Издания

Лекции Гегеля по философии истории были опубли-.

жтаны посмертно в 1837 г. в составе первого собрания .сочинений философа, выпущенного его учениками (так называемое издание друзей вышло в 18 томах в Берлине в 1832—1845 гг.).

Ганс сыграл большую и до сих пор недооцениваемую роль в становлении левого гегельянства. К сожалению, наши исследователи не уделяют ему внимания, а в тех «случаях, когда его имя упоминается, оно нередко ас-социируется с «центром» в гегелевской школе или даже со старогегельянством. Между тем это единственный ученик и соратник Гегеля, который попытался через призму его философско-исторических идей оценить революционные события 1830 г. во Франции, начал осознавать всемирно-историческую роль пролетариата, был близок к социалистическим идеям. Ранняя смерть оставляет лишь гадать, какой могла бы быть биография этой незаурядной личности в очень важный период духовного и политического развития Германии. Однако и то, что Гансом было сделано, заслуживает специального исследования. Мы ограничимся лишь минимальной информацией о человеке, трудами которого началась долгая история реконструкции гегелевских текстов по философии истории и философии права.

Ганс относился к числу тех представителей германской интеллигенции, «чистая вера в бога» которых, по словам Ф. Меринга, не оставила им места в синагоге. Относительный либерализм и терпимость к рационализму тогдашнего лютеранства в условиях определенного внешнего (правительственного) давления объясняют довольно широкий переход в христианство интеллектуа- лов-евреев.

Мозес Мендельсон. Попытка не удалась, о чем свидетельствует принятие одним из лидеров указанной группы, Гансом, христианства (осудивший своего товарища по кружку Генрих Гейне вскоре сам последовал его примеру). Видимо, прав Меринг в том, что «отречение от еврейства при тогдашних обстоятельствах было актом .не только религиозной, но и главным образом общест-венной эмансипации» [55, 31]. Сказанное относится

только к передовой интеллигенции, а отнюдь не к пред-ставителям торговых кругов, христианизация которых вмела чисто деляческую подоплеку (способ обхода ограничений на деловую деятельность). Так был приобретен «вхюдной билет» в европейскую культуру. Ганс получил доступ к преподавательской деятельности, был одним из передовых и популярных берлинских профессоров. Он стал одним из активных сторонников гегелевской философии, относился к ней далеко не догматически и, как уже говорилось, сыграл большую роль в публикации гегелевского наследия.

Необходимо отметить еще одну историческую заслугу Ганса: он оказал благотворное влияние на Карла

Маркса, начавшего в октябре 1836 г. изучать в Берлинском университете юриспруденцию. Большинство профессоров оставили молодого Маркса равнодушным. Исключением был Ганс, у которого Маркс прослушал курсы уголовного и прусского государственного права {кстати, и Ганс засвидетельствовал «исключительное прилежание» своего студента, что говорит о многом, ибо отношение Маркса к другим дисциплинам не давало оснований говорить о каком-либо «прилежании»). Главное же состоит в том, что трактовка Гансом социально-правовых проблем оказалась непосредственной причиной пробуждения интереса Маркса к философии Гегеля.

Любопытно, что Ганс оказал косвенно влияние и на духовное развитие молодого Энгельса, который, живя в Бремене, жадно воспринимал политические и культур-ные новости из Берлина и которому, несомненно, импо-нировала общественная и теоретическая деятельность Ганса.

ме, написанном в мае—июне, он спрашивает: «Бьищ

ли вы на похоронах Ганса? Почему ничего не пишете- об этом?» [1, 300] ; в июльском письме: «То, что вы

шли за гробом Ганса, не будет забыто» [там же, 314].

Интерес к Гансу — это интерес к авторитетному гегельянцу и издателю гегелевских работ, и он был не случаен. Тем же адресатам Энгельс сообщает: «Я как раз на пороге того, чтобы стать гегельянцем» [там же, 330]. Далее из письма видно, что Энгельс весьма придирчиво ознакомился с книгой Д. Ф. Штрауса «Жизнь Иисуса» (1835—1836), которая ознаменовала раскол гегелевской школы. Высказав в адрес Штрауса резкие замечания, Энгельс все же полагает, что тот довольно* «правдоподобно» осветил Гегеля. Вместе с тем становится ясно, что у Энгельса есть и более надежный источник знакомства с гегелевской философией — «Философия истории», изданная в 1837 г. Гансом. Хотя Энгельс сомневается, станет ли он гегельянцем, его тяга к Гегелю несомненна: «...его (Гегеля) философия истории как бы вычитана из моей души» [там же].

Видимо, увлечение Энгельса Гегелем было стимулировано Штраусом и младогегельянцами, а также нападками на Гегеля справа, но настоящий интерес сложился и закрепился благодаря знакомству с «Философией истории». Важно отметить, что Энгельс, ощущая значимость гегелевского учения, решительно отмежевался от правого гегельянства, и может быть ассоциация последнего с гегельянством вообще — причина сомнений Энгельса в том, станет ли он «гегельянцем»: «Таким закоренелым гегельянцем, как Хинрикс и др., я, правда, не стану, но я должен впитать в себя весьма существенные элементы этой грандиозной системы» [1, 333]. В этом же письме, написанном в декабре 1839- январе 1840 г., Энгельс сообщает: «Кроме того, я штудирую «Философию истории» Гегеля — грандиозное произведение; каждый день я обязательно читаю ее, и ее титанические идеи страшно захватывают меня» [там же, 334—335].

Эти идеи Энгельс воспринимает по-своему.

вятнадцатилетнего юноши, к тому же самоучки в философии: «Гегелю никто не повредил больше, чем его собственные ученики; только немногие, как Ганс, Розен- кранц, Руге и т. д., достойны его» [там же]. Пока Энгельс считает, что гегелевская система «вылита как бы из одного куска и не нуждается ни в каких скрепах...» [1, 334]. Однако пройдет немного времени и внутренняя противоречивость гегелевской философии будет в полной мере понята и вскрыта.

Публикация Ганса базируется на материалах лекционного курса Гегеля. Как лектору, Гегелю были ведомы и успехи и неудачи, и то и другое выражалось прежде всего в числе студентов, желающих его слушать. Правда, лекторских триумфов у него не было, как не было и драматических провалов. Стремление к внешнему эффекту было глубоко чуждо Гегелю, и его педагогический успех объясняется прежде всего содержательностью лекций. По свидетельству Штрауса, «его чтение производило впечатление чистого бытия-в-себе, а не бы- тия-для-других; иными словами, оно напоминало скорее способ размышления вслух, чем речь, предназначенную для слушателей» [цит. по: 112, 355]. Его слушатели были лояльны концепции и Гегелю, и им был не чужд дух интеллектуального элитизма. Ганс, слушавший Гегеля, считает, что, вопреки распространившимся предрассудкам, его учитель обладал педагогическим даром, который выражался в методичности и разумной дидак- тичности в преподнесении материала слушателям.

Вопрос о лекторской манере Гегеля не празден. Дело в том, что он не оставил связного текста «Философии истории», а то, что публикуется под этим или сходным названием, — это в значительной мере воссозданный и соединенный из разных частей текст лекционных курсов. Осуществивший первую реконструкцию Ганс исходил из трех источников.

Первый — самый надежный и важный.

ложено в этом вступительном разделе (напомним, высоко оцененном В. И. Лениным).

Второй источник — это разрозненные рукописные- тексты Гегеля: планы и тезисы лекций, фрагменты, обрывочные пометки.

Наконец, третьим источником для Ганса послужили, тетради записей лекций слушателей Гегеля (были отобраны записи Шульце, Грисгейма, Гото, Вердера, Геймана и Карла Гегеля — сына философа). Это были не конспекты, а записи, очень подробные, практически буквальные, что в то время было характерно для записей курсов, по которым не было опубликованных текстов. В силу этого сопоставление разных записей создавало хорошую базу для локализации имеющихся фрагментов самого Гегеля и для достаточно точной ре-конструкции тех разделов курса, по которым не было собственноручных пометок Гегеля.

Было очевидно, что в будущем могли обнаруживаться новые гегелевские документы, имеющие отношение к «Философии истории», или новые записи слушателей. Однако при оценке ситуации со стороны казалось, что использованные способы подготовки текста настолько- надежны, что новые материалы смогут лишь вносить уточнения или позволят пересмотреть отдельные детали.

Сомнений в том, что был реконструирован текст читавшихся Гегелем лекций, практически нет, однако* проблема аутентичности «Философии истории» остается. Дело в том, что Гегель постоянно работал над своим курсом, и в разные годы он существенно различался по содержанию. Ганс ориентировался на курс 1830/31 гг. , в котором Гегель гораздо больше, чем обычно, уделил внимания средневековью и Новому времени. Следовательно, наложение текстов курсов разных лет не могло дать уточняющей картины и не выявляло* «подлинного» текста.

было несколько, и отдать какому-либо из них предпочтение или использовать их выборочно по конкретным темам вправе был бы только автор.

Вставали и другие проблемы. Лекционная форма имеет свои преимущества (прежде всего дидактического порядка), но у нее есть и свои недостатки, связанные с учетом характера конкретной аудитории и установками лектора в данный период. У Гегеля наблюдается диспропорция в объеме материала различных разделов. Так, Востоку он уделил большее внимание, чем средним векам и Новому времени, хотя надежного историографического материала по Востоку у него было недостаточно, очевидно, он учел осведомленность слушателей в вопросах европейской истории. Кроме того, многие аналогии, повторы, отступления, естественные для устного выступления, не вполне уместны в печатном тексте. Учитывая это, Ганс решил несколько со-кратить раздел, посвященный Китаю. Такая же операция, хотя и в меньшей степени, затронула некоторые другие разделы. Правда, поскольку дело касалось издания лекций, следовало сохранить характер изложения предмета. «...Непосредственность, увлечение предметом, отсутствие заботы об окончательной отделке в -собственном смысле слова — все это должно было •остаться в неприкосновенном виде; нельзя даже было полностью устранить частые повторения там, где они не слишком нарушали ход изложения и не оказывались слишком утомительными», — писал Ганс в предисловии к своему изданию «Философии истории» [VIII, 431]. Он •сообщает также о редакционной правке («отделке слога»), правда, она коснулась записей лекций, но не текстов самого Гегеля, которые были оставлены без изменений.

Таким образом, установки первого издателя «Философии истории» несколько противоречивы. С одной стороны, благоговейное отношение к гегелевским мыслям и изложению, с другой стороны, стилистическая правка записей непосредственных слушателей Гегеля и довольно смелые вивисекции. Конечно, эти меры диктовались благим намерением возможно точнее реконструировать наиболее зрелый вариант гегелевского курса, и осуществленное Гансом издание оказалось базовым даже для тех издателей, которые критически отнеслись к его методам.

После смерти Ганса (1839) Общество по изданик> сочинений Гегеля привлекло к редактированию второго издания Карла Гегеля, уже достаточно известного историка. В кратком предисловии к новому изданию (май. 1840 г.) Карл Гегель отмечает талантливую работу Э. Ганса по подготовке первого издания и объясняет необходимость некоторых изменений.

В общем и целом первое издание удачно восстанавливает зимний курс 1830/31 гг. Однако в этом курсе мы имеем дело не с самым зрелым, а лишь с последним вариантом курса философии истории, в котором оказались опущенными многие ценные мысли предыдущих. Карл Гегель пишет, что его отец не занимался совершенствованием одного законченного курса, а скорее читал* различные его варианты, которые были выражением системы в целом, а также той творческой силы, которая воодушевляла Гегеля в данный период. Отсюда неодинаковое внимание одним и тем же темам в разные годы и даже перестановки (правда, незначительные) отдельных тем. В силу этого редактор второго издания решил обогатить содержание курса материалами более ранних вариантов, ставя во главу угла записи Гегеля. Кроме того, проводилась редакционная работа по более адекватному представлению формулировок и выражений самого Гегеля . Русский перевод А. М. Водена был осуществлен с издания 1840 г. и составил VIII том Сочинений Гегеля, который вышел в 1935 г. с предисловием Ф. А. Горохова. Вариант Э. Ганса — К. Гегеля неоднократно с незначительными изменениями переиздавался и оказал большую услугу гегелеведению и историко-философской науке. Однако не преодоленные затруднения и обнаруженные новые материалы заставили философствующего теолога и неогегельянца Георга Лассона предпринять новое издание «Философии истории» Гегеля, ко-торое вышло в 1917 и 1919 гг. в двух полутомах в составе так называемого лейпцигского издания собрания сочинений Гегеля (не доведенного до конца) .

Лассон восстановил опущенный Гансом материал, .дополнил тексты новыми фрагментами и, учтя особенности гегелевских лекций в разные годы, осуществил ‘Определенную перекомпоновку материала, ввел более дробное структурирование и дал ряду мелких подразделений названия, более соответствующие, по его мнению, их содержанию и замыслу Гегеля. Объем работы заметно возрос, особенно увеличился раздел «Восточный мир» (вследствие восстановления купюр Ганса). В предисловии к нему Лассон пишет, что по объему раздел сравнялся с последующими тремя [см. 12, V]. Он несколько преувеличил, но, действительно, если в издании Э. Ганса — К. Гегеля на историю восточного мира приходится треть объема в изложении всемирной истории (не учитывая Введения), то теперь уже две трети. Издание Лассона отличает также больший объем вступительного раздела, что, на первый взгляд, непонятно, поскольку раздел был практически написан и осенью 1830 г. собственноручно отредактирован Гегелем. Объяснение достаточно простое. Лассон пользовался более ранними, чем Ганс, материалами и лекционными записями, относящимися ко времени, когда вступление было более пространным. Обработка Гегелем этого материала сделала последний теоретически более зрелым и компактным.

«Философия истории» в составе широко известного •собрания Сочинений Гегеля, изданного Г. Глокнером , воспроизводит вариант Э. Ганса — К. Гегеля.

Издание Й. Хофмейстера (1955) отличается существенными изменениями во вступительном разделе, составившем первую часть, а в остальном воспроизводит без изменений издание Лассона . Отдав должное достоинствам последнего, Хофмейстер тем не менее считает, что «способ, которым он (Лассон.—А. К.) представил работу в целом, не может быть оправдан, в связи с чем появилась необходимость в новом прочтении и редактировании» [13, VII]. Хофмейстер придал большое значение маргинальным записям Гегеля в тексте 1830 г., которые Лассон недооценил, сочтя их пометками «для себя», в то время как они отражали изменение структуры и тематических аспектов. На этом основании во Введении Хофмейстер пересмотрел номенклатуру тем, а также уточнил текст и произвел некоторую перестановку материала.

Существенное изменение было связано с тем, чта начало введения 1830 г. расходилось с текстом студенческих записей. Не придав этому обстоятельству особого значения, Лассон опубликовал фрагмент с отклоняющимся текстом как «отдельное введение» в виде приложения к первой части «Философии истории». Но вскоре были обнаружены два собственноручных фрагмента Гегеля, из которых стало ясно, что по крайней мере в 1822 и 1828 гг. свой курс Гегель начинал иначе,, чем в 1830 г. Следовательно, Гегель разрабатывал два варианта введения, названные Хофмейстером соответственно «Первым наброском» (Erster Entwurf) и «Вторым наброском» (Zweiter Entwurf). Вполне естественно было более позднее и законченное введение 1830 г. сделать основным, но неразумно было «Первый набросок» давать в приложении. К тому же Хофмейстер достаточно убедительно обосновал мысль, что найденные фрагменты — это цельное введение, но без концовки. Взяв заключительную часть из студенческих записей, он предпослал «Первый набросок» основному введению, которое по содержанию было продолжением более раннего.

Вариант Хофмейстера более полон, логически строен, и в дидактическом отношении он явно выигрывает (поэтому при рассмотрении Введения целесообразно обращаться прежде всего к нему). Вместе с тем сопоставление гегелевских курсов разных лет подтверждает правильность мысли К. Гегеля о том, что нельзя безогово-рочно рассматривать более поздний курс как более со-вершенный по сравнению с ранними. Следует согласиться с общим мнением гегелеведов, что речь идет о разных вариантах философии истории Гегеля, каждый из которых отражает достаточно зрелую, но не завершенную концепцию и в которых с некоторыми видоизменениями вводится один и тот же предмет при неизменной методологии и исследовательской задаче. И остается сожалеть, что советский читатель не располагает критическим изданием «Философии истории», отражающим поиски и важнейшие результаты гегелеведения в этой области.

Среди специалистов издание Лассона пользуется наибольшим авторитетом. Старейший немецкий философ и историк права Курт Хиллер считает, что предшествующие издания вообще не следует принимать в расчет. Напомнив, что в берлинский период своей деятельности Гегель несколько раз прочел курс лекций, по философии истории, Хиллер замечает: «Этот текст при жизни Гегеля никогда не был издан в виде книги; насколько мне известно, лишь в 1917 г., стало быть спустя 86 лет после его смерти, он был опубликован впервые, составленный на основе сохранившихся записей лекций ряда его слушателей... Редактор, знаток Гегеля Георг Лассон пишет (а ему можно верить), что во всех случаях, когда лекционные записи расходились между собой, предпочтение отдавалось тому тщательно выверенному строю языка, который, как считалось, наиболее соответствует гегелевскому. Поскольку Гегель не написал этой книги, стопроцентной точности в передаче того, что он читал, быть ие может, но девяносто девять процентов точности есть...» [104, 169].

Эта хвалебная характеристика, как и пренебрежение Хиллера предшествующими изданиями «Философии истории» Гегеля, требует критического отношения. Однако нельзя не признать, что издание Лассона является более полной, чем предшествующие, реконструкцией содержания гегелевских лекций.

Проблема аутентичности остается, и она актуальна для издания и ряда других работ Гегеля, в особенности «Философии права» (о текстологических проблемах издания сочинений Гегеля см. [36; 59; 69]). Опыт издания последней особенно поучителен. В октябре 1820 г. вышла в свет книга Гегеля «Основы философии права» (на титуле значился 1821 г.), представлявшая собой учебное пособие для слушателей соответствующего курса. При чтении лекций Гегель, естественно, выходил за пределы опубликованного текста, и это обстоятельство отражено в изданиях Э. Ганса и Г. Лассонаг включивших прибавления к соответствующим параграфам на основании записей слушателей. И. Хофмейстер в своем издании «Философии права» опустил прибав- .ления, приложив вместо них добавления и пометки самого Гегеля, сделанные на специально вставленных в издание 1820 г. чистых листах. Оба способа реконструкции позднего текста имели ущербные стороны, что стало ясно после публикации К. Илтингом в 1973—1974 гг. гегелевских «Лекций по философии права», содержащих тексты ряда учеников и последователей Гегеля.

Данный опыт взят на вооружение организаторами начавшего выходить Полного собрания сочинений Гегеля, осуществляемого Рейнско-Вестфальской академией наук (Дюссельдорф) и Гегелевским архивом (Бо-хум). Предварительно решено опубликовать также ряд записей курсов лекций Гегеля. К сожалению, эти планы не предполагают издания студенческих записей курса «Философии истории» разных лет [см. 35, 138]. Без них, разумеется, трудно разобраться в тонкостях тегелевской манеры чтения лекций, особенностях структуры курса и тематических предпочтениях Гегеля в разные годы, ряде спорных формулировок. Тем не менее •существующие издания дают возможность вполне определенно судить об особенностях и сути философско- исторического мировоззрения Гегеля.

Гегель не называл свой курс «Философией истории», хотя, следуя традиции, этим термином пользовался. В литературное обращение его ввел Вольтер, назвав в 1765 г. «Философией истории» одну из своих работ (выбор был не случаен, ибо такое же название носит введение к «Опыту всеобщей истории...», 1756— 1769). Философия истории предполагала общее обозрение историко-культурного развития человечества, которое у Вико, Тюрго, самого Вольтера вело к выводам о законосообразности истории, ее в целом прогрессивном— в культурном отношении — развитии, к догадкам об общности этапов и форм исторического развития разных народов и т. д. Эти выводы не имели надежного теоретического основания. Они были следствием прежде всего критики религиозного телеологизма и прови-денциализма, а также примитивного, феодально-аполо-гетического антиисторизма, не совместимого с просвети-тельскими надеждами па перемены к лучшему.

Положительными чертами просветительских воз-

зрений на историю были отказ от сведения истории к; фактологии, описанию правлений и войн и попытки обо-сновать естественную обусловленность социальных изменений. Огромное значение имело осознание связности истории народов и культур и необходимости разработки идеи всеобщей истории, которая в перспективе должна была стать всемирной. Это не только позволяло* включить в предмет исторического познания новые для европейских ученых цивилизации (в частности, не охваченные библейской мифологией и античными историками), но и поставить проблему единства истории.

Существенно конкретизировал понятие философии истории Гердер, рассматривавший ее как научное осмысление всей истории человечества, аналогичное- научно-философскому познанию других сфер бытия: «...коль скоро обо всем, что есть на свете, трактует особая философия и наука, почему бы и не быть та-кой философии и такой науке, которые трактовали бы то, что прежде всего нас касается, — историю человечества, всю историю человечества в целом?» [29, 8]. Гердер полагал, что на базе реконструкции всемирной истории в ее существенных моментах можно познать законы, управляющие всей совокупностью исторической деятельности человека и синтезирующие ее в единый мировой процесс.

Характерно, что и Вольтер и Гердер говорили о не-обходимости философского, т. е. научно-рационалистического, подхода к истории и подчеркивали важность универсального охвата всемирной истории как особого предмета познания. Все это осталось нереализованной программой.

В понимании задач философии истории Гегель был продолжателем просветительской традиции и ориентировался на всемирную историю как предмет рассмотрения. Как известно, Ганс издал работу Гегеля под названием «Лекции по философии истории». Лассон, Хофмейстер и другие издатели предпочли название «Лекции по философии всемирной истории», что более оправдано, так как именно это название соответствует содержанию курса и собственной установке Гегеля. Он пишет в письме Э. Дюбоку, гамбургскому предпринимателю, любителю философии: «Мои лекции по философии всемирной истории задают мне много работы» {16, 2, 367]. В записях слушателей Гегеля в большинстве случаев курс также озаглавлен «Философия всемирной истории». Термин «всемирная история» (Welt- geschichte) не случаен. Из всей совокупности философско-исторических вопросов Гегель отдает предпочтение прежде всего всемирному характеру человеческой истории, ее закономерностям и этапам, видимо, считая, что именно в них ключ к более конкретным, механизмам общественно-исторических процессов. Кстати, письмо Дюбоку датировано 22 декабря 1822 г.— Гегель впервые представляет новый курс университетской аудитории, и его озабоченность объяснима.

Будучи немало обязан своим предшественникам, Гегель практически никого из них не удостаивает вниманием (часто и не упоминает). И дело здесь не только в том, что Гегель не любил говорить о заслугах других мыслителей, но и в том, что, хотя его концепция и вобрала ряд идей Гердера, Фихте, даже критикуемых им романтиков, она не имела своим теоретическим источником какую-либо конкретную философию истории. Философско-историческое учение Гегеля является неотъемлемым компонентом его системы в целом, и его концептуальное содержание и методология могут быть осмыслены и оценены лишь в этом контексте.