Вергилий и христианский мир

Почитание, с которым к Вергилию относились на протяжении всей истории христианского мира, можно в ходе его истори­ческого рассмотрения легко представить публике как резуль­тат разного рода случайностей, несообразностей, перетолкований и суеверий.

Существует, однако, некая «случайность», своего рода «пере­толкование», сЫгравшее столь важную роль в истории, что пре­небрежение им выглядело бы намеренным умолчанием. Речь, разумеется, идет о четвертой Эклоге1*, где Вергилий по случаю рож­дения (или только ожидания рождения) сына своего друга Пол- лиона, незадолго до того назначенного консулом, высоким стилем излагает, в сущности, поздравительное письмо счастливому отцу.

Круг последний настал по вещанью пророчицы Кумской, Сызнова ныне времен зачинается строй величавый.

Дева грядет к нам опять, грядет Сатурново царство...

Жить ему жизнью богов; он увидит богов и героев Сонмы, они же его увидят к себе приобщенным.

Будет он миром владеть, успокоенным доблестью отчей... Сгинет навеки змея, и трава с предательским ядом Сгинет, но будет расти повсеместно аммом ассирийский...

Перевод С. Шервинского.

Подобные выражения всегда казались несколько преувели­ченными; что же касается самого ребенка, о котором шла речь, то он так и не оставил значительного следа в истории. Существо­вало даже предположение, что Вергилий попросту подшучивал над своим другом, используя цветистые ориентальные гипербо­лы.

Можно, разумеется, найти и другие объяснения, в этом от­ношении наши возможности простираются дальше, чем у От­цов Церкви. Мы знаем, например, что Вергилий, бывший одним из ученейших мужей своего времени (как продемонстрировал нам м-р Джексон Найт8*) и хорошо знавший античный фоль­клор, имел, хотя бы косвенное, знакомство с религиями и сакральными текстами Востока. Этого достаточно, чтобы объяс­нить связи с древнееврейскими пророчествами. Если же видеть в предсказании Воплощения простое совпадение, в этом слу­чае все зависит от того, что мы за совпадение принимаем, рав­ным образом взгляд на Вергилия как на пророка христианства будет зависеть от нашего понимания слова «пророчество». B том, что самого Вергилия интересовали прежде всего домашние дела или же римская политика, у меня нет никаких сомнений; полагаю даже, что поэт был бы весьма удивлен, узнай он о судь­бе, уготованной его четвертой Эклоге. Если бы пророком по оп­ределению считался человек, полностью осознающий все то, что он произносит, вопрос был бы для меня вообще закрыт. Ho если слово «вдохновение» имеет хоть какое-то значение, то смысл его заключается именно в том, что от говорящего или пи­шущего исходит нечто такое, что сам он полностью не понима­ет и даже может неправильно интерпретировать, когда вдохнове­ние его покинет.

Наше обиходное мышление гораздо проще объясняет чу­десное через естественное, нежели естественное — через чудес­ное. Второе, однако, не менее необходимо, чем первое. Чудо, которое именно в данном качестве признано всеми и в кото­рое все без труда поверили, выглядит каким-то странным чудом, поскольку то, что является чудом для всех без исключения, для всех же может показаться чем-то вполне естественным. Мне кажется, заслуживает доверия любое объяснение четвертой Эклоги, сделанное комментаторами или историками, посколь­ку и тех и других интересует прежде всего, какой смысл сам Вер­гилий вкладывал в свои стихи. Однако, если при этом в мире существует такая вещь, как вдохновение, — а от употребления этого слова мы до сих пор не отказались, — то именно оно как раз и не поддается историческому исследованию.

Мне пришлось рассматривать четвертую Эклогу, так как это настолько важно при обсуждении места Вергилия в христи­анской традиции, что уход от подобного разговора мог бы ока­заться неправильно понятым. Говорить же о ней, не определив­шись относительно взгляда, согласно которому там содержится пророчество о пришествии Христа, было бы вряд ли возможно. Я хотел лишь показать, что буквальное прочтение этой Эклоги как пророчества сыграло решающую роль для раннего признания Вергилия в качестве подходящего чтения для христиан и тем са­мым обусловило его влияние на христианский мир.

Теперь позволю себе небольшое отклонение личного свой­ства. Когда я учился в школе, случилось так, что мое знаком­ство с «Илиадой» и «Энеидой» произошло в один и тот же год. K тому времени я уже утвердился во мнении, что изучение гречес­кого языка интереснее латинского. Я и сейчас думаю, что совер­шенство этого языка является непревзойденным по части пе­редачи широчайшего диапазона и тончайших нюансов мысли и чувства. Тем не менее Вергилий оказался мне ближе, чем Го­мер. Бьггь может, все бьшо бы иначе, начни я с «Одиссеи», а не с «Илиады», поскольку после прочтения нескольких песен «Одиссеи», — а мне так и не пришлось прочесть в греческом ори­гинале больше этих нескольких песен, — я испытал гораздо больше удовольствия. Слава Богу, такое мое предпочтение со­всем не означало, что я счел Вергилия более великим поэтом. От такого заблуждения нам удается уберечься в юности просто потому, что мы слишком естественны, чтобы задаваться подоб­ным искусственным вопросом — искусственным, поскольку, как бы Вергилий ни следовал методу Гомера, он отнюдь не старался создать нечто совершенно идентичное. C таким же точно успе­хом можно было бы подвергнуть оценке сравнительное «вели­чие» «Одиссеи» и «Улисса» Джеймса Джойса на том лишь осно­вании, что Джойс для совершенно друг™ целей использовал сюжетную схему «Одиссеи».

Когда известно всем нам, что Елена

Жена царю спартанскому, закон- • Природы и народов побуждает

Ee вернуть...10*

Перевод Т. Гнедич.

Bce это может показаться всего лишь капризом самодоволь­ного юнца. Moe раннее впечатление с тех пор претерпело из­менения: сегодня я объясняю его тем, что инстинктивно пред­почел мир Вергилия миру Гомера, поскольку он был более цивилизованным миром достоинства, разума и порядка. Ког­да я говорю: «Мир Вергилия», я подразумеваю мир, который сам Вергилий создал из того мира, в котором он жил. Рим им­ператорской эпохи был достаточно зверским и грубым; во многих отношениях он оставался намного менее цивилизован­ным, нежели Афины времен расцвета. Римляне гораздо менее афинян оказались наделены способностями к искусству, фи­лософии и чистой науке и гораздо более косноязычны в выра­жении поэтической или абстрактной мысли. B поэзии Верги­лия римская цивилизация выглядит значительно лучше, чем она была на самом деле. Ero способ чувствования ближе хри­стианскому, нежели у любого другого римского или греческого поэта; не такой, вероятно, как у ранних христиан, но близкий тому, что существовал в эпоху, к которой мы относим зарож­дение христианской цивилизации. Невозможно сравнивать Гомера и Вергилия, но возможно сравнивать цивилизацию, которую в неизменном виде принимал Гомер, с цивилизаци­ей Рима, переработанной сознанием Вергилия.

Какие же качества Вергилия делают его столь близким христианскому сознанию? Мне кажется, что наиболее многообе­щающий способ разобраться в этом связан с методологией Гек- кера, и заключается он в том, чтобы прояснить значение некото­рых ключевых слов.

Тот факт, что все крупные поэтические формы, использо­вавшиеся Вергилием, имели прецеденты в греческой поэзии, не должен заслонять той оригинальности, с которой он воссоз­давал каждую из них. Что же касается духа «Георгик», то ему, на мой взгляд, прецедента не существует, а выраженное в них отно­шение к земле и к труду земледельца должно быть особо внят­но нам сейчас, когда общественное внимание привлечено к проблемам городских аггломераций, бегству из сельской мест­ности, грабительскому и расточительному отношению к зе­мельным и природным ресурсам. Греки научили нас, что досуг — вещь достойная, а жизнь, проводимая в размышлении, — высшая ее разновидность. Ho у греков это уважение к досугу сопровож­далось презрением ко всякой физической деятельности. Верги­лий же осознал, что земледелие является фундаментом циви­лизации и утвердил достоинство человеческого труда. Жизнь, проведенная в трудах, и жизнь, проведенная в размышлении, впервые объединились с появлением первых христианских монашеских орденов. Труд и досуг перестали быть занятиями разных классов людей, из которых один бьиі благородным, а другой, низший, — чем-то вроде рабов. B средневековом мире присутствовало множество совсем не христианских черт, да и повседневная жизнь мирян очень отличалась от той, которую религиозные ордена считали своим идеалом. Однако сам принцип, согласно которому действие и размышление, труд и молитва в равной степени присущи жизни совершенного че­ловека, был установлен все-таки христианством. He исключе­но, что прозрения Вергилия не прошли мимо монахов, читав- щих его произведенм в своих кельях.

He будем в дальнейшем упускать из вида это содержание «Георгик» и при чтении «Энеиды». B ней Вергилий ведет речь прежде всего об imperium romanum[9], о распространении и обо­сновании имперской власти. Идеал, установленный им для Рима и для империи в целом, так никогда и не был реализован в истории, однако в глазах Вергилия этот идеал благороден. Ero преданность Риму имела в своей основе преданность род­ной земле, ее определенному региону, определенной деревне и семье, в этой деревне живущей. Человеку, изучающему ис­торию, подобное обоснование общего на частном может пока­заться химерой, равно как большинству людей химерой кажет­ся соединение жизни созерцательной и жизни активной. По большей части обе эти цели рассматриваются как альтернати­вы: мы восхищаемся жизнью, отданной размышлениям, осуж­дая всякую деятельность, или же восхваляем деятельность, а к созерцательности относимся с пренебрежительной усмешкой, если не с моральным осуждением. И тем не менее, может слу­читься так, что прав окажется человек, утверждающий обе эти, казалось бы, несовместимые позиции.

Обратимся к следующему термину. Стало уже общим местом, что английское слово «благочестие» (piety) — это лишь редуциро­ванный, измененный и употребленный в специальном значении перевод латинского pietas. Мы используем его в двух смыслах: в самом общем оно относится к набожному посещению церкви, по крайней мере, к хождению в церковь с набожным видом. Bo втором — ему всегда предшествует прилагательное «сыновнее»: здесь уже речь идет о правильном поведении по отношению K родителям. Когда Вергилий говорит: pius Aeneas («благочести­вый Эней»), мы при этом вспоминаем о заботе Энея о своем отце, о его верности памяти отца после смерти последнего, о тро­гательной встрече Энея с тенью отца при нисхождении в подзем­ный мир. Однако слово pietas имеет у Вергилия гораздо больше смысловых ассоциаций: оно подразумевает отношение к индиви­ду, к семье, к региону, а также к имперской судьбе Рима. Нако­нец, Эней выказывает свое «благочестие» при почитании богов, пунктуально соблюдая необходимые обряды и жертвоприноше­ния. Оно, таким образом, — сознательно избранная позиция по отношению ко всем вышеперечисленным вещам и потому пред­полагает единство и порядок внутри них. Короче говоря, сло­во «благочестие» означает жизненную позицию.

Эней, следовательно, не просто человек, наделенный неким количеством добродетелей, из которых каждая представляет собой определенный род благочестия, так что при отнесении к нему слова pius мы бы просто использовали удобный соби­рательный термин. Благочестие едино. B разных контекстах обнаруживаются его разные аспекты, и каждый из них подра­зумевает другой. Проявляя преданность по отношению к отцу, Эней не просто выказывает качества достойного подражания сына. Существует личное чувство любви, без которого сынов­нее благочестие было бы неполным; однако личное чувство — это еще не благочестие. B ero понятие входит помимо проче­го преданность отцу как родителю, предку: благочестие в дан­ном случае заключается в приятии связи, которой человек сам не избирал. Содержание чувства любви несколько видоизме­няется, оно приобретает большую глубину, когда становится любовью, обязанной своим появлением ее объекту. Более того, в сыновнем благочестии содержится также признание еще да­лее идущей связи, связИ с богами, которым подобное поведе­ние приятно: отсутствие его, означало бы бесчинство и по от­ношению к богам. Боги, таким образом, должны бьггь достойны подобного почитания, а без почитаемых богов (или бога) не су­ществует и сыновнего благочестия. Ибо тогда оно перестает бьггь долгом: ваше чувство к вашему отцу в таком случае станет лишь результатом случайного факта вашего родства или окажется све­дено к чувству благодарности за воспитание и заботу. Эней благочестив по отношению к богам, и более всего его благоче­стие обнаруживается, когда боги насылают на него несчастья. Он многого натерпелся от Юноны, и даже Венера, всегда ока­зывающая благоприятное влияние на судьбу своего сына, по­ставила его однажды в весьма неловкое положение. Есть у Энея одна добродетель, — очень существенный ингредиент его благо­честия, — которую можно рассматривать как аналог и предвосхи­щение христианского смирения. Эней во многих отношениях является антиподом как Ахилла, так и Одиссея. Ero героизм — это героизм самого первого Перемещенного Лица, беженца из разрушенного города, покинувшего свою уничтоженную об­щину, от которой, кроме его собственного небольшого войс­ка, остались лишь те немногие, кто попал в рабство к грекам. Ero не ожидали, подобно Улиссу, великолепные и восхититель­ные приключения с отдельными эротическими эпизодами, не оставляющими никаких шрамов на совести путешественника. Ему не суждено было вернуться, наконец, к родному очагу, где бы его ожидала добродетельная супруга и встреча с сыном, ста­рым псом и верными слугами. Конец странствий Энея — лишь новое начало, и весь смысл его паломничества заключен в том, что окажется осуществленным в будущих поколениях. Ближе всего к нему библейский Иов13*, правда, в отличие от Иова, Эней находит свое вознаграждение лишь в исполнении собствен­ной судьбы. Страдает он сам за себя, действует — только из по­корности. B сущности, он являет собой прототип христианс­кого героя. Поскольку при всем своем смирении он человек призвания, а призвание для него — все.

Pietas в данном случае можно объяснить только через поня­тие fatum. Это слово постоянно встречается в «Энеиде», на нем лежит огромная смысловая нагрузка, гораздо больше той, о которой мог знать сам Вергилий. Ближайший его перевод — «судьба», однако вряд ли мы сможем подобрать все дефиниции, которые бы целиком покрывали широчайшее поле его значений. B механической вселенной это слово может вообще не иметь никакого смысла: ведь если нечто, когда-то свернутое, должно разбежаться в разные стороны, о какой судьбе вообще может идти речь? B необходимости или, наоборот, в капризе судьба не проявляется, она изначально должна предполагать некий смысл. У каждого человека естъ своя судьба, хотя не всякого можно на­звать «человеком судьбы»; Эней же проявляет себя как человек судьбы в самой высшей степени, поскольку именно от него за­висит будущее всего Западного мира. Это избранничество не­возможно объяснить, в него входят понятия бремени и ответ­ственности, но никак не самовозвеличивание. Просто кому-то одному даруется нечто, необходимое в ситуации глубокого кри­зиса, причем ни сам дар, ни ответственность, с этим связанная, к личным достоинствам избранника не имеют никакого отно­шения. Некоторые из тех, кто имел глубокое убеждение относи­тельно своего избранничества, весьма преуспели, оставаясь в нем, но стоило им перестать действовать в качестве инструмен­та и посчитать себя активным источником своих поступков, как их гордость наказывалась катастрофой. Энеем движет глубо­чайшая убежденность в своем предназначении, но он — сми­ренный человек, знающий, что судьбы своей не следует ни же­лать, ни пытаться избежать. Какой власти он служит? He власти богов, которые сами являются инструментами судьбы, иногда впадающими в своеволие. Понятие судьбы оставляет нас перед тайной, но тайна эта не противоречит разуму, поскольку пред­полагает, что и мир, и ход человеческой истории имеют смысл.

Равным образом, следование предназначению не освобож­дает людей от моральной ответственности. Так, по крайней мере, я прочитываю эпизод с Дидоной14[10]. Любовь Энея и Ди- доны подстроена Венерой: никто из любовников не имел воз­можности воздержаться от этого шага. Да и сама Венера дей­ствует не из каприза или с целью навредить. Конечно же, она гордится судьбой, уготованной сыну, но совсем не ведет себя как ослепленная любовью мать: она оказывается лишь инстру­ментом осуществления его судьбы. Эней и Дидона должны были соединиться, чтобы потом расстаться. Эней не колебал­ся, он проявил покорность своей судьбе. Ho при этом, конеч­но же, чувствовал себя несчастным и, как я полагаю, испыты­вал стыд в связи со своим поступком. Зачем же в противном случае Вергилию заниматься описанием его встречи с тенью Дидоны в Аиде и того унизительного приема, который он там получил? Увидев Дидону, Эней пытается оправдаться за свою измену. Sed me iussa deum — но мне так приказали боги; я вы­нужден был принять неприятное решение, и мне очень жаль, что ты так тяжело его восприняла. Она избегает его взгляда и отворачивается, при этом лицо ее остается неподвижным, словно высеченным из кремня или Марпесского мрамора. Я не сомневаюсь, что когда Вергилий писал эти строки, он сам проигрывал роль Энея и наверняка чувствовал себя ничтож­ным червем. Нет, судьба, подобная судьбе Энея, совсем не об­легчает человеку жизнь: это весьма тяжкий крест. И я не могу припомнить ни одного героя античности, который бы оказал­ся в подобной ситуации неизбежного унижения. Как мне ка­жется, поэтом, которому бы более всех пристало посоревно­ваться с Вергилием в изображении подобной ситуации, был Расин. Несомненно, христианский автор, давший своей неис­товой Роксане15* такую жгучую строку — изданию: TtS. Eliot «On Poetry and Poets». L., Faber and Faber, 1957. Публикуется впервые.

1* ...Речь... идет о четвертой Эклоге... — B ней (сборник «Буколики», 42—38 г. до н.э.) Вергилий предсказал - с рождением младенца - возврат «золотого» века Сатурна (утопии). B новорожденном обновителе мира видели Окгавиана (63 г. до н.э. — 14 г. н.э.), римского императора Августа (с 27 г. до н.э.) как умиротво­рителя государства (но ему тогда было уже за двадцать); видели и сына Марцел- ла, любимого племянника Цезаря; христиане же увидели в нем Спасителя мира. Историческая и мистическая «тайна младенца» так и осталась неразрешенной. 2* ...пародировал стиль прорицаний Сивилл. — Сивиллы - ясновидящие, полу­чившие от божества дар предсказаний, осуществляемых в состоянии экста­за. «Оракулы Сивилл» («Oracula SibyUina») — собрания написанных гекзамет­ром предсказаний на греческом (в книгах кумской Сивиллы записаны судь­бы Рима и мира).

3*...полагали, что в nux[cmuxax] ...имеется в виду отпрыскАнтония и Клеопат­ры. — Клеопатра VII (69—30 гг. до н.э.) — последняя царица Египта (с 51 г.), из династии Птолемеев, любовница (после 41 г.), затем жена (с 37 г.) римс­кого полководца Марка Антония.

4* Французский ученый Каркопино не без оснований находит в этих строках от­голоски учения Пифагора — Элиот ссылается на книгу Жерома Каркопино «Вергилий и тайна IV Эклоги» (Carcopino J. Virgile et Ie mystere de Ia IV-e eclogue. Р., 1930). Пифагор Самосский fVI в. до н.э.) — греческий математик, философ, суть его религиозно-философского учения в том, что число — ос­нова всего сущего, а числовые соотношения - источник гармонии космоса. 5* Отцы Церкви — см. коммент. 24* к «Идее христианского общества».

6* ...параллель с Пророчеством Исайи... — «Книга пророка Исайи» (в 66 главах) знаменита предсказанием пришествия Мессии и подробным описанием со­бытий жизни Христа, за что автора назвали пятым евангелистом.

7* Лактанций, Луций Целий Фирмиан (ок. 250 — ок. 325) — знаменитый хрис­тианский писатель, именуемый «христианским Цицероном» и «Григорием Богословом Западной церкви», в своем главном сочинении «Божественные установления» (304—311) предвещал через двести лет конец света и наступле­ние нового, тысячелетнего царства Христа. Блаженный Августин — см. ком­мент. 17* к «“Мыслям” Паскаля».

8* Вергилий, бывший одним из ученейших мужей своего времени (как продемон­стрировал нам м-р Джексон Найт) — Речь, видимо, идёт о книге: Knight F. W.J. «Vergil. Epic and anthropology». L., 1907.

9* Геккер, Теодор — см. коммент. 4* к «Единству европейской культуры».

10* ...Когда известно всем нам, что Елена ... — У. Шекспир. «Троил и Кресси- да». Из монолога Гектора. II акт, сц. 2.

п* «Георгики» — дидактическая «Поэма о земледелии» (36—29 гг. до н.э.) Вер­гилия.

12* ...рекомендую переводм-раДейЛьюиса... — Дей-Льюис, Сесил (1904—1972) — английский поэт (входил в Оксфордскую группу поэтов), романист, профес­сор поэзии в Оксфорде (1951—1956), переводчик «Георгик» (1940), «Энеиды» (1952), «Эклог» (1963) Вергилия.

13* ...библейский Иов — страдающий праведник, испытываемый Сатаной с доз­воления Яхве (ветхозаветная «Книга Иова»).

14* ...эпизод сДидоной — B греческо-римской мифологии сын троянца Анхи- ca и Венеры (Афродиты) Эней, после захвата Трои греками, покинул ее по совету матери. B Делосе, повинуясь предсказанию оракула, он принял реше­ние отправиться в страну своих предков (Италию). Буря прибила его корабли к берегам Карфагена, где царица Дидона влюбилась в него, тщетно пыталась удержать и лишила себя жизни, как только его корабли отплыли.

15* Роксана - персонаж трагедии Ж. Расина «Баязет» (1672). «Вернись в небы­тие...» — V акт, сц. 5.

16* Я же могуществу их не кладу ни предела, ни срока...

Римлянин! Ты научись народами править державно... — Вергилий. «Энеида». Книга 6,851 и след.

lf* Паоло и Франческа — см. коммент. 10* к «Данте».

18* ...я видел — в этой глуби сокровенной... — Данте. «Божественная комедия», «Рай», XXXIII, 85 и след.