обратить внимание на то, что на юге доминирует католическая церковь, культивирующая лишь покорность, в то время как на севере преобладает протестан-тизм, воспитывающий взаимное доверие между людьми, предприимчивость и инициативу. Такая идеализация протестантизма не столь уж наивна и безосновательна, учитывая, что реформированное христианство было связано с более высоким типом производства и общественных отношений. К этому следует добавить еще одно верное наблюдение Гегеля: Южная (т. е. Латинская) Америка была завоевана, а Северная — в основном колонизована выходцами из Европы. Гегель ясно видит преимущества хозяйственного освоения территории посредством производительного труда в интересах собственного потребления перед обиранием коло-ний в пользу метрополии.

Наиболее существенная особенность Северной Америки, выгодно отличающая ее даже от Европы,— это республиканская конституция. Гегель справедливо обратил внимание на значение важнейшего правового документа XVIII в.— первую в истории буржуазную конституцию и на главные последствия закрепленного ею социально-политического порядка: выборность главы государства— президента, «который для предотвращения могущих у него возникнуть честолюбивых монархических стремлений избирается только на четыре года» [VIII, 81]; охрану собственности и низкие налоги; правовой порядок. Гегель отмечает и теневые стороны американской жизни: законность чересчур формальна, она не подкрепляется честностью, американские купцы пользуются дурной славой прикрывающихся правом обманщиков. В целом же Гегель идеализирует США и достаточно смело говорит об их возможной мировой роли: «...Америка есть страна будущего, в которой впоследствии, может быть в борьбе между Северной и Южной Америкой, обнаружится всемирно-историческое значение» [там же, 83]. И тем не менее, по Гегелю, Америка — это выражение «чужой жизненности» (т. е. европейского духа), и, поскольку это страна будущего, предметом философии истории она быть не может.

В гегелевское рассмотрение связи и взаимоотношений Старого и Нового Света вновь вклинивается географический фактор, обесценивающий содержательные моменты и догадки. По мнению Гегеля, США развиваются пока медленно. Если бы здесь население было более сконцентрировано, окрепло бы государство, что ускорило бы прогресс культуры, нравственности, свободы. Однако наличие свободных земель на Западе создает отток населения и замедляет социальное развитие. В Старом Свете ситуация иная: «...в Европе, несмотря на всякие эмиграции, нет такого естественного отлива населения: если бы еще существовали германские леса* то, конечно, не произошла бы французская революция» [VIII, 82]. Здесь Гегель не только фактологически не-корректен, но и изменяет своему историзму. Согласно предложенной им аналогии, наличие «свободных» земель должно было предотвратить социальный кризис в Америке, между тем как оно его как раз обострило. Самовольный захват земель на американском западе (скваттерство), чему противилась Англия, создал свободное фермерство, стремящееся легализовать свои приобретения и сыгравшее активную роль в Американской революции (к тому же здесь один из ранних истоков американского пути развития капитализма в сельском хозяйстве). Таким образом, гипертрофирование природных факторов искажает картину социального развития.

«Географическая тема» в «Философии истории» обнажает европоцентристскую установку Гегеля. В самой общей форме европоцентризм (по причинам методологического и идеологического порядка) связан с прокламированием исключительной роли Европы (ее части, некоторых ее народов: романских, германских, англосаксов и пр.) в развитии цивилизации, с возможными от-сюда выводами о правомерности притязаний Запада на политическое и культурное лидерство в мире.

Европоцентризм Гегеля внешне выражается в особой приверженности к европейскому региону и его культуре. Однако античный мир действительно внес огромный вклад в мировую культуру, а Западная Европа — родина капитализма — в Новое время в социально-экономическом и культурном развитии значительно опережала другие регионы. Поэтому предпочтение, отдаваемое Гегелем (после эпохи Востока) античному и германскому миру, вполне объяснимо и само по себе не может квалифицироваться как европоцентризм, хотя его историческая концепция действительно недооценила зна-чения целого ряда неевропейских культур и пустила в обращение искаженную этнографическую информацию. Подлинный европоцентризм Гегеля выражается в тен-денциозном зауживании географических границ всемирной истории, исключающем из нее многие народы, и в абсолютизации европейского духа, который должен ин-тернационализироваться и стать доминирующей силой в мировом масштабе.

Правда, позиция Гегеля не столь идеологична, сколь академична. Принцип европейского духа — разум, достигший самопознания и способный снять чуждость себе внешнего мира. Один способ снятия — теоретическое его постижение, познание. Второй — практическое освоение и господство: «Совершенно так же, как и в теоретической области, европейский дух стремится и в сфере практической установить единство между собой и внеш-ним миром. Внешний мир он подчиняет своим целям с такой энергией, которая обеспечила ему господство над этим миром» [III, 75]. При всей абстрактности этого принципа он недвусмысленно предполагает правомерность абсолютистских притязаний европейского духа и той политики, которую реально можно подвести под это понятие.

Природно-географическая основа человеческой культуры привлекала внимание Гегеля и в более ранние периоды его творчества. В «Философии духа» встречается сжатая характеристика природных особенностей основных частей света и их расово-этнических последствий. Уже здесь Гегель высказывает мысль о том, что решающим фактором, определяющим культурное лицо и исторические судьбы народов, является социально-исторический, а не антропологический, фактор. Это позволило ему выделить основание деления всемирной истории и в общей форме наметить основные исторические эпохи, которые будут уточнены и зафиксированы в «Филосо-фии истории».

В качестве критерия общественной зрелости Гегель взял развитие самосознания и связанной с ним свободы, а существенные различия народов связал со сте-пенью этой зрелости. «Негров следует рассматривать как младенческую нацию»,— писал он [III, 72], и эта оценка справедлива в той мере, в какой речь идет об историческом детстве, а не о пресловутом отсутствии у африканцев чувства личности или безразличии к рабству. Монголы поднялись над детской непосредственностью негров, но не вышли за границы «природной души», поэтому, как считает Гегель, их чрезвычайно активный темперамент не созидателен, он «ничего не создает, не приводит ни к какому прогрессу во всемирной истории» [там же, 73]. Прогресс осуществляется благодаря так называемой кавказской расе: «Только в кавказской расе дух приходит к абсолютному единству с самим собой,— только здесь дух вступает в полную противоположность с условиями природного существования, постигает себя в своей абсолютной самостоятельности... достигает самоопределения, саморазвития и тем самым осуществляет всемирную историю» [там же].

Гегелевские понятия монгольской и кавказской рас очень своеобразны. Первая включает в себя тибетцев, даже индийцев. Вторая делится на европейцев-христи- ан и магометан, охватывая «жителей Передней Азии», включая... арабские народы. Однако за этим произвольным словоупотреблением скрывается мысль о том, что ислам, преодолев ограниченный принцип иудаизма, расширяет его до всеобщности, заменяя непосредственно и чувственно воспринимаемого бога понятием бесконечной мощи, возвышающейся над миром. «Магометанство есть поэтому в собственном смысле этого слова религия возвышенного» [там же, 74]. Его ограниченность — полное растворение личности в абсолюте, пренебрежение ее ценностью. Этот недостаток, разумеется, преодолевается христианством с его принципом триединства, или европейским духом.

В «Философии истории» направление и ход всемирно-исторического процесса определены уже четко. Солнце самосознания восходит на Востоке и достигает Запада, где распространяет «более возвышенное сияние». Внутренним содержанием этого процесса является «дис- циплинирование естественной воли и возвышение ее до всеобщности и до субъективной свободы» [VIII, 98]. Соответственно ступеням развития свободы Гегель выделяет и исторические этапы. Восток знает, что свободен один, греческий и римский мир — что свободны некоторые, германский мир знает, что свободны все. Соответственно различаются и формы государственности, которые связаны со степенью зрелости общества. Восток— это прежде всего патриархальная система в национальном масштабе, возглавляемая одним правителем, деспотом, который выступает как воплощенный бог. Поэтому политическое лицо Востока — теократия. У китайцев и монголов это теократический абсолютизм, в Индии — теократическая аристократия, в Персии — теократическая монархия. Античному миру соответствуют демократия и аристократия, германскому — монархия.

У гегелевской периодизации были предшественники. Например, у швейцарского историка XVIII в. И. Изели- на было схожее деление с тем отличием, что последний этап — цивилизация, носителем которой были европей- тжие народы,— отделен от греко-римской античности тысячелетним темным средневековьем, когда нравственный и. культурный прогресс человеческого рода приостановился. Такое допущение для Гегеля неприемлемо. Мировой дух мог обойти вниманием многие народы, его движение могло замедляться, но история никаких остановок не знает, и средневековье — такое же нормальное историческое явление, как и другие исторические периоды, каждый из которых имеет свою специфику.

Этапы развития духа Гегель сравнивает с периодами возрастного развития человека. Восток — это детство человечества, когда индивид не осознавал субъективной свободы и целиком поглощался субстанциальным целым. Греческий мир — период юности, формирующейся индивидуальности и развивающегося самосознания. Римский мир — период возмужания духа, формирования индивида как субъекта права и полного его подчинения государству как совершенной нравственности.

В терминах возраста германский мир характеризуется в первых изданиях «Философии истории» как старческий возраст (Greisenalter) [см. 11, 134]. Естественный старческий возраст — симптом слабости, дряхлости. Применительно же к духу все обстоит наоборот: старость духа — это подлинная зрелость и расцвет сил, дух возвращается к себе, снимая все формы отчуждения. В поздних изданиях эта характеристика меняется, упор делается на то, что полное самопознание выводит дух из временных рамок, длительности в вечность,— дух не может стареть. Теперь он творит с полным знанием того, что творит в реальном мире.

Пожалуй, для адекватного представления исторического развития лучше всего подходят введенные Гегелем специально для характеристики духа категории изменения (Veranderung) и омоложения (Verjungung), посредством которых демонстрируется главная черта истории— постоянное диалектическое отрицание и обновление, обогащение каждого нового этапа достижениями предыдущих. В истории смерть всегда означает новую жизнь. Символ исторической диалектики не случайно возник там, где началась мировая история,— на Востоке. Вновь возрождающаяся из пепла птица Феникс означает вечное обновление и развитие духа, что на прозаическом языке означает преемственность между исто-рическими этапами.