Тертуллиан

и «Мы не нуждаемся ин в любопытстве после Иисуса Христа, ни в изысканиях после Евангелия».

(Тертуллиан)

л «Безрассудно любое намерение судить о Боге по нашему только

СМЫСЛУ». (Тертуллиан) 1.

=Л • Родился в одной из провинций огромной Римской им- У перии — в Карфагене (Северная Африка), в семье про • консульского центуриона.

На становление Тертуллиана повлияли сочинения Цицерона и Сенеки. И не только своим особым, узорчатым, содержанием, но и манерой, и формой изложения материала.

/С Обращение к Сенеке ни для кого не обходится бесследно, а увлечение им прививает человеку Сенекины стиль и мирооценкй. Сенека — единственный из философствующих авторов, который, входя в человека, уже никогда не выходит из него; и не потому, что жаждет сам там — в душе и уме — остаться, а потому, что с ним — с Сенекой — никто не хочет расставаться.

Парадоксы Сенеки необычны и неожиданны; они красивы и глубокомысленны. Взять хотя бы такой: «После смерти всё прекращается, даже она сама».

Тертуллиан начался с Сенеки, возмужал им, чтобы craVb столь же широко восприимчивым ко всем краскам любой мысли, как удавалось это только одному — Цицерону. О /

Был судебным оратором в Риме.

В возрасте 35 лет Тертуллиан принял христианство, и с этого времени он вновь на родине. / Остается загадкой, что послужило причиной перемены религии рим- с ким адвокатом. На сей счет высказывались самые (Наличные пред-

положения. Скорее всего истоки тут в свойствах естества Тертуллиа- на. Это была очень эмоциональная натура. Чувства в нем заглушали разум, а потому, вероятно, обращение произошло не только под влиянием мнения о превосходстве христианства над язычеством, но и в результате случившихся с Тертуллианом переживаний. Рассказывают, что на него произвело сильнейшее впечатление зрелище казни христиан, которую они мужественно и безропотно приняли.

Из произведений Тертуллиана 31 сохранилось, 13 утрачено.

Сочинения Тертуллиана (основное из дошедшего):

«О прескрипции»; «О зрелищах»;

«О плоти Христовой» (207 г.); «Против еретиков»; «Об идолопоклонстве»; «О воскресении плоти»; «Против Маркиона»;

«Против Гермогена, или Против вечности материи» (209 г.):

/ Этот трактат — образец риторического искусства. Разбирая тезисы Гермогена, Тертуллиан не упускает случая оценить личность оппонента. Главным образом благодаря этому мы имеем некоторое представление о Гермогене (возможно, современнике Тертуллиана). Греческий живописец, принявший христианство, он не расстался с профессиональными привычками художника: рисовал неприличные для христианина изображения языческих богов, не отказывался от наслаждения женской красотой. Его теория, вероятно, и была попыткой умозрительно соединить два противоположных образа жизни. Опасное влияние идей Гермогена на христиан подтверждается сообщениями многих древних авторов. /; «Апология» (217 г.).

Тертуллиан отличается обильным цитированием христианских первоисточников. Так, его апелляции только к Новому Завету насчитывают несколько тысяч.

if 2 СУДЬБА JJ ^ Иероним /Евсевий Иероним Софроний (ок. 340 — II' <г 420); «учитель церкви»/:

«Кто учёнее Тертуллиана, кто проницательнее? Его «Апологетик» и книги «Против язычников» обнимают собою всю мирскую науку». Викевггий Леркнский:

«Кто учёнее Тертуллиана, кто искушеннее в делах божественных и человеческих? Ведь всю философию, все философские школы с их пред- нодителями и приверженцами, все их учения, всё разнообразие взглядов и пристрастий он охватил своим на удивление обширным умом. Разве не отличался он поистине столь веским и мошным дарованием, что реши-

тельно всё назначенное им к опровержению либо уступало остроте его ума, либо подавлялось его основательностью? И впрямь, кто еще так славится своей речью? Она столь насыщена вескими доводами, что тех, кого не смогла привлечь, просто принуждает к согласию.

Ничто не бестелесно, кроме того, чего нет.

Истина существовала первоначально, а заблуждение явилось впоследствии.

Учение наше древнее всякого другого, а потому оно и истинно.

Раньше всех вещей Бог был един, Он сам был для себя и миром, и местом, и всем. Но Он был един потому, что вне Его ничего не было.

Мы признаём телесную душу, отличающуюся собственной субстанцией и плотностью, благодаря чему она может чувствовать и страдать... Почему ты называешь ее небесной, если не понимаешь, откуда происходит ее небесный характер?.. Плоть и душа образуются вместе в одно и то же время и даже вместе существуют во чреве... душа нисколько не божественна, так как в ней есть нечто смертное.

Не ищи общего между Афинами и Иерусалимом, между Академией и Церковью, между еретиками и христианами.

Ты не можешь быть истинно мудрым, если не покажешься безумным в глазах мира, веря тому, что мир именует безумием... Я не нахожу лучшего предлога к посрамлению себя, как, презирая стыд, быть свято бесстыдным и счастливо безумным. Сын Божий был распят — я того не стыжусь, потому что будто бы надобно стыдиться. Сын Божий умер — надлежит тому верить, потому именно, что разум мой возмущается против того. Он восстал из фоба, в котором был положен, — дело верное, потому что кажется невозможным.

/С В мировой литературе это утверждение, пожалуй, самое знаменитое. Его высказыванием Тертуллиан открыл новую магистраль в сложнейших мыслительных процедурах — зеркально-параллельную философию: в зеркале, как известно, всё наоборот, но, увы, такова плата за возможность в нем видеть. Э /

Я напомню кое-кому, что не следует искать ничего сверх того, во что они уверовали, то есть того, что должны были бы искать: то есть не нужно толковать слова «Ищите и найдете» без разумной основы.

Я скажу раз и навсегда: только тот ищет, кто либо не имел, либо потерял. Женщина потеряла одну из десяти драхм и потому искала; а когда нашла, перестала искать (ср.

Вдова просила судью выслушать ее, ибо ее не пускали; когда же ее выслушали, прекратила просить (ср. 18, 2 сл.). Поэтому есть предел и исканию, и стуча- нию, и прошению. Ибо просящему дастся, — говорил Он, — и стучащему откроют, и ищущий найдет (11, 10). Пусть задумается тот, кто всегда стучит, почему ему никогда не откроют: он ведь стучит туда, где никого нет. Пусть задумается тот, кто всегда просит, почему его никогда не выслушают: он просит у того, кто не слушает. * Против Гермогена:

Обычно, ради краткости, мы опровергаем еретиков ссылкой на их позднее происхождение. Ибо, поскольку учение об истине, обличившее даже будущие ереси, появилось раньше других, постольку все более поздние учения будут считаться ересями, раз они были предсказаны более древним учением об истине. Учение же Гермогена и вовсе новое. Да и сам он до сего дня человек мирской, по природе еретик, и даже закоренелый; болтливость он считает даром слова, наглость — решимостью, а злословие в адрес всякого — долгом чистой совести. Кроме того, он рисует неприличные изображения, постоянно меняет жен, заповеди Божьи насчет удовлетворения желаний соблюдает, а насчет искусства забывает. Вдвойне бесчестный, и кистью, и пером, он полностью изменяет законам Божьим и мирским. Дурной знак можно увидеть и в совпадении имен: ведь и тот самый известный из апостольских времен Гермоген не сильно усердствовал в исполнении предписаний учения.

Но оставим личность Гермогена, так как нас главным образом интересует его учение. На первый взгляд, он признаёт Христа Богом, но изоб-ражает Его таким, что возникает сомнение, Бог ли это христиан? Мало юго, Гермоген вообще не признаёт главное дело Бога, отрицая, что Он сотворил Вселенную из ничего. Обратившись от христиан к философам, от Церкви к Академии и Портику, Гермоген позаимствовал у стоиков идею уравнять материю с Богом, которая, таким образом, и сама всегда существовала, нерожденная и несотворенная, не имеющая ни начала, ни конца, из которой впоследствии Бог создал всё.

И вот, начав свою картину с такой теци, причем совершенно бес-просветной, этот живописец раскрасил ее самыми наихудшими аргументами.

Самому. Всякое же нечто, и которое возникло, и которое Он сотворил, должно считаться несовершенным, потому что возникло из части и из части Он сотворил. Если же, будучи всем, Он сотворил всё, то следовало бы, чтобы Он одновременно и был, и не был бы всем, потому что следовало бы, и чтобы Он был всем, чтобы сотворил Сам Себя, и чтобы не был всем, чтобы возник из Самого Себя. Но это слишком трудно. Ведь если Он был, то не стал бы, поскольку был. А если бы не существовал, то и не сотворил бы, так как был бы ничем. Он же, Который пребудет всегда, не возник, но существует во веки веков. Следовательно, не из Самого Себя сотворил Тот, у Кого не было условий и возможности творить из Себя Самого.

Затем Гермоген рассуждает таким же образом о том, что Бог не способен творить из ничего. Для этого Гермоген определяет Бога как Благого и Всеблагого, Который постольку желает творить благое и всеблагое, поскольку Сам таков. И ничего не благого и не всеблагого Он вообще не хочет и не делает. Стало быть, следует, чтобы от Него происходило только благое и всеблагое согласно Его же характеру. Однако существует и зло, сотворенное Им, хотя и не по Его усмотрению, и не по Его воле, — так как по Своему усмотрению и желанию Он не сделал бы ничего несообразного и недостойного Себя. Поэтому то, что Он сделал не по Своей воле, надо полагать, совершено в результате вредного воздействия какой-то иной причины, без сомнения — материи.

3.

[...]

8. И вот Гермоген, полагая, что материя не равна Богу, и тем самым подчиняя ее Ему, на самом деле даже ставит ее выше Бога и, скорее, Бога подчиняет материи, когда считает, что Бог всё сотворил из материи. Ведь если Он использовал ее часть для создания мира, то материя, которая доставила Ему средство творения, оказывается выше Него, и Бог кажется подчиненным материи, в чьей субстанции Он нуждался. Ведь никто не может не испытывать нужды в том, чьей собственностью он пользуется; никто не может не подчиняться тому, в собственности которого он нуждается, чтобы пользоваться ею; так что никто не может не быть меньше того, собственностью которого он пользуется, и никто, позволяя пользоваться своим, не может не быть в этом выше того, кому он дает возможность пользоваться. Итак, материя сама не нуждалась в Боге, но предоставила Богу, Который в ней нуждался, себя, богатую, обильную, благородную, — худшему, очевидно, и немощному, и не способному сделать из ничего то, что пожелает. Она на самом деле оказала Богу великое благодеяние, так что у Него теперь есть тот, кто признаёт Его Богом и называет Всемогущим. Хотя какой уж Он Всемогущий, если Он не способен сотворить всё из ничего.

1-І

17. Единобожие требует признать следующие положения. Бог один только при условии, что Он — Один-Единственный. Один-Единственный только потому, что нет ничего вместе с Ним. И Первым Он будет потому, что всё после Него. Так, и всё после Него, потому что всё от Него. А от Него, потому что из ничего. Важно, чтобы всё это не вошло в проти-воречие со смыслом Писания: Кто познал мысль Господа? Или кто был советником Ему? Или у кого Он спрашивал совета? Может, кто указал Ему путь разумения и знания? Есть ли кто, кому Он обязан за сделанное одолжение? (Римл. 11, 34 — 35). Разумеется, нет таких. Так как не было рядом с Ним никакой силы, никакой материи, никакого существа иной субстанции. А если бы Он сотворил из чего-либо, то должен был бы от ггого самого получить и план, и разъяснение к нему, как путь разумения и знания. И тогда Он должен был бы творить сообразно качеству вещи и природным особенностям материи, а не по Своей воле. Так что Он и зло бы сотворил не согласно Своей воле, а в соответствии с природой субстанции.

1-І

20. ...Во всякой деятельности существенны три основных момента: кто делает, что возникает, из чего возникает. Поэтому в правильном описании деятельности должны быть указаны три имени, обозначающие персону Создателя, созданное и материю созданного. Если же материя не указывается, но указывается произведение и Создатель произведения, то ясно, что Он производил из ничего.

¦ Не подобало Сыну Божьему родиться из семени человеческого. Ведь если бы Он целиком был Сын человеческий, то не был бы Сыном Божьим и ни в чем не превосходил бы ни Соломона, ни Иону (Матф. 12, 40 - 42), и о Нем нужно было бы судить согласно мнению Эвиона. Значит, раз Он уже был Сыном Божьим от семени Бога-Отца, то есть Духа, то Ему, чтобы стать и Сыном человеческим, нужно было только принять плоть от плоти человеческой, без семени мужа. Излишне было семя мужа для Того, Кто имел семя Божье. Поэтому, как Он мог иметь Отцом Бога без матери человеческой, — пока еще не родился от Девы, — точно так же, когда родился от Девы, мог иметь мать человеческую без отца человеческого. А именно Он есть человек, соединенный с Богом, как плоть чело-веческая с Духом Божьим — плоть от человека, но без семени; Дух от Бога, и с семенем. Стало быть, если относительно Сына Божьего был тот замысел и намерение, чтобы Он произошел от Девы, то почему Он не принял от Девы тело, которое вынес из нее? Потому, что тело, которое он принял от Бога, другое, ибо Слово, говорят, стало плотью (Иоанн 1, 14). Но это слово Писания свидетельствует лишь о том, что сделалось плотью; а с другой стороны, нет никакой опасности, чтобы Слово, сделавшееся плотью, тотчас оказалось чем-то иным, а не Словом. Сделалось ли Слово плотью из плоти или из самого семени, — это пусть скажет нам Писание. Но раз Писание указывает лишь, нем оно сделалось, не указывая, из чего, — то этим склоняет к предположению, что сделалось это из чего-то другого, а не прямо из семени. А если не прямо из семени, но из другого, то уже отсюда сделай вывод, — есть ли иной, более достойный доверия, источник того, что Слово стало плотью, нежели сама плоть, в которую Оно и воплотилось. Ибо Сам Господь решительно (sententialiter) и определенно провозгласил: Что рождено во плоти, то есть плоть (Иоанн 3, 6), — потому именно, что от плоти рождено. Но если Он высказал это только о человеке, а не о Себе Самом, тогда, конечно, отрицай человечество Христа и заявляй, что это Его не касается. Но ведь Он тотчас добавил: А что рождено от Духа, то есть Дух (там же), — ибо Дух есть Бог и рожден от Бога. Если это относится к верующим в Него, то уж тем более относится к Нему Самому. Но если это относится к Нему, то почему не относится и сказанное выше? Если признаёшь во Христе ту и другую субстанции, и плотскую и духовную, то нельзя разделять эти слова и вторую часть относить к Нему Самому, а первую — ко всем прочим людям. Кроме того, если Он так же имел плоть, как и Дух, то, заявляя о свойстве этих двух субстанций, которыми Сам обладал, Он не мог отнести духовную субстанцию к Своему Духу и вместе с тем не отнести телесную к Своей плоти. Значит, раз Сам Он происходит от Духа Божьего, а Дух есть Бог, то и Сам Он есть Бог, от Бога рожденный, и Человек, порожденный во плоти от плоти человеческой.

¦ А теперь посмотрим, в каком теле, по мнению апостола, возвратятся мертвые. И хорошо, что он сразу же взялся это показать, — словно кто-то просил об этом. Неразумный, — говорит он, — что ты сеешь, не оживет, если не умрет (1 Кор. 15, 36). Уже из примера с семенем понятно, что оживает только такая плоть, которая умерла, и отсюда станут ясны следующие затем слова. Дальше он говорит: А что ты сёешь, это отнюдь не будущее тело (37) — и показывает, что не следует понимать это в противоречии со смыс- лом примера, думая, будто воскреснет иное тело, нежели посеянное в смерти. В противном случае ты не понял примера. Ибо, если посеяна и растворилась в земле пшеница, никогда не всходит ячмень, но всегда тот же самый род зерна той же природы, свойства и формы. Откуда же оно берется, если оно не то же самое? Ведь тление то же самое, ибо относится к нему. Но ймостол и объясняет, что значит — сеется отнюдь не будущее тело, говоря: Но голое зерно, какое случится, пшеницы, или какое другое. А Бог дает ему тело, как хочет (37 — 38). Конечно, речь идет о том зерне, которое, но его словам, сеется голым. — «Верно», — соглашаешься ты. — Значит, спасено то, чему Бог намерен дать тело. Но как оно может быть спасено, если нигде не находится и если воскреснет не то же самое? Если оно не воскреснет, то и не спасено. А если не спасено, то не может и получить тело от Бога. Но аедь очевидно, что оно спасено. Для чего тогда Бог даст ему тело по Своему желанию (если у него уже есть тело, нагое), как не для того, чтобы оно воскресло уже не нагим? Значит, тело получит нечто добавочное сверх этого. А то, к чему присоединяется добавка, не уничтожается, но увеличивается. То же, что увеличивается, сохраняется. Ведь сеется только зерно без шелухи, своей одежды, без колоса, своей основы, без ости, своей защиты, без стебля, своей гордости; а вырастает оно полным с лихвой, в тесном Сообществе, в стройном расположении, защищенное своим убранством и шюлне одетое. Всё это для него — другое тело от Бога, в которое оно прекращается не через уничтожение, а через увеличение. И каждому семени сное тело (15, 38), но не свое, конечно, в том смысле, что не прежнее, ибо теперь ему принадлежит и данное Богом сверх того.

Итак, придерживайся примера, храни его для плоти, словно зеркало, и нерь: принесет плод то же самое, что посеяно, оно само возвратится — и обильнее — и не будет другим, хотя явится по-другому. Ведь именно оно получит ту помощь и то убранство, какие Бог пожелает дать ему сообразно заслугам.

I

I 4 МЫСЛИ JJ И (*>ИЛ0С°ФЫ утверждают, что они ищут; стало быть, L-' они еще не нашли.

И Язык — это зверь, посаженный в клетку губ с решетками зубов. И Души плохих людей после смерти превращаются в демонов. U Нет ничего в этой жизни ближе нашему сердцу, как умереть возможно скорее.

И Кто желает войти в рай, должен отрешиться от всего, что не свой-ственно раю.

И Совершенной и целомудренной христианке следует не только не стремиться к привлекательности, но прямо ненавидеть ее. Знайте, что вы губите брата своего, когда, представляя глазам его свою красоту, порождаете в нем похотливые желания. В душе он уже совершил то, чего пожелал, и вы становитесь для него мечом убивающим. Хотя прямой вины тут на вас нет, ненависть вам за это обеспечена. Когда в чьем-то поместье совершается разбой, его хозяин в преступлении не виновен, но так как о поместье идет дурная слава, пятно ложится и на его владельца. Мы будем украшаться, чтобы губить другого? А как же заповедь: Возлюби ближнего твоего, как самого себя?

и Есть люди, которые женятся для потомства, из желания иметь детей, желания иногда весьма горького. Но и эта мысль должна быть далека от нас. Зачем желать детей, когда, имея их, мы желаем им поскорее покинуть наш злосчастный век и быть принятыми у Господа, как того хотел апостол? Хватит с нас забот о своем собственном спасении, если даже не заводить детей! Нам ли искать обузы... и Как бы ни свершилось заблуждение, оно, во всяком случае, царило до тех пор, пока не было ересей. Для своего освобождения истина ждала каких-то маркионитов и валентиниан: а тем временем превратно учили Евангелию, превратно верили, тысячи тысяч неправильно были крешены, столько дел веры неправильно исполнялось, столько чудес неправильно совершено, столько даров неправильно получено, столько священнодействий и служб совершено неправильно, наконец, столько мучеников увенчано неправильно! А если всё это не было неверно и втуне, то как же дела Божьи творились раньше того, чем открылось, какого Бога это дела? Как могли быть христиане прежде, чем найден был Христос? Как ереси могли существовать прежде истинного учения?

На деле, конечно, истина предшествует своему изображению, подобие следует за вещью. Право, совершенно нелепо считать, что ересь существует прежде истинного учения, — хотя бы потому, что само это учение возвестило: ереси будут и нужно их остерегаться. Для церкви, обладавшей этим учением, написано, — или, вернее, само учение на-ставляет свою церковь: Если бы даже ангел с неба благовествовал вам иначе, чем мы, да будет анафема.

Секст Эмпйрик [so]