АНТИЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ И МИФЫ В ТОЛКОВАНИИ ФР. БЭКОНА

Энтузиаст новых экспериментальных исследований и естественнонаучной методологии, провозгласивший, что отныне открытия надо искать в свете Природы, а ие во мгле Древности, превосходно знал саму эту Древность — ее литературу, историю и мифологию.

Хорошо известна заслуга Ёэкона как критика догматизма й спекуляций перипатетиков. Однако его большая заслуга и в том, что, сумев избежать оппозиционных аристотслизму, модных в философии Возрождения увлечений идеями Пифагора, Платона и Плотина, он обратился к античной материалистической традиции, к древнегреческим физиологам и натурфилософам, к «линии Демокрита». Этот сторонник христианского дуализма боговдохновенной души и тела, учение которого еще кишит «теологическими непоследовательностями», вряд ли мог лучше продемонстрировать свои истинные философские симпатии, чем сделал он это, сказав свое похвальное слово греческим досократикам.

Их наивные, но свежие, жадно обращенные на мир взгляды напоминают ему о забытой в схоластической науке природе вещей, о подлинных природных телах и процессах, об опыте, о любезных ему проблемах естественной философии.

Вот его основные установки. ГІервосущее должно быть столь же реально, как и то, что из него возникает. А поэтому все рассуждения об абстрактной материи и противопоставленной ей форме имеют не больше смысла, чем утверждения, что мир и все существующее образованы из категорий я других диалектических нопятий как из своих начал. Следует приветствовать тех, кто подчиняет свои мысли природе вещей, а пе природу вещей мыслям, кто стремится рассекать, анатомировать природу, а пе абстрагировать ее, кто полагает материю способной производить из себя всякую вещь, действие и движение, а не абстрактной и пассивной. И в свете таких установок Бэкон рассматривает и оценивает учення древнегреческих материалистов.

В трактате «О началах и истоках» Бэкон сплетает аллегорическое толкование мифа о Купидоне (в древнейшем мифологическом сознании греков олицетворявшем стихийное созидающее начало в природе) с анализом идей ионийских философов.

Вообще, из всех древних Бэкону более всех импонирует тот, кто считал, что Купидон это Атом, кто принял за начало одну твердую и неизменную субстанцию, выводя многообразие всего существующего из различия ее величин, конфигураций и положений.

Кажется, именно Бэкону принадлежит заслуга восстановления научной репутации Демокрита, само имя которого на протяжении многих веков старались предать забвению.

А вот и другой аспект предпочтительности школы древних натурфилософов по сравнению с перипатетиками — антидогматизм. О нем Бэкон упоминает в эссе «Прометей, или Статус человека». Насколько и Эмпедокл, и Демокрит, жалующиеся на то, что все покрыто тайной, нам мало что известно, истина погружена на дно колодца, а правда повсюду удивительным образом перемешана и перепутана с ложыо, достойнее самонадеянной и безапелляционной школы Аристотеля, более заботящейся о том, чтобы иметь на все словесный ответ, чем о внутренней истине вещей. В конечном счете правда за сомневающимися и ищущими истину, а не за шумно превозносящими и не за выхолащивающими ее. Ведь кто безмерно прославляет человека и его искусство, кто приходит в несказанное восхищение от вещей, которыми люди владеют, считая абсолютно совершенными науки, которые они изучают и преподают, те вряд ли способны на то, что сделают недовольные уже имеющимся, сохраняющие душевную скромность и постоянно стремящиеся к новой деятельности и новым открытиям.

Читатель трактата «О началах и истоках», конечно, заметил эту одну из его особенностей — фигуры строго логического рас-суждения здесь вдруг расцвечиваются игрой вольного, причуд- ливого воображения. Это как раз места, где Бэкон обращается к мнфу о Купидоне. Еще болео яркий фейерверк свободной фан-тазии пронизывает эссе «О мудрости древних».

Нет, он не считает мифы, по крайней мере в основных инвариантных сюжетах и образах, созданиями тех, кто их излагал в древности и донес до нашего времени. Поэты заимствовали их из старинных преданий, нз сказаний еще более древних народов. Но что же собой представляет миф, в чем тайна его долговечности, как следует его понимать? Бэкон считает, что как иероглифическое письмо древнее буквенного, так и аллегорическая мысль появляется раньше отвлеченных логических рассуждений. С ней мы как раз встречаемся в мифах, притчах, загадках, сравнениях и баснях древних. Здесь таинства религии, секреты политики, предписания морали, мудрость философии, житейский опыт как бы нарочно облекаются в поэтические одеяния и задача состоит в том, чтобы выявить этот их скрытый смысл. Дан образ, нужно найти его значение. Миф —это иносказание в определенном художественном символе, требуется определить его рационалистическое содержание. Правомерна ли такая редукционная задача, такое решение системы культурно-поэти-ческих уравнений? Своеобразие состояло в том, что для решения непоэтической задачи Бэкон применяет поэтические средства, так сказать обратную образность, ибо изобретательность его воображения не в создании самой аллегории, а в толковании того, что он принимает за аллегорию. «Он относится к мифам подобно тому, как Озон к животным; он их пересоздает и влагает в них истины, которые они должны воплощать. Он... в этом случае ость аллегорический поэт. Он столько же истолкователь мифов, как Эзоп зоолог», — заметил Куио Фишер . Занимаясь дешифровкой квази- зашифрованного текста, наш мыслитель использует самые широкие и свободные ассоциации своей фантазии. Эта свобода ограничена лишь в одном — истины, которые оп вкладывает в мифологические сюжеты и образы, это хорошо нам знакомые истины бэконовскои естественной, моральной и политической философии. 57 Что побудило Бэкона рассматривать миф как аллегорию? Не то ли обстоятельство, как сказал бы Шеллинг, что дух подлинно мифологической поэзии уже давно угас и миф невольно стали трактовать как фигуру и философему, свойственные более поздним поэтическим формам? Аллегорическими были средневековый эпос и моралите. Аллегоричны образы в поэзии великого Данте. Как иносказание воспринимался и миф, и Джованни Бок- каччо писал трактат, в котором изображал образы античной мифологии как аллегорию звездного неба. Трактат был опубликовал примерно за сто лет до рождения Бэкона. Эта традиция истолкования мифов оказалась более живучей, чем могло бы показаться, судя по первоначальным образцам. Позднее ей отдадут дань немецкие романтики, а в XIX в. она в виде так называемой солярпо-метеорологической теории даже приобретет довольно широкую популярность. Такне толкователи исторических поэтических древностей зачастую бывали менее всего историчны.

Было бы соблазнительной задачей перечислять уязвимые стороны бэконовского подхода — некритическое принятие той пли иной редакции мифа, неоднозначность интерпретации одних и тех же мифологических символов, очевидные натяжки и бескон-трольный домысел. Между тем бэконовские эссе значимы сами по себе как самостоятельное видение мифов, как художественное преломление их в призме другой эпохи, как усмотрение в древнем мифологическом символе актуального «осмысленного образа». Надо сказать, такие операции он умел проделывать весьма эффектно. Имеете с тем любопытно, что в предпоследней кнпге своего трактата «О достоинстве и приумножении паук» Бэкон с подобным же ключом подходит уже к библейской мудрости. Целый ряд сентенцпй из «Екклезиаста» и «Книги Притчей Соломоновых» он истолковывает в сугубо светском, даже житепско- прозанческом духе. И так поступал человек, провозгласивший не только принципиальную невозможность объяснения естественной философии с помощью Св. Писания, но и недопустимость объяснения Св. Писания темп же способами, какими мы пости-гаем писания человеков!

И произведениях Фрэнсиса Бэкона отчетливо прослеживается его отношение к трем основным сферам идейного наследия, так или иначе тяготевшим над европейской мыслью — античной философии, мифологии и христианству. Отношение Бэкона к античности по-своему продумано. Он знает, что ему нужно в этом воликом складе прошлого, и использует взятое для подкрепления идей своего мировоззрения. Здесь метод Бэкона но исторический, а ретроспективный, отбрасывающий в прошлое тепь его, бэконов- скнх, установок, понятий, исканий и умонастроений, деформи-рующий прошлое и навязывающий ему чужие контуры.

Иное дело — христианство, которое для Бэкона не только — и но столько — традиция, но прежде всего живая идеологическая действительность. Он неоднократно подтверждает свою привер-женность учению церкви (см., напр., «О достоинстве и приумно-жении наук», кн. IX, гл. I). И тогда вырисовывается один из основных парадоксов бэконовского мировоззрения, так как отношение Бэкона к христианству далеко не согласуется с главной тенденцией его философских взглядов. Концепция двух параллельных книг — Природы и Св. Писания, которой в общем придерживался Бэкон, понятная исторически, отнюдь не снимала самого противоречия. Здесь правоверный христианин Фрэнсис Бэкон, как писал Л. Фейербах, выступает «дуалистическим, исполненным противоречий существом» . Сам Фейербах следующим образом раскрывает эту парадоксальность бэконовского мировоззрения. Главная установка Бэкона — понять природу из нее же самой, построить се картину не искаженную привнесениямп человеческого духа. Именно этому служат н его критика Идолов Газума, и его теория опытного, индуктивного познания. Между тем, такая тенденция находится в противоречии с сущностью и духом хри-стианства, которое учит, что бог словом и мыслью творит мпр и среди всех его созданий лишь человек, обладающий душой, по-добен богу. Но если так, то как же Бэкон-христианин может упрекать Платона и Аристотеля в том, что они конструируют мир из слов, идей и категорий? Разве в этом они не предтечи христианства? И почему человек, подобие бога, не может в своем познании итти тем же путем, что и его высокий прообраз в своем творчестве?

Конечно, и постановка подобных вопросов и ответы на них были делом позднейшей критики, надо сказать, в этом отношении к Бэкону довольно снисходительной. Правда, фанатик и клерикал Жозеф де Местр, почувствовав истинную равнодействующую этого противоречия бэконовского мировоззрения, через двести лег обрушится на него с обвинениями в атеизме и материализме. Для самих же материалистов и атеистов, сделавших Бэкона своим идейным вождем, подобной проблемы вообще уже не существует. Они возьмут из философии Бэкона живое и трезвое, связанное с наукой и ее методами, считая остальное издержками слишком бурного воображения или, наоборот, данью господствующему мировоззрению. Для них это уже перелистанная страница великой книги человеческого знания, наследие прошлого, традиция, на которую уже брошена тень их взглядов и устремлений, выросших в другую эпоху и решающих другие задачи.

A. JI. Субботин