СМЕРТЬ И ЖИЗНЬ 1890

I

Рожденных в хнжипах или во дворцах, бедных иїїи богатых, невежд или ученых — всех нас в конце жизни ожидают саван, ложе в земле и вечная тьма, и единственными нашими спутниками будут черви и тлен.

Сильно ли страдают люди, умирая, или этому последнему кризису предшествует состояние безразличия? Смерть иногда бывает тихой и спокойной, а иногда мучительной. Одни действительно угасают постепенно, подобно духам, испаряющимся из флакона через еле заметное отверстие. Другио же умирают отчаянно, в страшных муках, словно жизнь вырывают у них по кускам огненными клещами. В старости люди сдаются смерти, в молодости — борются с ней. Как бы то ни было, смерть — это большое страдание и тяжелое засыпание, переходящее затем в неодолимый соп; это полярный холод и наконец исчезновение сознания и окаменение всего организма.

Воспевание красоты и величия трупа является не чем иным, как поэтической иллюзией или теологической иыдумкой. Может ли кто-нибудь представпть себе Ромео, который считает, что мертвая Джульетта более красива, чем живая. Труп отталкивает, внушает отвращение. Это статуя, лишенная чистоты мрамора, но со всеми ужасами и пороками плоти. Великими кажутся только погибшие на полях сражепий, где можно увидеть глаза с застывшим мужеством, руки, продолжающие сжпмать меч, и губы, как бы пытающиеся закончить прерванный приказ.

Разлагающийся труп, по Боссюэ 1, не имеет названия ни в одном языке и представляет собой для простого народа самую ужасную сторону смерти. Кажется, что и после смерти продолжаются страдания человека, если обратить внимание на внешний вид покойника. Люди воображают не только то, что они должны умирать, но и то, что они должны умирать постепенно. Когда могила будет заменена крематорием, когда разлагающаяся плоть сгорит в голубом пламени и скрытый в гробу скелет превратится в горстку пепла в похоронной урне, фанатизм потеряет одно из своих наиболее действенных орудий.

Существует ли потусторонняя жизнь? Сохраним ли мы после смерти свою индивидуальность или растворимся во вселенной словно капля воды в океане? Возродимся ли мы вновь на земле или отправимся к другим небесным телам, чтобы положить начало ряду новых и разнообразных планетных п космических образований? Мы ничего пе знаем, ибо огромная гранитная стена отделяет пас от смерти, и веками люди пытаются пробить эту стену острием булавки. Заявлять «это возможно, а это невозможно» — значит дойти до высшей точки самомнения или сумасшествия. Философия и религия провозглашают и проклинают, но провозглашения и проклятия ничего не доказывают. Где факты?

Должны ли мы в таком случае надеяться на что-либо, опускаясь в ту пропасть, которая приводила в трепет Тюренна и ужасала Паскаля?2 Нет, не должны, чтобы не быть обманутыми или приятно удивленными, если там что-нибудь есть. Природа, которая создает цветы для того, чтобы их пожирали черви, и планеты для того, чтобы они были уничтожены взрывами, может также создать и человеческие общества, чтобы они были истреблены смертью. Кого же слушать? Никого. Разобрав все традиционные взгляды, мы видим, что остаются две великие проблемы, которые все еще не получили ни научного подтверждения, ни логического опровержения: бессмертие души и наличие «существующего вне универсума отлич-

Мануэль Гопсалес Прада

ного ото всего и неповторимого бога», как сказал Гегель3. К чему до сих пор сводились бог и душа? К двум гипотетическим сущностям, созданным воображением, чтобы объяснить происхождение вещей и деятельность мозга.

Даже если допустить, что за могилой не наступает конец, ничто не дает нам права сделать вывод, что мы прибудем к более гостеприимным берегам, чем земля. Вероятно, мы не можем присоединиться к мнению стоика, заявившего, что «в смерти мы обретаем благо, которое весь мир не сможет отнять у нас», поскольку мы не знаем, попадем ли через двери гробницы в праздничный зал или в логово разбойников. Возможно, был прав Ахиллес, когда среди теней Эреба усопших, поднявшийся из темных бездн, меланхолически ответил Одиссею:

«О Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся; Лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле, Службой у бедного пахаря хлеб добывать спой насущный, Нежели здесь над бездушными мертвыми царствовать,

мертвый» [§§§§§§§§§§§§].

Является ли страх перед смертью простой уловкой природы, желающей привязать нас к жизни, или предчувствием грядущих несчастий? Когда наступает последний час, кажется, что все клетки организма испытывают ужас перед смертью и трепещут, как солдаты, идущие в бой.

На земле происходит борьба сил, а ие выяснение вопроса о праве. В истории человечества мы наблюдаем не апофеоз справедливости, а устранение слабого. Но мы оттягиваем развязку земной драмы, чтобы придать ей моральный конец. Применяя к природе систему воздаяния, распространяя на все существующее наше чисто человеческое понимание справедливости, мы воображаем, что если природа сегодня делает нам зло, то на завтра она сохраняет для нас благо. Иначе говоря, мы открываем с ней текущий счет, думая иметь и дебет, и кредит. Любое учение о страданиях и воздаянии за них осно- вано на применении статей Моральной Бухгалтерской Книги.

Природа не может быть ни справедливой, ни несправедливой, а только созидающей. Нет никаких признаков того, что ей знакомы человеческая чувствительность, ненависть и любовь. Она — бездонное вместилище разума, божественность, проявляющаяся в бесконечном созидании, мать, живущая утробой, а не сердцем, созидающая, чтобы уничтожать, и вновь созидающая, чтобы вновь уничтожать. Одним ударом разрушает она творения, созданные тысячелетиями, не считаясь ни с веками, ни с жизнями, затраченными на эти творения, ибо она располагает двумя неисчерпаемыми атрибутами: временем и созидателыгостью. С одинаковым равнодушием взирает она па рождение микроба и па исчезновение небесного светила; она способна умертвить человечество, чтобы заполнить трупами пропасть, через которую должен пройти муравей.

Может ли эта природа, безразличная к судьбам людей на земле, стать справедливой или милостивой только потому, что мы сходим в могилу или приобретаем другую форму? Это все равно, что представить себе монарха, который перестал быть глухим к стонам несчастных только потому, что его подданные сменили свое жалкое жилище на такое же убогое пристанище и сбросили одни лохмотья, заменив их другими.

Ужасает мысль о том, к каким изменениям и к какому состоянию может привести нас течение жизни. Родиться — это, по-видимому, вступить в пляску смерти, чтобы никогда из нее не выйти и вечно кружиться в ней, не зная, как и почему.

Существует ли что-либо более печальное, чем наша судьба, более скорбное, чем наше рабство? Нас рождают, не спросив нашего согласия, мы умираем, когда этого не желаем, и идем туда, куда не хотим идти. Годами мы блуждаем по пустыне, и в тот день, когда мы нашли пристанище, вырыли колодец и посадили пальму, к нам стучится смерть. Когда мы хотим жить-приходит смерть, когда же хотим умереть — не можем. Какая разница между камнем, падающим под действием земного притяжения, и человеком, уносимым неодолимой сплой в неизвестность?

Почему мы не являемся хозяевами самих себя? Когда голова отягощает наши плечи, словно гора, когда сердце в нашей груди походит на побежденного, но не прирученного тигра, когда последний атом нашего существа испытывает ненависть и отвращение к жпзни, когда мы прикусываем свой язык, чтобы не разразиться глупыми проклятиями, почему тогда у нас нет силы уничтожить себя по собственной воле?

Разве все люди стремятся к бессмертию? Для многих небытие представляется сладким погружением в бездонную морскую пучипу, блаженным растворением в бесконечности, сном без кошмаров в бескрайней ночи. Умирающий Мирабо наслаждался мыслью о своем исчезновении. Разве мы всегда одинаково решаем проблему бессмертия? Порой, устав чувствовать и думать, мы впадаем в отчаяние от перспективы вечной деятельности и завидуем бесплотной бездеятельности небытия. В других случаях мы испытываем неутолимую жажду знаний, безграничное любопытство и страстно хотим жить, поскольку жизнь является самым первым и необходимым условием исследования и познания всего окружающего нас. Но бывает время, когда нам хотелось бы впасть в состояние нирваны, время от времени на миг возвращаться к сознанию, чтобы наслаждаться состоянием мертвого.

Но зачем так устрашать себя? Будь, что будет. Страх, как газ серных копей Неаполя, душит животных, которые обычно наклоняют голову к земле, а не людей, идущих с высоко поднятой головой. Когда приблизится час смерти, мы должны выйти ей навстречу и умереть стоя, как умер римский император. Обратим наши взоры к этой мистерии, даже если увидим устрашающие и свирепые призраки, протянем руки к неизвестному, даже если почувствуем острия тысячи кинжалов. Как говорит Гюйо, «пусть наше последнее страдание будет нашим последним любопытством».

Можно умереть по-разному: одни уходят из жизни, как испуганные рептилии, прячущиеся в расщелинах скал, другие идут навстречу мраку, как орел навстречу буре. Хочу сказать здесь, не лицемеря, что человек должен принимать смерть с достоинством, не вымаливая себе последнее местечко на пиру вечности подобно нищему, просящему кусок хлеба у дверей замка феодала, который его всегда безжалостно избивал. Для человека лучше нести ответственность за свои поступки и броситься навстречу неизвестному подобно морскому разбойнику, который, не имея отечества, без флага выходит в безбрежное море.

II

Мы представляем себе мир как бесконечное повторение той картины, которую мы видим или которую создает наше воображение. Но какое значение имеет ограниченная сфера наших наблюдений? Какую объективную ценность имеют наши умозаключения? Мы познаем единство физических сил и материальное единство Вселенной, но кто знает, не находимся ли мы в положении обманутого зрителя, который бутафорные изображения принимает за действующих лиц.

Мы протягиваем руки пигмеев, чтобы охватить то, что отдалено от нас бесконечностью времени и необъятностью пространства. Мы гордимся тем, что нашли истину. В то время как мы питаем одну из самых сладких иллюзий, наблюдение и эксперимент разрушают сложившиеся у нас понятия и наши религиозные воззрения, как море смывает на пляже песчаные сооружения, построенные детьми. Все поколения стремятся открыть тайну жизни, все повторяют один и тот же вопрос.

Что представляют собой кристаллы минералов, клетки растений и ткань животных? Имеется какое-либо различие между соком и кровыо? Является ли человек последней ступенью в развитии земных существ, или когда- нибудь он утратит свое современное превосходство? Возникаем ли мы при рождении из ничего или с нами происходит метапсихоз? Для чего мы приходим на землю? Все казалось бы нам сном, если бы страдание не доказывало реальность бытия.

Сомнение подобно полярной ночп окутывает все. Очевидно и неоспоримо, что в драме своего бытня люди исполняют двойную роль: палачей и жертв. Жить — значит убивать других, расти — значит впитывать наследие умерших. Мы являемся ходячим кладбищем, где мириады существ сходят в могилу, чтобы своей смертью дать нам жизнь. Человек со своей ненасытной и всепоглощающей утробой превращает вселенную в роскошное празднество. Однако не все существующее легко доступно ему: минералы и растения скрывают свои яды, животное имеет когти и клыки, микробы пожирают и разрушают организм человека: самый незаметный валит самого гордого.

К чему такая жадность к жизни? Даже если бы жизнь была сплошным благом, одной уверенности, что ты потеряешь ее, уже достаточно для того, чтобы превратить ее в зло. Если в мире каждую секунду умирает один человек, то сколько слез проливается за один только день! Л сколько их пролито с тех пор, как существует человечество! Рождаемость, конечно, превышает сейчас смертность, но, придя в этот мир, мы мало наслаждаемся жизнью. Этот комок мяса, который мы называем новорожденным, это хрупкое существо, дремлющее с открытыми глазами, словно оно еще не освободилость от вечной спячкп небытия, умеет жаловаться, но не смеяться. Л сами роды, разве не являются они страданием всех страданий? На ложе роженицы происходит борьба между глупым и эгоистическим существом, стремящимся родиться, и умным и самоотверженным человеком, борющимся за то, чтобы дать жизнь другому.

Почему прекрасное солнце освещает печальные картины? Когда видишь смеющихся детей и думаешь, что завтра они умрут в страдании или будут жить в горестях, более жестоких, чем смерть, невыразимое чувство сострадания охватывает даже самые черствые сердца. Если один из тиранов Рима хотел, чтобы римский народ имел одну-единственпую голову, которую можно было бы снести одним ударом, если английский юморист пожелал однажды, чтобы лица всех людей слились в одно лицо, чтобы он мог плюнуть сразу на все человечество, то кто не пожелал бы, чтобы у человечества было единое лицо, чтобы с него можно было вытереть сразу все слезы?

Бывает иногда, испытываешь такой благородный порыв души, что хочется любить не только все человечество, но и всех животных и птиц, растения и воды, облака и даже камни. Хочется иметь огромные руки, чтобы обнять все существа, населяющие вселенную. В этом состоянии восхищаешься благородством элевси- нов 4, которые в своих законах предписывали не убивать животных, и понимаешь тонкую чувствительность древних арийцев, которые в своих молитвах, обращенных к Индре5, просили ниспослать благодать и счастье всем одушевленным существам и всем неодушевленным вещам. Истинное милосердие не ограничивается человеком: подобно огромному крылу простирается оно над всей вселенной.

К чему отрицать человеческую порочность? Есть люди, которые убивают даже своой тенью, как манса- пнльи на Кубе или дуо-упас 6 па Иве. Достоинство вызывает зависть, благодеяние порождает неблагодарность, добро влечет за собой зло. Наши друзья походят на те проклятью земли, где мы сеем пшеницу, а собираем чертополох. Женщины, которых мы страстно любим и которым отдаем весь ныл своей души, оказываются отталкивающими, как грязь на дорогах, пли неблагодарными, как змея, пригретая на груди. Но что порождает порочность людей? Может ли несчастный быть добрым и терпеливым? Всякая измученная плоть восстает против земли и неба.

Если человек жестоко страдает в жизпп, нельзя ли предположить, что то же происходит с животными, растениями и мертвой природой? Что скрывается за нашим казуистическим делением на материю неодушевленную и одушевленную, на существа неорганические и органические? Крупные толстокожие животные (пахпдермы) и клещ, ливанский кедр и исландский лишайник, горный массив и морская песчинка — все являются «нашими спутниками в жизни», нашими братьями по несчастью. Древние философы считали небесные светила гигантскими животными. Не окажется ли божественная гармония, которую слышал Пифагор, стоном, издаваемым человечест- вом, населяющим другие части вселенной? Существование есть страдание, и наиболее достойным деянием бога явилось бы превращение вселенной в ничто.

В этом бесконечном мучении нет более кровавой иронии, чем неизменное безразличие законов природы. Более того, чем является сама вселенная: актером, соучастником, палачом, жертвой или только орудием и ареной, где действует зло? Кто знает? Однако- можно утверждать, что среди всеобщего и постоянного ужаса некоторые наслаждаются и разгуливают, как это делал Нерон, слыша стоны людей, постепенно охватываемых огнем и превращающихся в пылающие факелы.

Какой смысл продолжать войну всех против каждого и каждого против всех? Если смерть лишь вводит нас в убежище безропотного подчинения, поскольку всякое восстание уже бесполезно и смешно, то жизнь заставляет нас действовать и бороться. Мы не должны прозябать в жизни и заниматься только тем, чтобы рыть себе могилу, не должны окаменеть в неподвижности настолько, чтобы птицы вили гнезда на нашей голове.

Мало или почти ничего не значит один человек, но разве мы знаем судьбу всего человечества? На основании того, что мы до сих пор пе разрешили проблему жизни, нельзя сделать вывода о невозможности ее разрешения вообще. Учитывая, откуда мы начали свой путь и где находимся сейчас, сравнивая, кем мы были и кем являемся, можно представить себе, куда мы придем и кем станем завтра. Мы были обитателями пещер, а теперь живем во дворцах, мы блуждали во мраке дикости, а теперь чувствуем мощный подъем внутренних сил, поднимающих нас в высоты разума и света. От нашего воинственного предка-людоеда произошли сегодняшние самоотверженные защитники слабых, борцы за справедливость и те, кто вводит себе болезнетворные микробы, чтобы найти средства против них. Бывший дикарь, который находил счастье в удовлетворении таких потребностей, как еда, сон и размножение, пишет «Илиаду», возводит Парфенон и определяет движение звезд.

Никакой сверхчеловеческий свет не осветил наш путь в темной ночи, никакой дружеский голос не ободрил нас в минуты упадка сил, никакая невидимая рука не поддержала пас в вековой борьбе с хищниками п стихиями природы. Своим прошлым и своим настоящим мы обязаны самим себе. Тем, чем мы станем, мы также будем обязаны самим себе. Чтобы идти дальше, мы должны устремлять свой взор не вверх, а вперед.

Мы не вымаливаем себе жизни, но, поскольку ее нам дали, мы принимаем ее. Примем же ее, но не монополизируя и пе стремясь извлекать из нее вечно одну только выгоду. Мы смеемся и влюбляемся над могилой наших родителей, наши дети будут смеяться и влюбляться над нашей могилой.