Секст Эмпирик
• Древнегреческий философ
Родился: ок. 200 г. Умер: 250 г.
Прожил да 50 лет
«Скептическая позиция проста и очевидна. Представьте себе, что в доме, в котором находится полно драгоценностей, многие ищут золото ночью.
Каждый думал бы, что нашел золото, но не знал бы этого наверняка, хотя бы и действительно нашел его. Точно так же философы вступают в этот мир, как в большой дом, чтобы искать истину; если бы даже они и нашли ее, то они всё же не могли бы знать, до-(Секст Эмпирик)
стигли ли они ее». Э'.
1 ЖИЗНЬ 11 Биографических сведений о нем практически нет.
Сочинения Секста Эмпирика:
«Пирроновы основоположения»', «Против ученых» (6 книг); «Против догматических философов» (2 книги); «Против физиков» (2 книги); «Против этиков».
2 СУДЬБАІ) С Трактаты Секста Эмпирика при первом знаком-
3 УЧЕНИЕ D * Скептический способ рассуждения называется «ищу- ' У шим», от деятельности, направленной на искание и ос
матривание кругом, или «удерживающим», от того душевного состояния, Й которое приходит осматривающийся кругом после искания, или «недоумевающим», либо вследствие того, что он во всём недоумевает и ищет, Как говорят некоторые, либо от того, что он всегда нерешителен перед Согласием или отрицанием.
• Апории познания
Как воспринимающее теплоту воспринимает ее, будучи согреваемо этой Теплотой, а согреваемое тотчас же само является теплым, так и телесная масса человека, если воспринимает ощущения как ощущения, то она и Сама ощущает, а если ощущает, то она должна стать целиком ощущением. И в силу этого уже не получится исследующего, но будет только Исследуемое.
С Среди проблем, связанных с ощущением, есть так называемый эффект сваренной лягушки. Если лягушку бросить в кипящую воду, то она, испытав болезненные ощущения, мгновенно выпрыгивает. Но если лягушку опустить в холодную воду и кипятить воду вместе с лягушкой, то последняя не ощущает опасного изменения температуры и остается в воде, пока не сварится заживо, э
Но и самих себя ощущения не постигают.
Кто же узнал зрение при Помощи зрения? Или кто услышал слух при помощи слуха? Ведь всё это может быть познано лишь мыслью. Но и относительно последнего утверждения скептики преисполнены сомнения. И действительно, если рассудок воспринимает ощущения, он и сам должен во всех отношениях ста-новиться ощущением, то есть быть одного с ними рода.Но если в самом деле рассудок, познающий ощущения, оказывается Перешедшим в их природу, то уже перестанет существовать и то, что исследует ощущения, потому что то, что мы предположим при таком раскладе исследующим, оказалось тождественным с исследуемым, а потому и нуждающимся в постигающем.
С Да, здесь есть над чем задуматься. В современной медицине этот парадокс выражен проблемным афоризмом: «Врач, ставший на точку зрения больного, уже не врач, а больной»46, э
Догматические философы совершенно глупы и только впустую поднимают крик против выставляемых нами апорий. Взять, к примеру, такой вопрос, как: может ли ум постигать сам себя? В самом деле, если ум постигает самого себя, то он должен или весь постигать себя, или не весь, Но пользуясь для этого какой-нибудь частью себя самого.
Правда, весь он не мог бы себя постигать. Случись такое, то получилось вы, что он весь оказался постижением и постигающим. В итоге — потеря постигаемого. Однако нет ничего бессмысленнее того, что постигающий Существует, а то, к чему относится постижение, не существует.
Но ум не может для этого воспользоваться и какой-нибудь частью. Сама-то эта часть как себя постигает? Если как целое, то она никак не Может быть искомым. Если какой-нибудь частью, то, опять-таки, как эта последняя должна себя познавать? И так до бесконечности. • Апории науки
¦ Если существует какая-либо наука, доступная человеку, то предварительно должно существовать согласие по четырем вопросам: о преподаваемом предмете, о преподающем, об учащемся и о способе обучения. Как мы докажем, не существует ни преподаваемого предмета, ни преподающего, ни учащегося, ни способа обучения.
Следовательно, не существует и никакой науки.Итак, если начать с первого, то мы прежде всего утверждаем, что если нечто преподается, то или существующее преподается в силу существования, или не-существующее — в силу несуществования. Но, как мы установим, ни существующее не преподается в силу существования, ни не-существующее — в силу несуществования. Следовательно, ничто не преподается вообще.,
Действительно, ие-существуюшее не может преподаваться в силу несуществования. Ведь если оно преподается, оно преподаваемо, а будучи пре-подаваемо, оно окажется существующим и вследствие этого одновременно будет и не-существующим и существующим. Однако во всяком случае невозможно, чтобы одно и то же было и существующим, и не-существующим. Следовательно, не-существующее не преподается в силу несуществования. Кроме того, не-существующее не имеет никаких акциденций. А у чего нет никаких акциденций, тому не свойственна и преподаваемость, поскольку преподаваемость есть тоже одна из акциденций. Следовательно, и поэтому не-сушествующее не преподаваемо. Наконец, предмет преподавания изучается, возбуждая наше представление. Не-сущее же не может возбудить наше представление и не является преподаваемым.
И далее, не-существующее не может быть преподаваемым и в качестве истинного. Ведь истинное не относится к области не-сущего, и ничто истинное не может быть преподано в качестве не-существующего. А если ничто истинное не преподаваемо в качестве не-существующего (поскольку истинное относится к области существующего), то, следовательно, не-существующее не преподаваемо. Если же ничто истинное не преподается, то всё преподаваемое ложно. А это неразумнее всего. Следовательно, не-существующее не преподается. Ведь преподаваемое или ложно, или истинно. Но в качестве ложного оно было бы неразумнее всего, а как истинное оно было бы существующим. Следовательно, не-существую- щее не преподаваемо.
Однако и существующее не преподается в силу существования, потому что раз существующее явствует для всех одинаково, то непреподава- емым окажется всё.
А за этим должно последовать, что ничто не преподаваемо. Необходимо ведь, чтобы существовало в наличности нечто, чему не надо учить, чтобы на основании его знания возникло обучение преподаваемому. Следовательно, не преподается также и существующее в силу существования. Подобный же способ апории должен возникнуть и в отношении тех, кто утверждает, что преподается «ничто» или «нечто». Действительно, если преподается «ничто», то, поскольку оно преподается, оно будет существовать как «нечто», и поэтому оно должно совместить в себе противоположности «ничто» и «нечто». А это относится к невозможному. Кро- ме того, «ничто» не имеет никаких акциденций, а потому не имеет и преподаваемости, поскольку последняя относится к акциденциям. Следовательно, «ничто» не преподается. Аналогично должно быть отнесено к непреподаваемому и «нечто».Действительно, если оно будет преподаваемо потому, что существует как «нечто», то не окажется ничего непреподаваемого. А за этим следует, что не будет и ничего преподаваемого. Кроме того, если что-нибудь преподается, то оно будет преподаваться или при помощи «ничто», или при помощи «нечто». Но оно не может быть преподаваемым при помощи «ничто», поскольку это оказывается лишенным реальности для разума. Следовательно, остается, чтобы обучение происходило при помощи «нечто». А это опять апорийно. Именно, как преподаваемый предмет преподается постольку, поскольку он есть «нечто», как и то, на основании чего ведется обучение, то поскольку есть «нечто», постольку оно тоже должно оказаться преподаваемым. И тогда, поскольку нет ничего не преподаваемого, обучение должно устраниться.
Еще иначе: поскольку из «нечто» одно есть телй, а другое бестелесно, то и преподаваемое, являясь этими «нечто», тоже должно быть или телами, или бестелесным. Но, как мы установили, оно не может быть ни телом, ни бестелесным. Следовательно, «нечто» не преподаваемо. ¦ Некоторые, обращаясь к промежуткам времени, в течение которых происходит возникновение и уничтожение, рассуждают так.
Если Сократ умер, то он умер или когда жил, или когда скончался. Но во время жизни он не умер, потому что он тогда, конечно, жил и не был мертв во время жизни. Но он не умер и тогда, когда умер, потому что это значило бы, что он дважды умер. Следовательно, Сократ не умер вообще. V с Смерть есть пограничное понятие, означающее процесс, не имеющий существования во времени, и потому его фиксация как факта невозможна.То есть мы знаем: вот — жизнь, а вот — смерть. А где здесь умирание — сказать невозможно. При жизни всё -таки живут, а не умирают; не умирают и будучи мертвыми. Однако философия должна оперировать обратными понятиями, ибо привнесение в любой процесс его противоположности позволяет квалифицировать процесс «процессом», а не «протеканием» или «наблюдаемой видимостью».
И вообще, следуя логике Секста Эмпирика, можно сказать, что Сократ не жил, так как после смерти он точно не жил, а до смерти не жил, потому что всё время умирал, чтобы наконец умереть. Э На основании такого же принципа, но на другом примере, Диодор Крон построил следующий аргумент: «Если стена уничтожается, то она уничтожается или тогда, когда камни цепляются друг за друга и взаимно прилажены, или когда они разъезжаются. Но стена не уничтожается ни тогда, когда камни цепляются друг за друга и взаимно прилажены, ни когда они взаимно разъезжаются. Следовательно, стена вообще не уничтожается».
Таков этот аргумент, и смысл его ясен. Ведь, с точки зрения мысли, существуют два времени — когда камни цепляются друг за друга и взаимно прилажены и когда они разъезжаются. Кроме этих, не может мыс- литься никакое третье время. Поэтому если стена уничтожается, то он! должна уничтожаться в одно из этих двух времен. Но она не может уничтожиться в то время, когда камни цепляются друг за друга и взаимно прилажены, потому что тут стена еще существует, и если существует, ТО она не уничтожается. Не уничтожается она и в то время, когда каынй разъезжаются, потому что тут уже нет стены, а не-сущее не может унич» тожаться.
Следовательно, если стена не уничтожается ни тогда, копЫ камни цепляются друг за друга и взаимно прилажены, ни тогда, когда они разъезжаются, то стена не уничтожается вообще.Можно рассуждать и так. Если что-нибудь возникает и уничтожается, то оно возникает и уничтожается или в то время, в котором оно существует, или в то время, в котором оно не существует. Если в то время, в котором оно находится, то оно ни возникает, ни уничтожается; ведь поскольку оно существует, оно не возникает и не уничтожается. Но оно не может испытать ничего из этого и в то время, в котором оно не существует, потому что, в чем что-нибудь не находится, в том оно не может ни действовать, ни страдать. А если это так, ничто ни возникает, ни уничтожается вообще. Вот что пусть будет сказано против физиков из числа философов.
V С Метод Секста Эмпирика не только прост, но примитивен и ошибочен. Его подход к делу может быть продемонстрирован на таком сочи-ненном мною примере-образе, являющемся квинтэссенцией подхода этого философа к предмету анализа:
Утверждение: Сократа никогда не было.
Доказательство: Сократ или был или есть. Но когда Сократ жил, к нему нельзя было применить «был», а теперь, когда его нет, к нему не приложишь «есть». И наоборот эти слова не применишь, поскольку «есть» не приложимо к прошлому, а «был» — к настоящему.
Следовательно: Сократа никогда не было, поскольку «был» и «есть» исчерпывают факт любого наличия.
Суть создаваемой Секстом ситуации в том, что его интересуют не события или проблемы, не попытки их разрешения или живое в них участие, а слова, обозначающие то или иное думание философов. Да для него, видимо, и философия как таковая невозможна, ибо «любовь к мудрости» предполагает равноранговость познающего и познаваемо-го, что невозможно, так как знание не равно незнанию, а таковы Муд-рость и человек. Кроме того, Мудрость вечна и беспредельна, а чело-век конечен и убог; а как может быть любовь между тем, что есть, и тем, чего нет (коль скоро Мудрость «навсегда», а человек — «на миг»)?
Лексика Секста Эмпирика — очень скудна: он знает только «да» и «нет». Но он забывает, что слова эти — лишь как бы отследы с событий, для которых они. А те куда богаче, ибо имеют степени своей событийности в отличие от «да» и «нет», для которых, по определению, отсутствует градационность. Они, эти «да» и «нет», подобны оттиску печати, которая свидетельствует, что ее поставил, конечно, человек, но не говорит «какой», «когда», «почему», «как», «зачем», «в каком настроении» и т. д. Слова — те же «печати» познания.
Секст Эмпирик, похоже, не заметил, что каждое слово человеческое, а тем более философское, есть не что иное, как точка на окружности, которая условно разделяет мир постигнутый и неизвестный. Поэтому-то слово нас всегда подводит. Да-да! Именно подводит: с одной стороны, к делу, проблеме, а с другой — как говорится, «под монастырь»47. Слово — подобно горизонту: оно ведет, но оно и уводит, то есть оно подводит. Ведь горизонт и манит и обманывает одновременно, но об обмане мы узнаём лишь post factum48.
Конечно, философия — это проблема слов, ибо ведется и выражается словами. Может быть, поэтому-то все ее достижения, даже самые интересные и необыкновенно находчивые, так просто опровергаемы и так мало жизнеспособны: слову о словах всегда можно противопоставить слова о слове.
И не следует ли из этого, что философия как способ отношения человека к миру и к своим делам в нем, сводясь исключительно к себе, чем-то похожа могла бы быть на свет, который решился бы посветить самому себе. Светом-то он бы остался, а вот был бы от него при этом свет?
Пора, наверное, признать — и такая книга, как эта, дает к тому повод, — что одной философии для исследования проблематик бытия недостаточно. Вот почему ее, — кстати, это хорошо видно на результативных достижениях, — всегда еще сопровождали мудрость и развернутая мыслительность.
Так что если берущийся понять мир одновременно может быть в гармоничном единении тремя: мудрецом, мыслителем, философом, ю о признательном месте в человеческой истории ему можно не беспокоиться — это свершится автоматически. Э і^І. МЫСшГ|
а Заблуждаются математики, говоря, что данная прямая делится на две части. Ведь начертанная нам на доске прямая имеет чувственную длину и ширину, а мыслимая или прямая линия есть длина без ширины. И начерченная на доске прямая не будет линией, и начинающие ее делить делят не существующую линию, но несуществующую.
Или иначе: поскольку, по их мнению, линия мыслится состоящею из точек, то пусть некая прямая линия, которую они собираются делить на равные части, будет состоять из нечетного числа точек, например из девяти. Но, деля ее, они или разделят пятую точку — я подразумеваю точку, мыслимую посредине между четырьмя и четырьмя, — или один из отрезков сделают в четыре точки, а другой — в пять. Следовательно, они не могут сказать, что делят пятую точку. Ведь она, по их мнению, не имеет частей, а лишенное частей невозможно мыслить разделенным на части. Следовательно, остается из отрезков линии один сделать в четыре точки, а другой — в пять, что опять нелепо и противоречит их предположению. Ведь они обешают научно разделить данную прямую линию на равные отрезки, а делят ее на неравные.