Сокра

в Сократ учил изустно и не оставил ни ЮулдИГ^ одного трактата.

Рассказывают, что Тнмей спросил его: «О учитель, почему ты не запишешь свою мудрость на бумаге?» Сократ ответил: «О Тимей, сколь прочно всё же твое доверие к шкурам мертвых зверей и сколь сильно твое недоверие к живым, вечным мыслям», ш «Началось у меня это с детства.

(Сократ)

в «Подобно тому, как один человек получает наслаждение от заботы о своей земле, другой — от заботы о своём коне, так и я каждый день наслаждаюсь тем, что становлюсь лучше». (Сократ) Сын каменотёса (ваятеля) Софроникса и повитухи

1 ЖИЗНьЩ Р°дом из дема Алопеки (Аттика*) филы Антиохида. —у •

Фенареты.

приплюснутый и вздернутый нос; с широкими ноздрями; толстые губы, одутловатое лицо; навыкате глаза, взгляд исподлобья. Был всегда босой, ходил в старом хитоне : / Этот наряд был столь обычен для Сократа, что его восторженный

• Сократ был безобразен: невысокого роста, приземистый, с отвисшим животом; короткая шея, большая лысая голова, огромный выпуклый лоб

слушатель Аристодем, увидев его однажды в сандалиях, был весьма удивлен. Выяснилось, что Сократ «вырядился» на пир к поэту Агафону по случаю его победы в афинском театре. /

Жил Сократ в бедности:

/ Всё имущество Сократа, согласно Ксенофонту, оценивалось в 5 мин12. Это была очень скромная сумма, уступавшая, скажем, существовавшей цене на хорошего раба. У того же Ксенофонта говорится, что один из рабов стоит примерно мину, другой и полмины не стоит, третий 5 мин, а иной и 10. А порядочная лошадь, например, стоила 12 мин.

Софист Антифонт, стремясь уязвить Сократа в присутствии его слушателей, сказал ему: «Ты живешь так, что подобным образом не стал бы жить ни один раб у своего господина; пишу и питье ты употребляешь бедные, а одежду носишь не только бедную, но и одну и ту же и летом, и зимой; всегда ты без обуви и без хитона».

На женщин ему не везло, хотя он и был дважды женат:

/ О Мирто, второй героине семейного романа Сократа, сохранилось мало сведений, и тем не менее известен анекдот, идущий от Арис- токсена, о том, что Мирто и Ксантиппа обычно после долгой взаимной перебранки сообща набрасывались на Сократа, который до этого с интересом нейтрального зрителя следил за происходящим.

Свои познания на семейном поприще Сократ обобщил в крылатой мудрости: «Женишься ты или не женишься — всё равно раскаешься». /

У Сократа и Ксантиппы было три сына — старший Лампрок и двое младших — Софроникс и Менексен.

Не был он способен ни к какому роду государственной службы, любил посмеяться, не дурак был выпить, любил подтрунить.

Своей учительницей в теории любви Сократ называет Диотиму из Ман- тинеи , а наставницей в умении держать речь — Аспасию, жену Перик- ла, научившую его говорить не хуже, чем если бы учителем его был сам Антифонт.

Большую часть времени Сократ проводил в дискуссиях и спорах, и к чему это вело, рассказывает Диоген Лаэртский:

«Так как в спорах он был сильнее, то нередко его колотили и таскали за волосы, а еще того чаше осмеивали и поносйли; но он принимал всё это не противясь. Однажды, даже получив пинок, он и это стерпел, а когда кто-то подивился, он ответил: "Если бы меня лягнул осел, разве стал бы я подавать на него в суд?"»

Сократ был отличным плясуном и считал такое упражнение полезным для крепости тела.

Любимое присловье Сократа — «Клянусь собакой».

Сократ, когда ему случалось почувствовать раздражение против кого- либо из друзей, стараясь — по принципу: «до бури к спасительной гавани выплыть», — снижал голос, с кроткой улыбкой смотрел собеседнику в глаза и таким образом, настроив себя в противоположном направлении, оставался победителем в борьбе с гневом.

Сократа волновали вопросы психологии человеческого поведения, особенно тот аспект, который чеканно описал Овидий в «Метаморфозах»: «Благое вижу, хвалю, но к дурному влекусь».

с Эта загадка в поведении людей так и не была разгадана Сократом.

Сократ первым сформулировал тонкоумный парадокс:

¦ Может ли ошибаться по своей воле рассудительный человек?, если: «рассудительность» предполагает добродетель, а добродетель исключает сознательное ошибание.

/с Все такие парадоксы показывают — зазывающе, призывающе, заставляюще — только одно: значение смысла не может иметь смысл. В противном случае получается, что основа, на которой базируется содержательность суждения, бессмысленна, что в случае со смыслом никак невозможно.

Вывод такой: нельзя применять двунаправленное рассуждение там, где предмет рассуждения инвертируется от итога к началу, минуя всю цепочку рассмотрения.

Это не софистика. Это избыток мысли от переизбытка вмысли- вания. Э/

В 399 г. до н. э., по доносу одного из сограждан, Сократ был обвинен в нарушении гражданских норм жизни, приговорен к смерти и казнен:

/ Текст обвинения:

«Это обвинение написал и клятвенно засвидетельствовал Мелет, сын поэта Мелета, пифеец, против Сократа, сына Софроникса из дома Алопеки. Сократ обвиняется в том, что он не признаёт богов, которых признаёт город, и вводит других, новых богов. Обвиняется он и в развращении молодежи. Требуемое наказание — смерть». Последние слова Сократа на суде:

«Но уже пора идти отсюда, мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить, а что из этого лучше, никому не ведомо, кроме бога». /

Сократа суд признал виновным большинством в 280 голосов против 220.

С В мудрости очевидно есть что-то запретное, точнее запредельное. Все мудрецы поплатились за свой дар и за свои занятия смертью. Это весьма редкие и очень особенные люди. Не случайно молва определила их жизненный статус как «нуждающиеся в уходе ».

Ратоборцу угрожает гибель на поле брани (вспомним расхожее: «На войне могут убить и даже ранить»); властолюбец, когда наслаждается властью, уже заражен свержением; а любомудр, устремляя взор к сильному свету, ведет себя как слепой с теми, кто живет при лучине, пусть даже она и электрическая.

Вот и пометим себе: ПРЕВОСХОДСТВО — это всегда заявка на выход, а для нашего случая — на уход, э 2. СУДЬБА J

Сократ на нзлёте жизни о себе:

Я никак еще не могу, согласно дельфийской надпи- си, познать самого себя. И смешно, по-моему, будет, если я, не зная самого себя, примусь исследовать нечто мне чуждое. Я исследую самого себя: кто я — чудовище сложное или же существо простое, и хоть скромное, но по своей природе причастное чему-то божественному?

Сократ считал своих слушателей друзьями, а не «учениками» и, в отличие от софистов, не брал с них денег. Софист Антифонт по этому поводу как-то заметил Сократу: «Очевидно, если бы ты считал свое собеседование что-нибудь стоящим, то брал бы за него деньги не менее стоимости. Ты, может быть, справедлив, потому что никого не обманываешь из-за любостяжания, но ты не можешь быть умным, потому что знаешь то, что ничего не стоит».

Может быть, в этом и нет закономерности, но странность присутствует. Все ученики Сократа изменили «чистой философии». Критий вошел в число «Тридцати тиранов», Алкивиад стал беспринципным политическим авантюристом, Клитофонт участвовал в олигархическом пере-пороте в Афинах (411 г. до н. э.).

Первые критики Сократа объявились уже при его жизни:

Так, комедиограф Аристофан в своей пьесе «Облака» (423 г. до н. э.) выводит образ Сократа как нечто в высшей степени карикатурное: Сократ — бесстыдный лжец и низкопробный фантазер.

Одним из главных действующих лиц «Облаков».является старик Стреп- сиад, запутавшийся в долгах по вине своего сына Фидиппида. Решив вправить непутевому сыну мозги, Стрепсиад обращается за помощью к софистам. Около софистической «мыслильни» их встречает неучтивый ученик софистов, который сообщает «страшную тайну» о новом изобретении Сократа.

Мудрец Хэрефонт, — произносит с важным видом ученик, — спросил Сократа, что мыслит он о комарином пении. Сократ ответил, что причиной комариного писка является узкая утроба, через которую сдавленный воздух стремится к заднему отверстию.

Затем Стрепсиад встречается с Сократом и спрашивает того:

Чем ты занимаешься, Сократ?

Паря в пространствах, мыслю о судьбе светил, — высокопарно npq- изнес мудрец, раскачиваясь в гамаке.

Из уст атеиста Сократа, отрицающего существование олимпийских бо-гов, Стрепсиад узнаёт, что философ почитает облака за богов. Такие сложные философские премудрости не в состоянии осилить несчастный старик. Все надежды его — на сына. И эти надежды оправдались, но...

Фидиппид, быстро овладев софистическими уловками,'не только спровадил своих заимодавцев, но и доказал родному папаше, что сын вправе бить отца и мать: родите ли наказывают детей, а старик — вдвойне ребе-нок. Заслуживают старики двойного наказания, ведь непростительны совсем у пожилых ошибки. Взбешенный этим «доказательством» Стрепсиад поджигает «мыслильню» Сократа.

(Константин Жоль. Пт) знаком вечности. 1991 г.)

^ 120 философов, 1.1.

Последний день Сократа клонился к закату. Настало время последних дел. Оставив друзей, Сократ удалился на омовение перед смертью. Согласно орфическим и пифагорейским представлениям, подобное омовение имело ритуальное значение и символизировало очищение тела от грехов земной жизни.

После омовения Сократ попрощался с родными, дал им наставления и велел возвращаться домой.

К этому времени тюремщик напомнил, что пора выпить яд.

Когда принесли цикуту, Сократ, мысленно совершив аозлияние богам за удачное переселение души в иной мир, спокойно и легко выпил чашу до дна. Друзья его заплакали, но Сократ попросил их успокоиться, напомнив, что умирать должно в благоговейном молчании.

Он еще немного походил, а когда отяжелели ноги, лег на тюремный топчан и закутался. Затем, раскрыашись, сказал: «Критон, мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте». Это были последние слова Сократа. Жертвоприношение петуха сыну Аполлона Асклепию, богу врачевания, обычно полагалось за выздоровление.

• Общее представление о самобытности ¦ ¦ В молодые годы у меня была настоящая страсть к тому виду мудрости, который называют познанием природы. Мне пред-ставлялось удивительным и необыкновенным знать причину каждого явления — почему что рождается, и почему погибает, и почему существует. И я часто метался из крайности в крайность и вот какого рода вопросы задавал себе а первую очередь: когда теплое и холодное, взаи- модействуя, вызывают гниение, не тогда ли, как судили некоторые, образуются живые существа? Чем мы мыслим — кровью, воздухом или огнем? Размышлял я и о разрушении всего существующего, и о переменах, которые происходят в небе и на земле, — и всё для того, чтобы в конце концов счесть себя совершенно непригодным к такому исследованию.

О Сократовском демонйи (внутреннем голосе, хранящем и оберегающем): Однажды шел Сократ со своими друзьями; им дальше надо было идти

по той же улице. На перекрестке Сократ вдруг остановился, углубился в себя, а затем, ссылаясь на указания демония, свернул на другую улицу, позвав с собой остальных. Однако некоторые из спутников не послушали его и, желая доказать лживость демония, пошли прежним путем. Внезапно дорогу им преградило стадо покрытых грязью свиней, одних свиньи опрокинули, других выпачкали грязью.

Сократ, говорят, послушав, как Платон читал «Лисия», воскликнул: «Клянусь Гераклом! Сколько же навыдумал на меня этот юнец!» — ибо Платон написал много такого, чего Сократ вовсе не говорил.

Занятия его казались странными. Однажды на улице он встретил юношу Ксенофонта, показавшегося ему даровитым, и посохом загородил ему дорогу.

Скажи мне, — спросил Сократ, — где покупают муку?

На рынке, — отаетил Ксенофонт.

А масло?

Там же.

А куда надо пойти за мудростью и добродетелью? Парень задумался.

Иди за мной, я покажу, — сказал Сократ.

Так Ксенофонт стал спутником и участником бесед Сократа, а после смерти учителя, так же как и Платон, воспроизвел для потомства некоторые из них.

Алкивиад приводит такой случай из походной жизни Сократа во время осады Потидеи: «Как-то утром он о чем-то задумался и, погрузившись в свои мысли, застыл на месте, и, так как дело у него не шло на лад, он не прекращал своих поисков и всё стоял и стоял. Наступил же полдень, и люди, которым это бросалось в глаза, удивленно говорили друг другу, что Сократ с самого утра стоит на одном месте и о чем-то раздумывает. Наконец вечером, уже поужинаа, некоторые ионийцы — дело было летом — вынесли саои подстилки на аоздух, чтобы поспать в прохладе и заодно понаблюдать за Сократом, будет ли он стоять на том же месте и ночью. И оказалось, что он простоял там до рассвета и до восхода солнца, а потом, помолившись солнцу, ушел».

Однажды Алкивиад предложил Сократу большой участок земли, чтобы выстроить дом; Сократ ответил: «Если бы мне нужны были сандалии, а ты предложил бы мне для них целую бычью кожу, разве не смешон бы я стал с таким подарком?»

Как-то Ксантиппа сначала разругала Сократа, а потом окатила водой. «Так я и говорил, — промолвил он, — у Ксантиппы сперва гром, а потом дождь». Алкивиад твердил ему, что ругань Ксантиппы непереносима; Сократ ответил: «А я к ней привык, как к вечному скрипу колеса. Переносишь ведь ты гусиный гогот?» — «Но от гусей я получаю яйца и птенцов к столу», — сказал Алкивиад. «А Ксантиппа po at ет мне детей», — отвечал Сократ.

Сократ говорйл, что сварливая жена для него — то же, что норовистые кони для наездников: «Как они, одолев норовистых, легко справляются с остальными, так и я на Ксантиппе учусь обхождению с другими людьми».

К Сократу пришел юноша Эвтидем, желающий стать государственным человеком. И Сократ завел с ним разговор о справедливых и несправедливых делах.

Сократ: Не таковы ли действия справедливых, как, например, действия ремесленников? [...]

Но подобно тому как ремесленники показывают свои произведения, могут ли так же показать свои произаедения и справедливые? [...]

Так вот... здесь мы напишем Д, а здесь/4; затем то, что признаем делом справедливости, будем относить к Д, а что признаем делом несправедливости — к А. Между людьми встречается ложь? Эвтидем: Разумеется. Сократ: Куда ее причислить? Эвтидем: Конечно, к несправедливости. Сократ: Обман тоже встречается? Эвтидем: И очень. Сократ: Его куда причислить? Эвтидем: Тоже к несправедливости. [...]

Сократ: И к справедливости ничего из этого не будет причислено?

Эвтидем: Да и странно было бы, если бы было иначе.

Сократ: Теперь, если стратег обращает в рабство жителей враждебного

неприятельского города и во время войны прибег к обману? Эвтидем: Это справедливо. Но только в отношении врагов. [...] Сократ: Если стратег, видя малодушие солдат, сообщит им ложные сведения, будто приближаются союзники, и этой ложью прекратит их малодушие, куда ты причислишь этот обман? Эвтидем: К справедливости.

Сократ: А если кто обманет своего сына, нуждающегося в лекарстве и не принимающего его, и даст ему лекарство под видом обычной пиши и этой ложью сделает сына здоровым? [И т. д.]

— Я, — сказал афинский трагик Агафон, — не в силах спорить с тобой, Сократ. Пусть будет по-твоему.

— Нет, милый мой Агафон, ты не в силах спорить с истиной, а спорить с Сократом — дело нехитрое.

«Ты умираешь безвинно», — говорила ему жена; он возразил: «А ты бы хотела, чтобы заслуженно?»

• Позиция мудрости

«Ты знаешь, — замечает Сократ Гиппию*, — что Ликург Лакедемон- ский нисколько не возвысил бы Спарты над прочими государствами, если бы главным образом не ввел в ней повиновения законам? Разве тебе не известно, что в государствах те правители самые лучшие, которым граждане наиболее обязаны повиновением законам? И то государство, в ко-тором граждане наиболее повинуются законам, счастливо во время мира и незыблемо во время войны».

Править должны знающие.

Цари и правители — не те, которые носят скипетры, не те, которые избраны известными вельможами, и не те, которые достигли власти посредством жребия или насилием, обманом, но те, которые умеют править.

Тирания — это власть, основывающаяся не на законах, а на произволе правителя, такая власть — против народа.

Мудрецы учат, что небо и землю, богов и людей объединяют общение, дружба, порядочность, воздержанность, справедливость, по этой причине они и зовут нашу Вселенную «порядком», «космосом», а не «беспорядком» и не «бесчинством».

Но если, рождаясь, мы теряем то, чем владеем до рождения, а потом с помощью чувств восстанавливаем прежние знания, тогда, по-моему, «познавать» означает восстанавливать знание, тебе уже принадлежавшее. И, называя это припоминанием, мы бы, пожалуй, употребили правильное слово.

Душа человека причастна божеству.

Сократ в беседе с Меноном :

«Я похож на ската, который, приводя в оцепенение других, и сам приходит в оцепенение. Ведь не то, что я, путая других, сам ясно во всем разбираюсь, — нет: я и сам путаюсь, и других запутываю. Так и сейчас — о том, что такое добродетель, я ничего не знаю, а ты, может быть, и знал раньше, до встречи со мной, зато теперь стал очень похож на невежду в этом деле. И все-таки я хочу вместе с тобой поразмыслить и поискать, что она такое».

Те, кто подлинно преданы философии, заняты, по сути вещей, только одним — умиранием и смертью. Люди, как правило, этого не замечают, но если это всё же так, было бы, разумеется, нелепо всю жизнь стремиться к одной цели, а потом, когда она оказывается рядом, негодовать на то, в чем так долго и с таким рвением упражнялся!

Философ занимает промежуточное положение между мудрецом и невеждой.

Этого-то человека я мудрее, потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего дельного и нужного не знаем, но он, не зная, воображает, будто что- то знает, а я, если уж не знаю, то и не воображаю.

Существует только один бог — знания, и только один дьявол — невежество.

Знание, отделенное от справедливости и другой добродетели, представляется плутовством, а не мудростью.

Дурная особенность письменности поистине сходна с живописью: ее порождения стоят как жиаые, а спроси их — они величаво и гордо молчат. То же самое и с сочинениями. ¦¦¦ Диалог как образ жизни и способ философствования был причиной литературного безмолвия Сократа, его сознательного отказа от письменных сочинений. Такой вывод находит подтверждение и в платоновской «Федре», где Сократ говорит, что письменное сочинение не только не может воспроизвести настоящего диалога и заменить его, но даже становится преградой на пути общения людей: ведь книгу не спросишь, как спрашиваешь живого человека, а если и спросишь, то она отвечает «одно и то же». Письменные сочинения, создавая иллюзию власти над памятью, прививают «забывчивость», так как в этом случае «будет лишена упражнения память». Поэтому тексты — средство не «для памяти, а для припоминания»; они предоставляют людям возможность «много знать понаслышке», повторяя то, что было сказано в чужих сочинениях. Письменная форма, лишая потребности в самостоятельном поиске, позволяет обучающимся казаться «многознающими», оставляя большинство невеждами. Более того, письменные сочинения грозят существованию общения, если не сказать, что они делают его излишним в той степени, в какой они претендуют на замещение диалога, без которого невозможно живое общение. Диалог — это подлинная, «живая и одушевленная речь знающего человека»; письменность же — это всего лишь «подражание» диалогу.

Для Сократа диалектика, вопросно-ответный способ обнаружения истины, была прежде всего методом определения этических понятий, то есть методом нахождения в данном понятии общих и существенных признаков, выражающих его сущность. В ранних («сократических») диалогах Платона встречается много примеров диалектики Сократа, его попыток дать определение общепринятым этическим понятиям и поступкам с помощью вопросов и ответов, посредством «испытания» собеседника. Вот один из таких примеров, посвященный определению понятия «мужество» в диалоге раннего периода творчества Платона «Лахет» .

Сократ в этом диалоге начинает с общей мысли о том, что приобретение добродетели предполагает знание (хотя бы частичное) того, что такое добродетель. Учитывая, однако, что рассмотрение столь общего понятия является достаточно сложным и трудным, он предлагает предварительно обратиться к выяснению одного из видов добродетели — мужества. Приведем основные моменты диалога «Лахет» в вольном переводе Феохария Харлампиевича Кессиди, посвященного определению мужества, выяснению содержания этого понятия. ¦ Сократ: Тебе, Лахет, как полководцу ведь известно, что такое мужество.

Лахет: Конечно. И, клянусь Зевсом, вопрос не трудный. Не долго думая, отвечу: мужествен тот, кто, оставаясь на своем месте в строю, сражается с неприятелем и не бежит с поля боя.

Сократ: Это ты верно говоришь, Лахет, если, правда, иметь в виду один из примеров мужественного поступка. Возможно, моя вина в том, что ты свел мужество к единичному случаю, поэтому уточним вопрос: я прошу тебя определить существо добродетели мужества, найти то, что есть «одно и то же во всём», то есть то общее и существенное, которое охватывает все случаи и все примеры мужественных поступков. Твой же ответ следует признать опрометчивым потому, что существуют поступки и образы действий, которые по внешнему проявлению противоположны твоему пониманию мужества, но которые всеми должны быть признаны за мужественные. Так, скифы, убегая, сражаются не менее мужественно, чем преследуя.

Да и Гомер называет Энея «мастером бегства». Бегство само по себе не обязательно есть признак малодушия или отсутствия мужества. Ведь во время сражения при Платее гоплиты лакедемонян, столкнувшись с персидскими щитоносцами, по-бежали, не утратив при этом мужества. Когда же из-за этого бегства ряды персов расстроились, лакедемоняне неожиданно обернулись назад, стали сражаться как конные и таким образом одержали победу. Собственно говоря, я хотел бы узнать от тебя, Лахет, о мужественных не только в пехоте, но и в коннице, и вообще в военном деле, и не только на войне, а также во время опасностей на море, в болезнях, в бедности или в государственных делах, и опять еще не о тех только, что мужественны относительно скорбей и страхов, но и кто силен в борьбе с вожделениями и удовольствиями, на месте ли он остается или обнажает тыл; ведь бывают, Лахет, мужественные и в таких вещах.

Лахет: Если, Сркрат, от меня требуется определение мужества, то есть нахождение того существенного признака, присущего всем его проявлениям, то я бы сказал, что это — своего рода стойкость души, твердость характера, словом, упорство.

Сократ: Ты говоришь так, как нужно. Но мне кажется, что не всякое упорство представляется тебе мужеством. Такое заключение делаю из того, что почти уверен, что ты, Лахет, относишь мужество к прекрасным вещам.

Лахет: Да, несомненно, к прекрасным.

Сократ: Упорство, соединенное с благоразумием, не будет ли прекрасной и хорошей вещью?

Лахет: Конечно.

Сократ: Каково же оно будет без благоразумия? Очевидно, противоположной вещью, то есть дурной и плохой?

Лахет: Да.

Сократ: Стало быть, ты не назовешь нечто дурное и плохое хорошим?

Лахет: Не назову, Сократ.

Сократ: Следовательно, ты не признаешь такое упорство за мужество, поскольку оно нечто плохое, а мужество — дело хорошее.

/ Сократ, «обличая» ошибочность определения мужества, данного Лахетом, строит следующий силлогизм: Всякое мужество -- нечто хорошее.

Не всякое упорство — нечто хорошее.

/

Следовательно, не всякое упорство есть мужество. Лахет:

Сократ:

Лахет: Сократ:

Лахет: Сократ:

Ты прав, Сократ, но в таком случае я попытаюсь дать третье определение мужества и скажу, что мужество есть благоразумное упорство. Надеюсь, это тебя удовлетворит. Оно, возможно, меня удовлетворило бы, но всё дело в том, что я не знаю, что ты имеешь в виду, употребляя слово «благоразумное». Благоразумное в чем? Во всём? И в большом, и малом? Скажем, человек проявляет упорство в том, что тратит деньги благоразумно, зная, что в конечном счете он от этого только выиграет и приобретет больше. Назвал бы ты его мужественным? Клянусь Зевсом, нет.

Или, чтобы привести аналогичные примеры, скажем, врач остается упорным, проявляет твердость и на мольбы своего боль-ного сына или другого больного, страдающих воспалением легких, отказывается дать им пить и есть. Назовем ли врача мужественным? Нет, и это не мужество.

Тогда возьмем, к примеру, человека, выказывающего упорство на войне и готового сражаться, но расчетливого в своем благоразумии. Он знает, что к нему придут на помощь; ему также известно, что он будет сражаться с более малочисленным и более слабым противником, к тому же находящимся в менее выгодной позиции. Скажешь ли ты, что этот человек, чья стойкость основана на расчете, более мужествен, чем тот воин, который находится в противоположных обстоятельстаах своего лагеря и готов тем не менее сражаться, проявлять стойкость и упорство.

Лахет: Сократ:

Лахет: Сократ:

Лахет: Сократ:

Лахет: Сократ:

Мне кажется, последний мужественнее. Но ведь стойкость этого менее осмотрительна, менее благоразумна, чем первого. Верно говоришь.

Тогда, значит, по твоему мнению, и опытный в сражении наездник, проявляющий упорство и стойкость, менее мужествен, чем новичок? Так мне кажется.

То же самое ты скажешь о метком стрелке из пращи, из лука и о другом воине, онытном в какой-либо области военного искусства? Конечно.

И те, кто, не умея плавать, но желая показать стойкость, бро- •саются в водоем, ты полагаешь, смелее и мужественнее тех, кто обладает опытом в этом деле? Лахет: Что же другое можно сказать, Сократ? Сократ: Ничего, если в самом деле ты так думаешь. Лахет: Да, я так думаю.

Сократ: Однако, если не ошибаюсь, эти люди в своем желании продемонстрировать упорство и стойкость подвергаются большей опасности и проявляют больше безрассудства, чем те, которые опытны в этом деле. Лахет: Кажется.

Сократ: А не казалось ли раньше нам, что безрассудная отвага и упорство постыдны и вредны? Лахет: Конечно.

Сократ: А мужество мы признавали чем-то хорошим? Лахет: Верно, признавали.

Сократ: Но теперь же мы, напротив, называем постыдное, безрассудное упорство мужеством. Лахет: Кажется, что так.

Сократ: Полагаешь ли ты, что мы говорим хорошо? Лахет: Нет, клянусь Зевсом, Сократ, по-моему, нехорошо. Сократ: Стало быть, Лахет, той дорической гармонии, о которой ты говорил, у нас с тобой что-то не выходит, потому что дела наши не согласуются со словами нашими. Лахет: Понимать-то я, кажется, понимаю, что такое мужество, а вот только не знаю, как это оно сейчас от меня так ушло, что я не успел схватить его и выразить словом, что оно такое. ¦

(Ф. X. Кессидн. Сократ. 1988 г.)

Вслед за этим в разговор вступает другой полководец — Никий . По его мнению, «мужество есть своего рода мудрость», точнее, «знание опасного и безопасного и на войне, и во всех других случаях».

Это определение тут же опровергается Лахетом, ссылающимся на отличие знания от мужества. Он иронически замечает: если следовать данному определению, то мы должны признать мужественным, например, врача, знающего, что может быть опасно и безопасно в болезнях; то же самое придется сказать относительно земледельца или ремесленника на том основании, что и тот и другой, каждый в своей области, знают, чего следует опасаться и чего нет.

Со своей стороны, Сократ добавляет, что Никий, давая свое опреде-ление мужества, имел в виду, во-первых, то, что мужество — это часть добродетели, а во-вторых, то, что оно, в понимании Никия, распространяется только на будущее время, ибо то, что внушает страх и опасения, угрожает не прошедшим и не настоящим, а будущим злом (то есть чего не надо опасаться и бояться — есть будущее зло).

Принимая это добавление и разъяснение, Никий тем самым оказы- вается, как до него Лахет, в тупике. В самом деле, всякое знание (в медицине, в земледелии или в военном искусстве) охватывает предмет во всех трех его временных измерениях, исследует «и будущее, и настоящее, и прошедшее состояния всякого дела», а не ограничивается только одним из них, то есть будущим временем, будущим состоянием дела. Таким образом, Никий определил всего лишь третью часть мужества, в то время как от него требовалось определить его в целом. Кроме того, если понимание Никием мужества распространить на все три времени и под мужеством понимать знание не только об опасном и безопасном, но и знание о всяком добре и зле, то и это уже будет не часть (не вид) добродетели, а вся добродетель, то есть добродетель вообше.

Итак, определение мужества не найдено ни Лахетом, ни Никием. Сократ не скрывает, что ему неведомо, что это такое. Говоря, что вопрос остался нерешенным, он подводит итог беседе: «Все мы одинаково ока-зываемся в затруднении: почему бы в таком случае можно было предпочесть того или другого из них? Право, мне кажется, что никого нельзя предпочесть». Другими словами, все попытки решить поставленный вопрос оказались тщетными. ¦

Ведь я только и делаю, что хожу и убеждаю каждого... и молодого, и старого, заботиться прежде и сильнее всего не о теле и не о деньгах, но о душе, чтобы она была как можно лучше.

Кто знает себя, тот знает, что для него полезно, и ясно понимает, что он может и чего он не может. Занимаясь тем, что знает, он удовлетворяет свои нужды и живет счастливо, а не берясь за то, чего не знает, не делает ошибок и избегает несчастий. Благодаря этому он может определить ценность также и других людей и, пользуясь также ими, извлекает пользу и оберегает себя от несчастий.

В случаях, когда исход предпринимаемого дела остается неизвестным, необходимо обращаться к гаданиям и вопрошать прорицателей и оракулов.

Нет ничего сильнее знания, оно всегда и во всём пересиливает и удовольствия, и всё прочее.

Кто мудр, тот и добр.

Все люди, думаю я, делая выбор из представляющихся им возможностей, поступают так, как находят всего выгоднее для себя. Поэтому, кто поступает неправильно, тех я не считаю ни умными, ни нравственными.

Не от денег рождается добродетель, а от добродетелей бывают у людей деньги и все прочие блага, как в частной жизни, так и в общественной.

Боги всё знают — как слова и дела, так и тайные помыслы, они везде присутствуют и дают указания людям обо всех делах человеческих.

Однажды мне кто-то рассказал, как он аычитал в книге Анаксагора, что всему в мире сообщается порядок и всему служит причиной Ум; и эта причина мне пришлась по душе, я подумал, что это прекрасный выход из затруднений, если всему причина — Ум. Я решил, что если так, то Ум-устроитель должен устраивать всё наилучшим образом и всякую вещь помещать там, где ей всего лучше находиться... С величайшим рвением принялся я за книги Анаксагора, чтобы поскорее их прочесть и поскорее узнать, что же всего лучше и что хуже.

¦ Я, афиняне, приобрел известность лишь благодаря некоей мудрости.

Какая же это такая мудрость? [...]

Прошу вас, не шумите, афиняне, даже если вам покажется, что я говорю несколько высокомерно. Не от себя буду я говорить, а сошлюсь на того, кто пользуется вашим доверием. В свидетели моей мудрости, если есть у меня какая-то мудрость, я приведу вам дельфийского бога. Вы ведь знаете Херефонта — он смолоду был моим другом и другом многих из вас, он разделял с вами изгнание и возвратился вместе с вами. И вы, конечно, знаете, каков был Херефонт, до чего он был неудержим во всём, что бы ни затевал. Прибыв однажды в Дельфы, осмелился он обратиться к оракулу с таким вопросом...

Я вам сказал: не шумите, афиняне!

...Вот Херефонт и спросил, есть ли кто на свете мудрее меня, и Пифия ответила ему, что никого нет мудрее. И хотя самого Херефонта уже нет в живых, но вот брат его, здесь присутствующий, засвидетельствует вам, что это так. Смотрите, ради чего я это говорю: ведь мое намерение — объяснить вам, откуда пошла клевета на меня.

Услыхав про это, стал я размышлять сам с собою таким образом: «Что хотел сказать бог и что он подразумевает? Потому что я сам, конечно, нимало не считаю себя мудрым. Что же это он хочет сказать, говоря, что я мудрее всех? Ведь не лжет же он: не пристало ему это». Долго недоумевал я, что же бог хотел сказать, потом весьма неохотно прибегнул к такому способу решения: пошел я к одному из тех людей, которые слывут мудрыми, думая, что уж где-где, а тут я скорее всего опровергну прорицание, объявив оракулу: «Вот этот мудрее меня, а ты меня назвал самым мудрым». Но когда я присмотрелся к этому человеку — называть его по имени нет никакой надобности, скажу только, что тот, наблюдая которого, я составил такое впечатление, был одним из государственных лю-дей, афиняне, — так вот я, когда побеседовал с ним, решил, что этот человек только кажется мудрым и многим другим людям, и особенно самому себе, но на самом деле не мудр. Потом я попробовал показать ему, что он только мнит себя мудрым, а на самом деле этого нет. Из-за того-то и сам он, и многие из присутствовавших возненавидели меня. [...]

Чтобы понять смысл прорицания, надо было обойти всех, кто слывет знающим что-либо. И, клянусь собакой, афиняне, должен вам сказать правду, я вынес вот какое впечатление: те, кто пользуются самой большой славой, показались мне, когда я исследовал дело по указанию бога, чуть ли не лишенными асякого разума, а другие, те, кто считаются похуже, напротив, более им одаренными. [...]

Из-за этой самой проверки, афиняне, с одной стороны, многие меня возненавидели так, что сильней и глубже и нельзя ненавидеть, отчего и возникло множество наветов, а с другой стороны, начали мне давать прозвание мудреца, потому что присутствовавшие каждый раз думали, будто если я доказываю, что кто-то в чем-то не мудр, то сам я в этом весьма мудр.

А в сущности, афиняне, мудрым-то оказывается бог, и своим изрече-нием он желает сказать, что человеческая мудрость стоит немногого или вовсе даже ничего, и, кажется, при этом он не имеет в виду именно Сократа, а пользуется моим именем ради примера, всё равно как если бы он сказал: «Из вас, люди, всего мудрее тот, кто подобно Сократу знает, что ничего поистине не стоит его мудрость».

Я и посейчас брожу повсюду — всё выискиваю и допытываюсь по слову бога, нельзя ли мне признать мудрым кого-нибудь из граждан или чужеземцев; и всякий раз, как это мне не удается, я, чтобы подтвердить изречение бога, всем показываю, что этот человек не мудр. Вот чем я занимался, поэтому не было у меня досуга заняться каким-нибудь достойным упоминания делом, общественным или домашним; так и дошел я до крайней бедности из-за служения богу.

Кроме того, следующие за мною по собственному почину молодые люди, те, у кого вдоволь досуга, сыновья самых богатых граждан, рады бывают послушать, как я испытываю людей, и часто подражают мне сами, принимаясь испытывать других, и, я полагаю, они в избытке находят людей, которые думают, будто они что-то знают, а на деле знают мало или вовсе ничего. От этого те, кого они испытывают, сердятся не на самих себя, а на меня и говорят, что есть какой-то Сократ, негоднейший человек, который портит молодежь. А когда их спросят, что же он делает и чему он учит, то они не знают, что сказать, и, чтобы скрыть свое затруднение, говорят о том, что вообще принято говорить обо всех, кто философствует: и что, мол, «ищут в небесах и под землею», и что «богов не признают», и «ложь выдают за правду». А правду им не очень-то хочется сказать, я думаю, Потому, что тогда обнаружилось бы, что они только прикидываются, будто что-то знают, а на деле ничего не знают. [...] Вот вам, афиняне, правда, как она есть, и говорю я вам ее без утайки...

(Платой. Апология Сократа)

V С Как здесь уместно вспомнить прорицательное дневниковое суждение французских писателей братьев Гонкур! И хотя их и Сократа разделяют почти 2500 лет, есть что-то в общественном настрое по отношению к мудрым пугающее неизменное Э:

«Общество карает за всякое превосходство...

Самобытный характер, цельная личность, не идущая на компромиссы, повсюду наталкивается на препятствия, со всех сторон встречает не-приязнь. Натуры бесцветные и пошлые пользуются особой симпатией... чтобы достичь чего-либо, необходимо быть человеком посредственным и услужливым, уметь раболепствовать...

Поразительно, как преследует жизнь всех тех, кто не идет проторенной дорожкой, кто сворачивает или стремится свернуть на другие пути... Каждое мгновение, каждую минуту их постигает кара — в большом и малом, — и всякий раз кара эта кажется предусмотренной неким уложением о наказаниях для нарушителей великого закона — закона сохранения общества».

¦¦¦ Сократу не повезло не только с одиозными слушателями Алкиви- адом и Критием, но и с великими — Гесиодом и Гомером. Так, он часто цитировал слова Гесиода: «Дела позорного нет, и только бездействие позорно». Сократ при этом имел в виду порочность лени и пренебрежения к труду. Обличители же усмотрели в сократовском цитировании этого места из Гесиода оправдание всякого действия, в том числе дурного и позорного.

Приводил Сократ в своих беседах и стих Гомера, где Одиссей довольно круто обходится с ослушниками и любителями пошуметь:

Если ж кого заставал он кричащим из черни народной, Скипетром тех ударял, обращаясь с такими словами: «Смирно сиди, сумасшедший, и слушай других рассужденья, Тех, кто получше тебя. И труслив ты, и силой не славен; Ты и в войне никогда не заметен, и в мирном совете».

Подобное обращение к Гомеру было интерпретировано обвинителем как выпад против демоса, одобрение дурного обращения с людьми из народа. ¦

Сообщают, что Аполлодор предложил Сократу перед смертью надеть более подходящую к случаю дорогую одежду. «Как? — спросил Сократ. — Выходит, моя собственная одежда была достаточно хороша, чтобы в ней жить, но не годится, чтобы в ней умереть?»

Услышав от кого-то фразу: «Афиняне осудили тебя, Сократ, к смерти», он спокойно ответил: «А их к смерти осудила природа».

Сократ в своей защитительной речи уподобляет себя оводу, а афинян — коню, большому и благородному, но тучному и обленившемуся, и потому нуждающемуся в том, чтобы его подгонял какой-нибудь овод. Делая это сравнение, он заключает: «Вот, по-моему, бог и послал меня в этот юрод, чтобы я, целый день носясь повсюду, каждого из вас будил, уговаривал, упрекал непрестанно. Другого такого вам нелегко будет найти, афиняне, а меня вы можете сохранить, если мне поверите. Но очень может статься, что вы, рассердившись, как люди, внезапно разбуженные от сна, прихлопнете меня и с легкостью убьете, послушавшись Анита. Тогда вы всю остальную вашу жизнь проведете в спячке, если только бог, заботясь о вас, не пошлет вам еще кого-нибудь».

¦¦¦ В 1972 г. советский исследователь античной философии, специалист и знаток ее Иван Дмитриевич Рожанский предпринял попытку поставить под сомнение историческую фактичность Сократа. По его мнению, Сократ — не более чем собирательный фольклорный образ, аналогичный образу легендарного ходжи* Насреддина. «Никакого учения Сократа... вообще не существовало», а что до свидетельств Платона и Ксенофонта, то эти авторы «видели свою задачу не в воспроизведении высказываний» исторически сомнительного Сократа, а «прежде всего в пропаганде своих собственных воззрений».

И. Д. Рожанский умело увлекает читателя аллюзией на плагиат, очень напоминающей историю с тайной появления «Тихого Дона» Шолохова и проблему-загадку «М. А. Шолохов — Ф. Д. Крюков».

Из тумана неясных, но уверительно авторитетных утверждений и ссылок на непереведенные фрагменты Диогена Л аэртского вырисовывается, хотя и очень- очень смутно, вот что:

Мы-де знаем другую фигуру, которая действительно могла бы заменить Сократа в его роли главного героя художественно-философских диалогов. Эго сапожник Симон, современник Сократа, личность, вообще говоря, крайне загадочная. По тем скудным сведениям, которые сообщаются о Симоне позднейшими источниками, мы можем понять, что этот человек представлял собою аналогичный тип народного мудреца, сидевшего в своей сапожной мастерской н беседовавшего с посетителями на самые различные темы. Сократ будто бы любил бывать у Симона и разговаривать с ним, а потом записывал эти беседы. Во всяком случае, имеются сведения, что действительно существовали так называемые «сапожнические» диалоги; уже по одному этому названию можно судить, что главным героем в них был уже не Сократ, а Симон. Сообщают также, что Перикл так ценил мудрость Симона, что предложил, чтобы тот переехал к нему и жил с ним вместе. Симон отказался от этого предложения, заявив, что он не продает свою свободу.

Любопытно, что у Платона имя Симон нигде ни разу не упоминается. Но у Федона был диалог «Симон»; правда, о его содержании мы ничего не знаем. Так или иначе, Симон был, по-видимому, как раз той фигурой, которая при благоприятных обстоятельствах могла бы стать центральным образом фило-софского диалога, подобного диалогу сократическому. ¦ 7 с Взгляды И. Д. Рожанского были подвергнуты незамедлительной и массированной критике, из которой видно, что И. Д. Рожанский — не первый, кто занялся таким делом, но что никто себе не стяжал славы в подобном начинании. Поскольку рецидивов темы с тех пор не было, можно считать, что критика вдобавок была и сокрушительной. Хотя... темны века, тысячелетиями от нас отстоящие, э

¦ Вообще Сократ не советовал заниматься изучением небесных явлений, как бог производит каждое из них: этого, думал он, людям не удастся постигнуть, да и богам не доставит удовольствия, кто исследует то, что они не захотели открыть; к тому же рискует сойти с ума, кто занят такими изысканиями, точно так же, как сошел с ума Анаксагор, очень гордившийся своим объяснением действий богов. Так, Анаксагор говорил, что огонь и Солнце — одно и то же; но он упустил из виду то, что на огонь люди легко смотрят, а на Солнце не могут глядеть; что от солнечного света люди имеют более темный цвет кожи, а от огня — нет; он упустил из виду и то, что ни одно растение без солнечных лучей не может хорошо расти, а от согревания огнем они все погибают; утверждая, будто Солнце есть раскаленный в огне камень, он упустил из виду и то, что камень, находясь в огне, не светит и не может долго держаться, а Солнце вечно остается самым блестящим светилом.

i—p н Чем меньше у меня желаний, гем ближе я к богам.

; 4. МЫСЛИ J „и

І у а Что за странная вещь — это так называемое наслаж

дение! Как удивительно срослось оно со своей кажущейся проти-воположностью — с болью! Вместе они не желают приходить к человеку, но если человек преследует и настигает что-нибудь одно из них, то почти неизбежно приходит к нему и другое; можно подумать, что это два тела об одной голове.

а Богатство и знатность не приносят никакого достоинства, а Сколько же есть вещей, без которых можно жить! а В одежде старайся быть изящным, но не щёголем; признак изящества — приличие, а признак щегольства — излишество. а Нельзя лечить тело, не леча душу.

а Если человек сам следит за своим здоровьем, то трудно найти врача,

который знал бы лучше полезное для его здоровья, чем он сам. а Лучше мужественно умереть, чем жить в позоре, а Кого не бьет слово, того не будет бить и палка, а Без дружбы никакое общение между людьми не имеет ценности, а Злой человек вредит другим без всякой для себя выгоды, а На вопрос, кого можно считать счастливым, Сократ ответил: «Того, у

кого честный образ мыслей и острый ум», а Молодым людям следует почаще смотреться в зеркало: красивым — чтобы не срамить своей красоты, безобразным — чтобы воспитанием скрасить безобразие, а Быть ниже самою себя — это не что иное, как невежественность, а

быть выше самого себя — не что иное, как мудрость, а Удивительно, что ваятели каменных статуй бьются над тем, чтобы камню придать подобие человека, и не думают о том, чтобы самим не быть подобием камня, и Скульптор должен в своих произведениях выражать состояние души, а Это изумляет: всякий человек без труда скажет, сколько у него овец, но не всякий сможет назвать, сколько он имеет друзей, — настолько они не в цене.

и Хорошее начало не мелочь, хотя и начинается с мелочи, и Если бы я мог взойти на высочайшее место в Афинах, я бы возвысил голос и заявил: «Сограждане мои, почему вы переворачиваете и скребёте каждый камень, чтобы скопить богатство, и так мало заботитесь о своих летях, которые в один прекрасный день унаследуют всё это богатство?» а Природа наделила нас двумя глазами, двумя ушами, но лишь одним

языком, дабы мы смотрели и слушали больше, чем говорили, а Я ем, чтобы жить, а другие люди живут, чтобы есть, а Я знаю, что я ничего не знаю.

/ 7 С Кстати, относительно этой фразы Сократа. Оптимизм его высказывания почти что бескрайне пессимистичен. Хотя... если первое «я» считать ареалом учёного, а второе — свести к его конкретной личности и принять за вполне понятные рамки рядовой субъективности, то что возьмёшь с человека, который чувствует, что просто .не успевает вникательно изучить и постичь своим умом всё. э/