<<
>>

Шекспир и стоицизм Сенеки

Последние несколько лет стали свидетелями своеобразного возрождения Шекспира. Появился Шекспир усталый, некий отставник индийской службы, представленный м-ром Литто- ном Стрейчи1’; есть Шекспир мессианский, несущий в себе новую философию и новую систему йоги, представленный м- ром Мидлтоном Марри2*; есть еще Шекспир неистовый, эда­кий яростный Самсон, представленный м-ром Уиндемом Льюисом3* в своей весьма интересной книге «Лев и лис». B це­лом нельзя не согласиться, что все эти печатные выступления принесли определенную пользу. Bo всяком случае, неплохо, что в отношении такой важной темы, как Шекспир, мы время от времени меняем наши взгляды. Co сцены изгоняются пос­ледние традиционные интерпретации Шекспира, а их место занимают многочисленные нетрадиционные его прочтения. Весьма возможно, что о таком гении, каким является Шекс­пир, мы никогда не сможем знать всей истины; а раз так, то лучше время от времени менять собственные заблуждения. Никто еще не смог доказать сомнительного утверждения, что Истина всегда должна возобладать, однако совершенно оче­видно, что от старых заблуждений лучше всего избавляться с помощью новых. Смогли ли м-р Стрейчи, м-р Марри или м- p Льюис подойти ближе к истине о Шекспире, чем Раймер, Морган, Уэбстер или С. Джонсон4*, сказать трудно; однако в нашем 1927 г. они воспринимаются с большим интересом, не­жели Кольридж, Суинберн или Дауден5*. Если они не пред­ставляют нам настоящего Шекспира, буде таковой существует, то по крайней мере нам выдается несколько осовремененных Шекспиров. И коль скоро единственным способом доказа­тельства, что Шекспир не чувствовал и не думал точно так же, как люди чувствовали и думали в 1815 или в 1860 или 1880 г., является демонстрация того, что он чувствовал и думал, как сами мы чувствовали и думали в 1927 г., то подобную альтер­нативу следует принять с благодарностью.

И все же, эти недавние интерпретаторы Шекспира наводят на размышления относительно литературной критики и ее гра­ниц, относительно эстетики в целом и о пределах человеческо­го разумения.

Существует, естественно, большое количество интерпрета­ций, связанных с текущим моментом, то есть вполне сознатель- ныхмнений о Шекспире, интерпретаций в изначальном, так ска­зать, смысле слова. B них он выглядит то журналистом-тори6*, то журналистом-либералом, то журналистом-социалистом (хотя м-р Шоу сумел несколько отвадить сторонников своей рели­гии7* как от присвоения себе Шекспира, так и вообще от того, чтобы находить что-либо духоподъемное в его творчестве). Есть у нас Шекспир-протестант, есть Шекспир-скептик, су­ществует возможность вылепить Шекспира-англокатолика и даже паписта. Позволю себе высказать неортодоксальное мне­ние, что в частной жизни Шекспир мог придерживаться взгля­дов, весьма отличных от тех, которые мы можем извлечь из его довольно разноголосых опубликованных произведений; что во всем им написанном нет и намека на то, как он проголосовал на прошедших и проголосовал бы на ближайших выборах, и что мы находимся в полном неведении относительно его мне­ния по поводу ревизии текстов, помещенных в молитвенни­ках. Должен признаться, что мое положение одного из «малых поэтов» вполне могло добавить желчи в нарисованную мною картину, поскольку сам я уже привык к тому, как из моих соб­ственных произведений далекими энтузиастами извлекаются космических масштабов значения, о коих сам я и не подозре­вал, и как меня ставят в известность, что, если говорить всерьез, истинное содержание мною сказанного — это vers de societe. Привык я и к тому, как мою биографию реконструировали на основании пассажей, которые я на самом деле извлек из книг или придумал из одного лишь соображения, что они хорошо звучали; а также к тому, как реальная моя биография неизбежно игнорировалась при обращении к написанному мной на осно­вании личных переживаний. B конечном итоге я склонился к мнению, что ошибочные суждения в отношении Шекспира можно исчислять в той же пропорции, в какой фигура Шекспи­ра превосходит мою. И еще одно замечание личного порядка. Я полагаю, что моя оценка величия Шекспира как поэта и дра­матурга ничуть не меньше, чем у кого-либо из живущих на этой земле; я безусловно уверен, что ничего более великого просто не существует. И единственное в моих глазах обстоя­тельство, которое дает мне право пытаться говорить о нем, заключается в том, что я не нахожусь в заблуждении относи­тельно хоть в какой-то степени возможного сходства Шекспи­ра ни с тем, каков я есть на самом деле, ни с тем, каким бы я сам хотел себя представить. Мне кажется, что главная причи­на, заставляющая сомневаться в существовании Шекспира м- pa Стрейчи, м-ра Марри и м-ра Льюиса, заключается в чрез­вычайном сходстве каждого их этих Шекспиров как с м-ром Стрейчи, так и, соответственно, с м-ром Марри и м-ром Лью­исом. У меня нет ясного представления о том, каков на самом деле бьш Шекспир. Однако я не представляю его себе похо­жим ни на м-ра Стрейчи, ни на м-ра Марри, ни на м-ра Уин­дема Льюиса, ни на меня самого.

Шекспира объясняли как продукт самых разнообразных влияний. Ero объясняли с помощью Монтеня и с помощью Макиавелли. Я представляю себе, почему м-р Стрейчи пред­почел бы объяснять Шекспира с помощью Монтеня, хотя это бьш бы Монтень м-ра Стрейчи (поскольку все любимые м-ром Стрейчи персонажи имеют физиономии, сильно смахивающие на самого м-ра Стрейчи), а не м-ра Робертсона8*. Мне кажет­ся, что м-р Льюис своей уже упомянутой чрезвычайно инте­ресной книгой внес значительный вклад, привлекши внима­ние к важности фигуры Макиавелли для елизаветинской Англии, хотя этот Макиавелли — лишь персонаж «Анти-Макь- явеля»9*, но ни в коей мере не реальный Макиавелли, человек, которого елизаветинская Англия не могла понять точно так же, как Англия георгианская10* или какая-либо другая. Тем не менее, я полагаю, что м-р Льюис абсолютно неправ, если счи­тает (я не совсем себе представляю, что он вообще считает), что Шекспир и елизаветинская Англия в целом находились «под влиянием» доктрины Макиавелли. Я думаю, Шекспир и дру­гие драматурги использовали популяризированные макиавел­левские идеи исключительно для конкретных сценических эффектов, однако эти идеи имели отношение к реальному Макиавелли, итальянцу и римо-католику, не большее, чем идеи Ницше в изложении м-ра Шоу11* — к самому Ницше.

Я предлагаю вашему вниманию Шекспира, находящегося под влиянием стоицизма Сенеки. Хотя и не считаю, что реаль­ный Шекспир находился под влиянием Сенеки. Предлагаю же я его более всего потому, что полагаю: после Шекспира мон-

Jj '■

тенианца (не то, чтобы у Монтеня вообще была какая-нибудь цельная философ™) и после Шекспира макиавеллиста Шек­спир стоик-сенекианец появиться просто обязан. Мне хочет­ся лишь предварительно обеззаразить Шекспира сенекианца прежде, чем он объявится. Замысел мой окончательно осуще­ствится, если я смогу с помощью этих действий вообще пре­дотвратить его появление на свет.

B определении возможного вл™н™ Сенеки на Шекспира я хочу быть абсолютно точным. Имеется большая вероятность, что Шекспир мог читать некоторые трагедии Сенеки в школе. При этом маловероятно, что Шекспир знал что-либо о скуч­нейшем и неинтересном собрании прозы Сенеки, которое бьшо переведено Лоджем и напечатано в 1612 г.12’. Так что если и говорить о вл™нии Сенеки на Шекспира, то оно ограничи­вается воспоминан™ми о школьной зубрежке и общим вл™- нием в то время трагедий Сенеки через посредство Кида и Пиля13*, а более всего Кида. 0 том, что Шекспир вполне созна­тельно воспринял свое «мировоззрение» от Сенеки, нет, похо­же, ровно никаких свидетельств.

Тем не менее, в некоторых из великих трагедий Шекспира присутствует какое-то новое мироощущение. Оно отнюдь не является мироощущением Сенеки, хотя и восходит к нему. B нем есть некоторое отл™ие OT того, что можно обнаружить BO французской трагедии, в Корнеле ™и Расине, оно вполне со­временно и получило свою кульминацию, — если вообще ка­кая-то кульминащм имела место, — у Ницше. Я не могу утвер­ждать, что это «ф™ософ™» Шекспира. Тем не менее многие жили согласно именно ей. Впрочем, со стороны Шекспира это могло быть всего-навсего каким-то инстинктивным признани­ем чего-то вроде требований театрализации. Речь идет о неком подчеркнутом драматизировании своего состоян™, к которо­му прибегают отдельные шекспировские персонажи в момент трагического напряжен™. Шекспир в этом отношении не бьш уникален; то же самое бросается в глаза у Чапмена: Бюсси, Клермон и Бирон14*, — все они умирают аналогичным образом. Этот же прием использует Марстон, один из наиболее инте­ресных и наименее исследованных елизаветинцев15*; а ведь и Марстон, и Чапмен были в высшей степени сенекианцами. У Шекспира, разумеется, это получается гораздо лучше, чем у кого-либо; все выглядит у него гораздо более цельно, в полном согласии с человеческой природой его героев. Драматизац™ у него более реальна и менее вербальна. Я всегда ощущал, что мне никогда не приходилось читать более ужасающего обна­жения человеческой слабости, — слабости человека как тако­вого, — чем последний большой монолог Отелло. (He знаю, разделяет ли кто-нибудь такой взгляд, быть может, он слиш­ком субъективен и до крайности фантастичен.) Этот монолог обычно воспринимают совершенно буквально как выражение величия благородной, но заблуждающейся души, потерпевшей поражение.

Сперва позвольте слово или два.

Потом пойдем. Я оказал услуги Венеции. Ho это знают все.

Речь не о том, я вот с какою просьбой.

Когда вы будете писать в сенат Об этих бедах, не изображайте Меня не тем, что есть. He надо класть Густых теней, смягчать не надо красок.

Вы скажете, что этот человек Любил без меры и благоразумья,

He ревновал, но, раз заревновав,

Сошел с ума. Что был он, как дикарь,

Который поднял собственной рукою Ивыбросил жемчужину, ценней,

Чем край его. Что, в жизни слез не ведав,

Он льет их, как целебную смолу Роняют аравийские деревья.

Прибавьте к сказанному: как-то раз B Алеппо турок бил венецианца Ипоносил сенат. Яподошел,

За горло взял обрезанца-собаку Изаколол. Bom так.

Перевод Б. Пастернака

Как мне кажется, Отелло, произнося свою речь, просто взбад­ривает себя. Он пьггается уйти от реальности, он уже совсем не думает о Дездемоне, но думает о себе самом. Из всех доброде­телей труднее всего дается смирение; ничто так не живуче, как желание думать о себе хорошо. Отелло удается представить себя вызывающей жалость фигурой благодаря скорее эстети- ’ческой, нежели моральной позиции по отношению к самому себе, драматизируя свое положение на фоне собственных об­стоятельств. Он красуется перед зрителем, однако главный его мотив — покрасоваться перед самим собой. Как мне кажется, никто из пишущих не разоблачил этот боваризм, это желание видеть все в превратном свете, откровенней, чем Шекспир.

Если сравнить сцены смерти нескольких шекспировсих геро­ев, — не говорю всех, поскольку ко всем произведениям Шекс­пира можно приложить слишком мало обобщений, — но главным образом Отелло, Кориолана и Антон™, — с аналогичными сце­нами таких драматургов, как Марстон и Чапмен, явно нахо­дившихся под вл™нием Сенеки, то можно обнаружить между ними большое сходство, с той лишь разницей, что у Шекспи­ра они и более поэтичны, и более жизнеподобны.

Ha это можно возразить, что Шекспир сознательно или бес­сознательно воспроизводит именно человеческую природу, а совсем не Сенеку. Ho ме™ здесь интересует не СТОЛЬКО вл™- ние Сенеки на Шекспира, сколько то, в какой мере произве­ден™ Шекспира становятся иллюстрацией принципов Сене­ки и стоической философии. Как показал недавно профессор Шолль16*, Чапмен по большей части почерпнул свое знание идей Сенеки из Эразма17* и других источников. Me™ же больше всего интересует тот факг, что именно Сенека является литера­турным представителем римского стоицизма и что римский стоицизм оказался важным компонентом елизаветинской дра­мы. To, что стоицизм должен бьш появиться во времена Ели­заветы, вполне естественно. Стоицизм при своем зарождении, особенно в Риме, бьш философией, более всего подходившей для рабов, отсюда такое легкое его усвоение ранним христиан­ством.

Стремление человека в своем полете соединиться со Вселенной

Ивкаждой мелочи сливаться с этим Целымх%'.

Человек не соедивдется со Вселенной, если ему уже есть к чему присоединиться; люди, которые могли привдть участие в жизни процветающего греческого города-государства имели к чему присоединиться; то же самое относилось и к христианам. Стоицизм — последнее пристанище для индивида в безразлич­ном или враждебном мире, слишком большом для него; он становится постоянной питательной почвой, откуда можно почерпнуть разнообразные способы поднятия собственного духа. Наиболее очевидный современный пример того, как под­нимают собственный дух, — это Ницше. Стоицизм — обратная сторона христианского смирен™.

Условия жизни в елизаветинской Англии явно отличались от того, что происходило в императорском Риме. Ho это бьш пе­риод разложения и xaoca, a в подобный период любая эмоцио­нальная настроенность, которая дает человеку что-то прочное, даже если она предполагает: «Я совершенно одинок», — с го­товностью берется на вооружение. Едва ли необходимо, — да это и выходит за рамки моей задачи, — привлекать особое вни­мание к тому, с какой готовностью во времена, подобные ели­заветинским, гордыня Сенеки, скептицизм Монтеня и цинизм Макиавелли1 достигали некоего слияния в елизаветинском инди­видуализме. Этот индивидуализм, этот грех Гордыни эксплуати­ровался главным образом благодаря тем возможностям, кото­рые он предоставляет для драмы. Однако ранее существовала другая драма, не зависящая от этой человеческой слабости. Ee не найдешь ни в «Полиевкге», ни в «Федре»19[37]. Ho даже Гамлет, на­ломавший столько дров и вызвавший смерть по крайней мере трех невинных людей, плюс еще двух менее значительных пер­сон, умирает вполне довольный самим собой:

Bce кончено, Гораций.

Ты жив. Расскажешь правду обо мне

Непосвященным...

Каким

Бесславием покроюсь я в потомстве,

Покуда все в неясности кругом!

Перевод Б. Пастернака

Антоний говорит: «Еще Антоний я» (перевод Мих. Донско­го), а Герцогиня: «Ho все же герцогиня я Амальфи»20* (перевод П. Мелковой). Интересно, сказал бы так каждый из них, если бы Медея в свое время не заявила: «Medea superest>>*7 Я совсем не хочу выглядеть проводником идеи, будто герой елизаветинцев и герой Сенеки совершенно идентичны. Влияние Сенеки го­раздо более проявляется в елизаветинской драме, нежели в пьесах самого Сенеки. Влияние, которое какой-либо человек оказывает, не имеет отношения к нему самому. Герой елиза­ветинцев, таким образом, гораздо более стоик и последователь Сенеки, нежели герой самого Сенеки. Ибо Сенека следовал греческой традиции, которая не имела никакого отношения к стоицизму; он разрабатывал знакомые темы и подражал вели­ким образцам. Поэтому огромная разница между его эмоцио­нальным настроем и настроем греков более скрыта в его про­изведениях и более заметна в произведениях эпохи Возрожде­ния. Герой же елизаветинцев, герой Шекспира, не оставался неизменным даже в елизаветинской Англии. Заметным исклю­чением является Фауст21’. Марло, хотя и несколько незрелый, однако наряду с Шекспиром и Чапменом самый глубокомыс­ленный и философски настроенный ум среди драматургов-ели- заветинцев, сумел создать героя, обуянного гордыней, вроде своего Тамерлана22*, но одновременно достигающего такой степени ужасного, на которой отбрасывается даже гордыня. B недавней книге о Марло мисс Эллис-Фермор23* очень хорошо показала эту особенность Фауста под углом зрения, несколь­ко отличающимся от моего, однако в словах, которые только подтверждают мою мысль:

«Марло следует за Фаустом по ту сторону границы между самоосознанием и полным распадом дальше, чем кто-либо из его современников. И у Шекспира, и у Уэбстера смерть — это внезапное прекращение жизни; их герои умирают, осознавая до самого конца все или почти все, что их окружает. Это со­знание поддерживает их, они сохраняют свою личность и те качества, которыми обладали в жизни... И только в случае с Фаустом все совершенно меняется. Он еще глубже погружает­ся в то состояние ума, которое отделено от прошлого и полно­стью поглощено осуществлением собственного разрушения».

Однако Марло, самый глубокомысленный и самый бого­хульный (и поэтому, возможно, наибольший христианин) из своих современников, всегда был исключением. Что же до Шекспира, то он всегда был исключением благодаря своему неизмеримому превосходству.

Из всех шекспировских пьес наиболее сенекианским по духу считается «Король Лир». Канлифф находит, что он бук­вально пропитан фатализмом Сенеки24*. И здесь мы снова должны провести границу между самим человеком и его влияни­ем. Различия между фатализмом греческой трагедии, фатализ­мом трагедий Сенеки и фатализмом елизаветинцев заключа­ются в тончайших оттенках; при ретроспективном взгляде из нашего времени видна и единая линия развития, но очевиден и яркий контраст. У Сенеки под слоем римского стоицизма вполне различима этика древних греков. У елизаветинцев рим­ский стоицизм вполне различим под слоем возрожденческого анархизма. B «Короле Лире» имеется несколько знаменатель­ных фраз, тех, что привлекли внимание профессора Канлиф- фа; есть в нем также и общий тон характерного для Сенеки фатализма: fatis agimur[38] 25*. Ho этого одновременно и мало, и много. И тут я должен разойтись во мнении с м-ром Уинде­мом Льюисом. М-р Льюис предлагает нам Шекспира, который является позитивным нигилистом, интеллектом намеренно раз­рушительным. Я не могу увидеть у Шекспира ни явного скеп­тицизма, как у Монтеня, ни намеренного цинизма, как у Ma- кивелли, ни обдуманной покорности судьбе, как у Сенеки. Я отчетливо вижу, что он использует и то, и другое, и третье для создания драматического эффекта: в «Гамлете» вы найдете не­много больше Монтеня, в «Отелло» — Макиавелли, в «Лире» — Сенеки. Ho я никак не могу согласиться со следующим утвер­ждением:

«За исключением Чапмена Шекспир является единствен­ным мыслителем среди драматургов-елизаветинцев. Под этим подразумевается, что в его произведениях помимо поэзии, фантазии, риторики и наблюдений за нравами своего времени содержится некое начало, передающее непосредственную ра­боту интеллекта, которая могла бы снабдить такого философа- моралиста, как Монтень, исходным материалом для его эссе. Однако само качество этого мышления, неожиданно расцвета­ющего на фоне самых совершенных проявлений его искусст­ва, обладает, как это часто бывает у подобного рода людей, поражающей силой. И даже если оно не систематизировано, общая его физиономия все равно узнаваема».

Вот это-то общее понятие «мышления» я и хочу оспорить. Мы всегда встречаемся с трудностями при употреблении одних и тех же слов для обозначения разных вещей. Мы как-то не­сколько неопределенно говорим, что Шекспир, Данте, Лукре­ций — это поэты мыслящие, а Суинберн — поэт не мыслящий, что даже Теннисон — поэт не мыслящий. Однако на самом деле мы имеем в виду не разницу в качестве мысли, но разни­цу в качестве эмоции. Поэт-мыслитель — это всего-навсего поэт, который может выразить эмоциональный эквивалент мысли.

Однако сам он совсем не обязательно заинтересован в мысли как таковой. Мы основываем свои рассуждения на том, что мысль точна, а эмоция не точна. Ha самом деле эмоция может быть точной, а может быть и неопределенной. Для того •чтобы выразить точную эмбцию, требуется не меньшее ин­теллектуальное напряжение, чем для выражения точной мысли. Ho под «мышлением» я подразумеваю нечто совсем другое, нежели то, что я нахожу у Шекспира. М-р Льюис и другие почитатели Шекспира как великого философа много вам наговорят о шекспировской силе мысли, однако так и не смогут продемонстрировать, что его мышление было на что- то направлено, что он обладал каким-то последовательным мировоззрением или что он предлагал какие-то определенные методологические основания. «Мы имеем много свидетельств того, — говорит м-р Льюис, — что именно Шекспир думал о бо­евой славе и военных действиях». Так ли? Да и думал ли Шек­спир вообще? Он бьш занят тем, что превращал поступки лю­дей в поэзию.

Я полагаю, что ни одна из пьес Шекспира не имеет «закон­ченного смысла», хотя точно так же бьшо бы совершенно оши­бочно утверждать, что пьесы Шекспира бессмысленны. Всякая великая поэзия создает иллюзию некоего обобщенного взгляда на жизнь. Когда мы входим в мир Гомера, Софокла, Вергилия или Данте и Шекспира, мы склонны верить, будто постигаем нечто такое, что может быть выражено интеллектуально, ибо каждая точная эмоция стремится к тому, чтобы быть интеллек­туально сформулированной.

B заблуждение нас вводит пример Данте. Вот, полагаем мы, поэма, представляющая собой законченную интеллектуальную систему; у Данте есть «философия», следовательно, каждый поэт масштаба Данте также должен обладать собственной фи­лософией. Данте имел за своими плечами систему св. Фомы26’, которой его поэма соответствует по каждому пункту. Следова­тельно, за плечами Шекспира находятся Сенека, Монтень или Макиавелли; а если его произведения не соответствуют по каждому пункту любой из вышеназванных систем или какому- то их сочетанию, он, надо полагать, сам производил какие-то мыслительные операции и превзошел каждого из перечислен­ных в их профессиональном занятии. Ha мой взгляд, для уве­ренности, что и Данте, и Шекспир самостоятельно выступали в качестве «мыслителей», нет никаких оснований. Люди, кото­рые считают Шекспира мыслителем, это всегда те, кго никогда не писал стихов, но кто так или иначе связан с интеллектуаль­ной деятельностью, а ведь всем нам нравится считать, что ве­ликие люди похожи на нас самих. Различие между Шекспиром и Данте заключается в том, что Данте действительно имел за своими плечами одну стройную систему, однако с ней ему лично просто повезло, с точки же зрения поэзии как таковой это чистая случайность. Просто во времена Данте мышление бьшо упорядоченным, сильным и красивым, и сконцентриро­вано оно бьшо в одном гениальном человеке. Поэзия Данте получила импульс, которого она в некотором смысле не заслу­жила, поскольку мысль, стоявшая за ней, была мыслью тако­го же, как сам Данте, великого и восхитительного человека: Св. Фомы. Мысль, стоявшая за Шекспиром, принадлежала людям, которых сам Шекспир во много раз превосходил. От­сюда и две взаимоисключающие ошибки: первая, что, по­скольку Шекспир такой же великий поэт, как Данте, он дол­жен был силою собственной мысли сгладить различия в качестве между, скажем, Св. Фомой, Монтенем, Макиавелли или Сенекой, и вторая, — что Шекспир ниже Данте. Ha самом деле ни Шекспир, ни Данте совсем не занимались созданием умозрительных систем, это просто не входило в их задачу; что же до сравнительной ценности философской мысли, бытовав­шей во времена каждого из них, то есть того материала, кото­рый был дан им изначально в качестве средства выражения их чувств, она значения не имеет. Она не делает Данте великим поэтом, из нее не следует, что мы можем почерпнуть у Данте больше, чем у Шекспира. Разумеется, у Аквината мы можем почерпнуть больше, чем у Сенеки, но это уже совсем другое дело. Когда Данте говорит:

Ia suayoluntade e nostra расе,

Его воля — наш мир11',

это великая поэзия, за которой стоит великая философия. Когда Шекспир говорит:

Как мухам дети в шутку,

Нам боги любят крылья обрывать..?*'

Перевод Б. Пастернака

это такая же великая поэзия, хотя философия, стоящая за ней, совсем не великая. Однако главное заключается в том, что каждый поэт выражает совершеннейшим языком некий посто­янный человеческий импульс. C эмоциональной точки зрения последнее высказывание столь же сильно, истинно и благоде­тельно (в том смысле, в каком поэзия вообще может быть по­лезна и благодетельна), сколь первое.

Каждый поэт прежде всего исходит из собственных эмоций. A в этой области различия между Шекспиром и Данте не так уж велики. Хулы, источаемые Данте, его собственная раздра­жительность, иногда слегка прикрытая проклятьями пророков Ветхого Завета, его тоска, его горькие сожаления о былом сча­стье (вернее, о том, что кажется счастьем, оказавшись в про­шлом), а также его мужественные попытки соткать нечто проч­ное и священное из собственных животных чувств, как в «Новой Жизни», — всему этому можно найти соответствия у Шекспира. Шекспир точно так же весь находился в борениях, которые, соб­ственно, и составляют жизнь поэта, стараясь переплавить свои глубоко личные страдания в нечто богатое и странное, иногда общезначимое и внеличное. Гнев Данте, направленный против Флоренции, Пистойи и вообще всего на свете, глубины шек­спировского цинизма и разочарования были просто попытка­ми гигантов придать другие обличья собственным неудачам и несбывшимся надеждам. Великий поэт, описывая себя, опи­сывает свое время2. Так Данте, вряд ли сознавая это, стал го­лосом XIII века; Шекспир, вряд ли сознавая это, стал вырази­телем конца XVI столетия, поворотной точки в истории. И все же, вряд ли можно утверждать, что Данте бьш или, напротив, не бьш последователем томистской философии; вряд ли можно утверждать, что Шекспир бьш или, напротив, не бьш последова­телем путанного ренессансного скептицизма. Возможно, будь философия, в согласии с которой писал Шекспир, гораздо луч­ше, его поэзия была бы гораздо хуже; в его задачу входило вы­разить величайшую эмоциональную напряженность своего времени, какой бы ни бьша ее философская основа. Поэзия не является заменой ни философии, ни теологии, ни религии, как иногда, похоже, полагают м-р Льюис и м-р Марри; у нее свои задачи. Ho коль скоро задачи ее относятся к области эмо­ций, а не интеллекта, ей нельзя дать точного определения, ис­пользуя интеллектуальные понятия. Можно, например, ска­зать, что она несет «утешение»; однако что же это за утешение, которое одинаково могут принести такие совершенно разные авторы, как Данте и Шекспир.

To, что я изложил, можно было бы выразить более точно, хотя и длиннее, используя философский язык: все это прохо­дит по тому разделу философии, который я бы назвал «теори­ей убеждения» (причем термин взят не из психологии, а из философии, а еще точнее — феноменологии). Первооткрыва­телями в этой области являются Мейнонг и Гуссерль29*, они исследовали различные значения, приобретаемые внутренними убеждениями в разных сознаниях в соответствии с той деятель­ностью, на которую эти сознания направлены. Я сомневаюсь, связаны ли убеждения как таковые с деятельностью великого поэта как поэта. To есть как поэту Данте не требовалось верить или не верить в космологию или теорию души Фомы Аквинс­кого: он лишь использовал ее с единственной целью — творить поэзию, иными словами, произошло слияние между изначаль­ными эмоциональными импульсами и теорией. Поэт творит по­эзию, метафизик — метафизику, пчела — мед, паук ткет паутину; вряд ли можно утверждать, что каждый из них имеет убеждения: он просто действует.

Проблема внутреннего убеждения очень сложна и, возможно, просто неразрешима. Следует принимать во внимание различия в эмоциональной наполненности убеждений не только в зависи­мости от характера занятий разных людей, скажем, философа или поэта, но и от характера разных эпох. Конец XVI в. бьш тем периодом, в рамках которого особенно трудно связывать поэзию с философскими системами или рациональными мировоззрени­ями. Занимаясь самыми элементарными разысканиями в связи с «философией» Донна, я обнаружил полную невозможность сде­лать заключение о том, что у Донна были какие-то определенные убежден™. Создается впечатление, что в то время мир был на­полнен разл™ными осколками философских систем, а люди, вроде Донна, просто подхватывали, словно сороки, разные бле­стящие фрагменты идей, попадавшие в их поле зрен™, и встав­ляли их то там, то сям в свои стихи. Мисс Рамзей в своем высо­коученом и исчерпывающем исследовании источников поэзии Донна30* пришла к выводу, что он бьш «мыслителем Средневеко­вья». Я лично так и не смог найти у него ни «Средневековья», ни какого-либо философского мышления, за исключением беспо­рядочного нагроможден™ отрывочных знаний, которые он ис­пользовал для чисто поэтических целей. Как свидетельствует не­давняя работа профессора Шолля об источниках творчества Чапмена, этот последний занимался тем же самым, так что «глу­бина» и «темнота» мрачных чапменовских раздумий объясняются прежде всего тем, что он заимствовал длинные пассажи из про­изведений таких авторов, как Фичино31*, и вставлял в свои произведен™, вырывая из контекста.

Я ни в коем случае не хочу сказать, что метод Шекспира хоть в чем-то напоминал этот. Шекспир был гораздо более тонким передающим инструментом, чем любой из его современников, быть может, даже тоньше, чем Данте. K тому же, для усвоения всего, для него необходимого, ему требовалось гораздо мень­ше непосредственного контакта. To, что пришло от Сенеки, оказалось наиболее полно усвоено и переработано, поскольку мир, в котором Шекспир существовал, успел более всего про­питаться именно этим началом. Влияние Макиавелли бьшо, возможно, самым косвенным, влияние Монтеня — самым не­посредственным. B свое время говорили, что Шекспиру не хватает цельности; равным образом можно бьшо бы сказать, что Шекспир-то и являет собой пример цельности, ибо объе­диняет, насколько это возможно, все тенденции своего време­ни, которому как раз цельности недоставало. Единство, вот что есть у Шекспира, но никак не универсальность; никто не может быть универсальным: вряд ли Шекспир нашел бы что- либо общее между собой и своей современницей св. Терезой32*. Влияние, совместно оказанное, как мне кажется, произведе­ниями Сенеки, Макиавелли и Монтеня на ту эпоху, и наибо­лее ярко проявленное у Шекспира, состоит в проявлении но­вого типа самосознания; самосознания и самодраматизации, характерных для шекспировских героев, из которых Гамлет лишь один пример. Оно знаменует собой определенный, пусть даже не очень приятный, этап истории человечества, как бы мы его ни называли: прогрессом, деградацией или просто сме­ной эпох.

B свое время римский стоицизм был этапом развития са­мосознания; усвоенный христианством, он снова вырвался на волю при разложении Ренессанса. Ницше, как я уже говорил, является поздним вариантом; его мироощущение — это своего рода стоицизм наизнанку, поскольку не так уж велика разни­ца между отождествлением себя со Вселенной и отождествле­нием Вселенной с самим собой. Влияние Сенеки на елизаве­тинскую драму бьшо исчерпывающим образом изучено в плане формы, а также в части заимствований и переделок отдельных фраз и ситуаций. Гораздо труднее проследить проникновение мироощущения Сенеки в сознание.

Примечания

1 Я имею в виду не самого Макиавелли, который не является циником, но тех англичан, которые что-то о Макиавелли слышали.

2 Реми де Гурмон говорил приблизительно то же самое о Флобере.

Комментарии

«Шекспир и стоицизм Сенеки» (Shakespeare and Stoicism ofSeneca). Выступление перед Шекспировской ассоциацией 18 марта 1927 г. Впервые опубликовано от­дельным изданием: L.: Oxford Univ. press, 1927. Перевод сделан по изданию: T.S. Eliot. Selected Essays. L.: Faber and Faber, 1963. Публикуется впервые.

1* ...Шекспирусталый, некий отставник индийской службы, представленныйм- ром Литтоном Стрейчи... — Элиот иронизирует: Литтон Стрейчи (1880— 1932), известный критик, эссеист из группы «Блумсбери», антивикторианец, открывший новую эпоху в жанре биографии, построив ее на шокирующей откровенности и «снижении» образов великих, бьш сыном генерала, служив­шего в Индии, и создал «свой миф» о Шекспире (в работе «Книги и харак­теры, французские и английские», 1922 и др.).

2* ...Шекспир мессианский... представленный м-ром Мидлтоном Mappu — в кни­ге «Китс и Шекспир» (1925). См. коммент. 22* к эссе «Критикуя критика».

3* ...Шекспир, неистовый.., представленный м-ром Уиндемом Льюисом... — в книге «Лев и лис. Роль героя в пьесах Шекспира» (1927). См. коммент. 3* к «Ирвингу Бэббиту».

4* Раймер, Томас (1641—1713) — английский историк, драматург, классицист- догматик, в книге «Изучая трагедии ушедшего века»(1678) критиковал ели­заветинскую и якобитскую драму, в «Кратком обзоре трагедии» (1692) назвал «Отелло» «кровавым фарсом». Морган, Mopuc (1726-1802) — английский кри­тик, в «Эссе о драматическом характере сэра Джона Фальстафа» (1777) писал о мужестве этого шекспировского персонажа, защищая его от обвинений в тру­сости. Джонсон, Сэмюел (см. эссе «Джонсон как поэт и критик») — автор мно­гих статей о Шекспире, восхищался его талантом и мастерством, но с класси- цистских позиций упрекал в необузданности воображения, хаотичности знаний. B 1765 издал сочинения Шекспира с комментариями и предисловием. 5* ...в нашем 1927 году они [Стрейчи, Mappu и Льюис] воспринимаются с боль­шим интересом, нежели Кольридж, Суинберн илиДауден — B 1927 г. «неоклас­сицисту» Элиоту не интересны ни лекции C.T. Кольриджа о Шекспире (1808—1818), где тот представлен как основоположник романтической дра­мы; ни «Шекспир» (1880) позднего поэта-романтика Суинберна, ни «Шек­спир» (1875) и др. исследования шекспироведа проромантической ориента­ции Эдварда Даудена (1843—1913).

6* ...он [Шекспир] выглядит... журналистом-тори — в данном контексте — кон­серватором.

7* ...Шоу сумел... отвадить сторонников своей религии... — Имеется в виду фа­бианский, реформистский социализм. Б. Шоу (1856—1950), стороннику со­циального театра, пропагандисту творчества Ибсена как образца новой дра­мы, Шекспир бьш чужд.

8* Робертсон — см. коммент. 86*кэссе «Сенека в елизаветинском переложении». 9* «Анти-Макьявель» — см. коммент. 18* к «Никколо Макиавелли».

10* ...Англия георгианская — Англия периода правления короля Георга V (1910— 1936). '

11* ...идеи Ницше в изложении м-ра Шоу... - Б. Шоу - автор комедии «с фи­лософией» «Человек и сверхчеловек» (1902, пост. 1905), её герой - молодой богатый социалист; в ней весьма своеобразно обыграны идеи Ницше.

12* ...собрании прозы Сенеки, которое бьиіо переведено Лоджем и напечатано в 1612 году. — По другим источникам, «Сочинения Луция Аннея Сенеки» в переводе английского поэта и прозаика Томаса Лоджа (1558—1625) опубликованы в 1614 г. 13* Кид, Пиль — см. коммент. 24*, 26*, 29*, 41* к эссе «Сенека в елизаветин­ском переложении».

14* Бюсси,Клермон и Бирон — персонажи трагедий Джорджа Чапмена (1559?— 1634) - «Бюсси д’Амбуа» (1607), «Месть Бюсси д’Амбуа» (1613), «Заговор и трагедия Бирона» (1608).

15* ...Марстон, один из наиболее интересных и наименее исследованных елизаве­тинцев... — английский поэт и драматург (ок. 1575-1634); его эротическая поэма «Метаморфозы образа Пигмалиона» и несколько сатирических сочи­нений («Бич подлости» и др., 1598) в 1599 сожжены по приказу архиеписко­па Кентерберийского. Участник «войны театров» - полемики с Б. Джонсоном (1600-1601). За содержавшую политические намёки сатирическую комедию «Эй, к востоку» (1605) с соавторами — Б. Джонсоном и Дж. Чапменом под­вергся аресту. Называя его «сенекианцем», Элиот имеет в виду трагедии «Ис­тория Антонио и Меллиды» (1599), «Месть Антонио» (1602), «Софонизба» (1606), «Ненасытная графиня» (1613), где демонические персонажи, под вли­янием неистовых страстей, совершают кровавые преступления.

16* Как показал недавно профессор Шолль... — Schoell, Frank Louis. «Etudes sur Thumanisme continental en Angleterre а Ia fin de Ia Renaissance» (P., 1926).

17* Эразм Роттердамский (1469—1536) — голландский гуманист эпохи Возрожде­ния, чьи издания и переводы Библии, античных и раннехристианских авторов оказали глубокое воздействие на культуру Европы, в том числе и Англии, куда он неоднократно приезжал (с большим уважением принимаемый Т. Мором и др.), читал лекции в Кембридже в 1511—1514 и позднее бьиі широко известен. 18* Стремление человека в своем полете соединиться со Вселенной... — Дж. Чап­мен «Месть Бюсси д’Амбуа», V, 1, 139-140.

19* «Полиевкт-мученик» — трагедия (пост. 1641-1642, изд. 1643) П. Корнеля. «Федра» — трагедия (1677) Ж. Расина (см. коммент. 16* к «Сенеке в елизаве­тинском переложении»).

20* «Еще Антоний я» — У. Шекспир «Антоний и Клеопатра». IV акт, сц. 12. «Ho все же герцогиня я Амальфи» — Дж. Уэбстер «Герцогиня Амальфи».

21* ...Заметным исключением является Фауст... — герой трагедии К. Марло «Трагическая история доктора Фауста» (1588-1589).

22* Тамерлан - герой трагедии К. Марло «Тамерлан Великий» (1-2 ч. 1587-1588) 23* B недавней книге о Марло мисс Эллис-Фермор... — Ellis-Fermor, Una M.E. «Christopher Marlowe». L., 1927.

24* Канлифф находит, что он [Марло] буквально пропитан фатализмом Сене­ки... — в книге: CunHfFe J.W. «Influence of Seneca on EHzabethan tragedy» (1893), упоминаемой в эссе «Сенека в елизаветинском переложении».

25* ...тон, характерного для Сенеки фатализма: fatis agimur- «...нас ведет судь­ба». — Сенека «Эдип», 980.

26* ...система св. Фомы — см. коммент. 10* к «Идее христианского общества». 21* ...Его воля — наиг мир — слова Пиккарды, наставляющей Данте. «Рай», Песнь III. См. коммент. 49* к «Данте».

28* ...Как мухам дети в шутку... - реплика графа Глостера, «Король Лир», акт ГѴ, сц. 1.

29* Мейнонг, Алексиус фон (1853-1920) — австрийский философ и психолог. Гуссерль, Эдмунд (1859-1938) - немецкий философ, основатель феноменоло­гии.

30*...мисс Рамзей в своем высокоученом... исследовании источников поэзииДон- на... - Ramsay, Mary Paton «Les doctrines medievales chez Donne, Ie poete meta-physicien de l’Angleterre» (Р., 1917).

31* Фичино, Марсилио (1433—1499) — итальянский гуманист, в сочинениях «О любви, или Пир Платона», 1475; «Платоновская теология, трактующая о бес­смертии души», 1482; «О жизни», 1489 и др., основываясь на идеях Плато­на и неоплатоников, обосновал концепцию человека как существа абсолют­но свободного и по природе своей «почти равного Богу»; пытался примирить идеалы гуманизма с догмами христианства.

32* Св. Тереза — Тереза де Авила, или Тереза де Xecyc (1515—1582), испанская писательница, монахиня, реформатор ордена кармелитов, в 1565 г. основа­ла монастырь строгих правил (босоногих кармелиток). Преследовалась ин­квизицией. Автор сочинений о путях самосовершенствования человека для слияния с Богом. Канонизирована в 1622 г. Покровительница Испании. Учитель церкви.

<< | >>
Источник: ЭлиотТ.С.. Избранное. Т. I-II. Религия, культура, литература / Пер. с англ. подредакцией А.Н.Дорошевича; составление, послесловие и комментарии Т.Н.Красавченко. - М.: «Российская поли­тическая энциклопедия» (РОССПЭН),2004. - 752 с.. 2004

Скачать готовые ответы к экзамену, шпаргалки и другие учебные материалы в формате Word Вы можете в основной библиотеке Sci.House

Воспользуйтесь формой поиска

Шекспир и стоицизм Сенеки

релевантные научные источники:
  • Відповіді до іспиту з Їсторії політичних та правових вчень
    | Ответы к зачету/экзамену | 2016 | Украина | docx | 1.48 Мб
    1.Всесвітня історія вчень про право і державу Принцип, або загальний метод діалектики 3.У Древньому Китаї фундаментальну роль у всій історії політичної й етичної думки зіграло навчання Конфуція
  • Ответы по дисциплине История философии
    | Ответы к зачету/экзамену | 2016 | Россия | docx | 0.2 Мб
    1. Философия досократиков (милетская школа, элеаты, Гераклит, атомизм) 2. Софисты и Сократ. Платон и его учение об идеях. Проблема познания 3. Платон. Учение о человеке. Концепция идеального
  • История философии. Лекция
    | Лекция | | docx | 0.39 Мб
    ВВЕДЕНИЕ 1. ФИЛОСОФИЯ, ЕЕ СМЫСЛ И ФУНКЦИИ 1.1. Предмет и структура философии. Круг ее проблем 1.2. Функции философии и ее значение в деятельности специалиста 2. ФИЛОСОФИЯ ДРЕВНИХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ 2.1.
  • История философии
    | Ответы к зачету/экзамену | | Россия | docx | 0.09 Мб
    Философия, ее роль в развитии цивилизации и культуры. Про­блема периодизации истории философской мысли. Генезис фи­лософии. Философия в ее взаимодействии с другими формами духовной культуры. Миф и
  • Античная Философия. Лекции
    | Лекция | | Россия | docx | 1.74 Мб
    ПРЕДИСЛОВИЕ Предмет философии ИСТОРИЯ АНТИЧНОЙ ФИЛОСОФИИ Возникновение философии Религии Древней Греции Религия Зевса Религия Деметры Религия Диониса. Орфики Семь мудрецов МилетскаЯ школа Фалес
  • Путь Гегеля к Науке логики. (Формирование принципов системности и историзма)
    Мотрошилова Н. | | Научная книга | | docx | 0.53 Мб
    Книга представляет собой монографическое исследование становления философской мысли Гегеля (от ранних работ до включительно), проведенное под углом зрения проблем системности и историзма. Впервые в
  • Ответы на экзамен по предмету Философия
    | Ответы к зачету/экзамену | 2016 | Россия | docx | 0.2 Мб
    1. Мировоззрение, его структура и основные типы. Философское мировоззрение. 2. Основные учения древнеиндийской и древнекитайской философии. 3. Учение о первооснове всего сущего в философии Древней
  • Ответы на экзамен по Философии
    | Ответы к зачету/экзамену | 2016 | Россия | docx | 0.42 Мб
    1.Философия самая древняя область знания. 2. Зачем человек приходит в этот мир? Типы мировоззрения 3. Онтология, ее основные понятия и проблемы. 4. Гносеология 5. Скептицизм: за и против. 1. Обзор
  • Билеты на экзамен по предмету Основы философии
    | Ответы к зачету/экзамену | 2017 | Россия | docx | 0.11 Мб
    Билет 1. Предмет философии. Марксизм. Билет 2. Место и роль философии в культуре. Философия Г. Гегеля. Билет 3. Школы философии и этапы ее исторического развития. Досократики. Философии Г. Фихте и Й.
  • Ответы на экзамен по философии
    | Ответы к зачету/экзамену | 2017 | Россия | docx | 0.32 Мб
    Оглавление Натурфилософия античности ФАЛЕС (Thales) Милетский (около 625 – около 545 до н. э.) АНАКСИМАНДР (Anaximandros) Милетский (около 610 – около 546 до н. э.) АНАКСИМЕН (Anaximenes) Милетский