Шарль Бодлер

I

B Англии подлинное признание пока еще не пришло к Бодле­ру, но даже во Франции его до сих пор не оценили по досто­инству и в полной мере. Существуют, я думаю, особые причи­ны, осложняющие понимание истинной ценности и места его творчества.

Цель этого эссе — выявить значение прозы Бодлера — про­диктована переводом на английский язык одного из тех его сочинений1, знание которых необходимо любому исследовате­лю его поэзии. Такой ракурс позволяет увидеть в Бодлере яв­ление более значительное, нежели лишь автора «Fleurs du МаІ» («Цветов зла»), и соответственно несколько пересмотреть нашу оценку этой книги. Бодлер обрел известность во времена, когда теория «Искусства для искусства» воспринималась как непре­ложная, бесспорная истина. Тщательность, с которой он отделы­вал стихи, и то, что в отличие от литературной плодовитости сво­его времени он, практически единственный как во Франции, так и в Англии, ограничился одним сборником, — все это создало впечатление, будто Бодлер бьш исключительно творцом искус­ства для искусства. Конечно, эта теория не приложима на самом деле ни к кому, а менее всего к Пейтеру1*, много лет посвятивше­му не столько объяснению ее как таковой, сколько толкованию ее как теории жизни, что вовсе не одно и то же.

Бодлера, насколько мне известно, называли «фрагментар­ным Данте», и отчасти это определение правомерно. Действи­тельно, многие поклонники Данте любят Бодлера, но различия между ними не менее значительны, чем черты сходства. Ад Бод­лера и по качеству, и по смыслу существенно отличается от ада Данте. Ha мой взгляд, точнее было бы назвать Бодлера поздним и более ограниченным Гёте. Лишь теперь мы начинаем пони­мать: Бодлер представляет свое время примерно в той же мере, в какой Гёте — свое. Принадлежащий современному поколению критик Питер Квеннел заметил в недавно вышедшей книге «Бодлер и символисты»2*: «Он любил дух своего времени, одобрял его суть, уклад, хотя они еще окончательно не определились, и (на самом деле заглянуть в ближайшее будущее нам мешают лишь наши превратные представления о современности, наше непонимание, незнание сегодняшнего дня и его сущности, а ее следует отличать от ложных тенденций и потребностей) предвосхитил многие эстетические и моральные проблемы, до сих пор актуальные для судеб современной поэзии».

Ныне трудно анализировать мироощущение человека, об­ладавшего таким чувством своей эпохи. Он подвержен ее при­чудам, восприимчив к ее открытиям, вымыслам; в Бодлере, как и в Гёте, есть кое-что от уже устаревшего сумасбродства его времени. Параллель между немецким поэтом, неизменно служившим символом во всех отношениях превосходного «здоровья» и универсальной любознательности, и французс­ким поэтом — символом болезненного сознания и сосредото­ченности на творчестве — может показаться парадоксальной. Ho по прошествии времени различие между их «здоровьем» и «болезненностью» становится все менее существенным; есть что-то искусственное и даже назойливо-педантичное в рассуж­дениях о здоровье Гёте и болезненности Бодлера; мы уже пе­режили обе моды — на здоровье и на болезнь и видим в Гёте и Боддере просто людей с беспокойным, критическим, любозна­тельным складом ума и «чувством своего времени», людей, много понимавших и предвидевших.

Когда-то бьшо модно серьезно относиться к сатанизму Бод­лера, ныне же существует тенденция представлять его как убежденного христианина-католика. Такое расхождение во мнениях требует обсуждения, особенно в качестве вступления к «Joumaux Intimes». Мне кажется, последняя точка зрения — Бодлер по сути своей христианин — ближе к истине, но нуж­дается в существенных оговорках. Когда сатанизм Бодлера отде­лен от его недостойных атрибутов, он восходит к смутно-интуи­тивному началу христианства, но очень важному его началу. Сатанизм сам по себе, если он не просто притворство, бьш ни чем иным, как попыткой проникнуть в христианство с заднего хода. Настоящее богохульство, настоящее по духу, а не чисто словесное, — результат полуверы, и оно невозможно как для полного атеиста, так и для примерного христианина. Это один из способов утверждения веры. Именно такой дух частичной веры присущ «Дневникам». Что примечательно в Бодлере, так это его теологическая наивность. Он открывает для себя хри­стианство; для него это не увлечение модой, он принимает христианство не по социальным, политическим или каким-то иным причинам. B известном смысле он начинает с самого начала, и как первооткрывателю ему не всегда ведомо, что он исследует и куда это ведет; о нем можно чуть ли не сказать, что он в одиночку повторяет усилия многих поколений. Ero хри­стианство элементарно и незрело; в лучшем случае ему прису­щи крайности Тертуллиана3’ (а Тертуллиана еще не считают полностью христианином и обретшим духовное равновесие).

Разумеется, нельзя игнорировать болезненный характер Бод­лера: об этом впечатляюще сказано в работе Крепе и в недав­нем небольшом биографическом исследовании Франсуа Пор­ше4*. Было бы заблуждением рассматривать это как несчастный недуг, которым можно пренебречь, или попытаться отделить в его творчестве здоровое от нездорового. Без этой болезнен­ности ни одно произведение Бодлера не было бы возможно и значительно; его слабости могут войти в более емкое целое ис­точника его силы, и именно это я имею в виду, утверждая, что ни здоровье Гёте, ни болезнь Бодлера сами по себе не имеют значения: важно то, чего каждый из них достиг своими даро­ваниями. B глазах общества, особенно в сфере частной жизни, Бодлер был крайне порочным и несносным, выделявшимся особым даром быть неблагодарным, необщительным, невыно­симо раздражительным, умевшим с ослиным упрямством все обернуть худшим образом: если у него появлялись деньги — промотать их; если у него были друзья — оттолкнуть их; от уда­чи — отвернуться с презрением. Ему была свойственна гор­дость человека, в характере которого сочетались великая сла­бость и великая сила. Отмеченный печатью гениальности, он, однако, не обладал ни терпением, ни желанием, даже если это было ему по силам, преодолеть свою слабость; наоборот, он использовал ее при утверждении своих идей. Моральную сто­рону этой ситуации можно обсуждать бесконечно; для Бодле­ра это был путь к раскрепощению сознания и возможность оста­вить нам наследство и урок — именно те, которые он оставил.

Он был одним из тех, кто обладает великой силой, но силой только страдать. Он не мог избежать страдания и не мог пре­одолеть его, таким образом он притягивал боль к себе. Ho что он действительно мог (при всей своей огромной пассивной силе и чувствительности — ослабить их не могла никакая боль) — так это исследовать свои страдания. И в этом он совершенно не похож на Данте, и даже ни на один персонаж его «Ада».

Vempechent de marcher[25]1', — говорит он о Поэте и об Альбатро­се, но звучит это не слишком убедительно; однако в этих сло­вах — правда о нем самом и о мире. Ero ennuf [26] можно, конеч­но, как все что угодно, объяснить в понятиях психологии или патологии. Ho с иной точки зрения она также выглядит как настоящее проявление acedia[27], возникающей в результате безуспешного стремления к духовной жизни.

II

Ограничившись лишь стихами, думаю, мы едва ли осознали бы подлинный смысл и значение духа Бодлера. Превосходная форма его стихов, совершенство их языка и кажущаяся ясность создают видимость его определенности и стабильного состояния. Ha самом деле его стихи, на мой взгляд, имеют лишь внешнюю, а не внутреннюю форму классического искусства. Можно даже дерзнуть высказать предположение, что у некоторых поэтов- романтиков XIX в. забота о совершенстве формы была вызва­на стремлением выдержать или скрыть душевный хаос. Бодлер же как художник претендует не на обретение некой внешней формы выражения, а поистине на поиск формы жизни. B малых поэтических формах ему действительно так и не удалось стать равным Теофилю Готье6*, которому он со смыслом посвящал стихи: изящной поэзии Готье в ее лучших образцах присущи умиротворенность, равновесие внутреннего мира и формы, коих невозможно найти у Бодлера. Он в большей степени, нежели Готье, владел техникой стиха, однако сила чувства, эмоциональ­ная мощь постоянно взрывает рамки формы его произведений.

Ho сказать так — значит сказать лишь то, что Бодлер при­надлежит определенному времени. Порождение романтизма и одновременно по природе своей первый антиромантик в по­эзии, он мог, как и любой другой поэт, работать лишь с мате­риалом, доступным ему. Нельзя забывать: в эпоху романтизма поэт не мог быть «классицистом», разве что проявлять некото­рую склонность. Если он искренен, то должен выражать (с присущей ему индивидуальностью) общее состояние духа — не по обязанности, а просто потому, что иначе не может. Имен­но такие поэты (и тут нам часто может очень помочь чтение их прозаических сочинений и даже заметок и дневников) помо­гают понять природу расхождений между умом и сердцем, средствами и целью, плотским и идеальным.

Что уберегает Бодлера от судьбы большинства французских поэтов XIX в. — вплоть до его времени и что сделало его, как заметил г-н Валери в предисловии к недавнему изданию «Цве­тов зла»7’, единственным современным французским поэтом, широко известным за границей, разобраться далеко не просто. Отчасти это объяснимо техническим мастерством поэта, кото­рое трудно переоценить; благодаря ему стихи Бодлера стали неистощимым источником для многих поэтов (и не только франкоязычных). Когда мы читаем:

Maint joyau dort enseveli Dans Ies tenebres et Voubli,

Bien loin des pioches et des sondes;

Mainte fleur epanche а regret Son parfum doux comme un secret Dans Ies solitudes profondes...

Вдали от лота и лопат,

B холодном сумраке забвенья Сокровищ чудных груды спят;

B глухом безлюдье льют растенья Томительный, как сожаленья,

Как тайна сЛадкий, аромат...8*

Перевод Эллиса.

на мгновение кажется, будто это какой-то наиболее ясный фрагмент из Малларме; а сочетание слов столь самобытно, что мы можем пренебречь явным заимствованием из «Элегии» Грея9[28]. Когда мы читаем: Valse melancolique et langoureux vertige!* 10* — мы уже в Париже Лафорга11*. Бодлер многое дал французским поэтам и не менее сам заимствовал у поэтов ан­глийских и американских. Довольно часто говорят об обновле­нии им приемов и правил стихосложения Расина, и впрямь под­линном, хотя, возможно, и несколько с перебором, ибо порой оно приближается к трюкачеству. Ho даже и без этого разно­образие и изобретательность Бодлера все равно замечательны.

Более того, помимо собственной системы образов, ныне кажущейся уже не оригинальной, он открьш новые возможно­сти для поэзии, введя в нее образы современной жизни.

...Au coeur d’un vieux faubourg, labyrinthe fangeux Oii 1 'humanite grouille en ferments orageux,

On voit un chiffonnier qui vient, hochant Ia tete,

Buttant, et se cognant aux murs comme un poete...

...на грязных окраинах корни пуская,

Закипает грозой мешанина людская,

Ходит мусорщик старый, в лохмотья одет.

He глядит на людей, и, совсем как поэт,

За столбы задевает, и что-то бормочет,

Ипоёт, u плевать на полицию хочет12*.

Перевод В. Левика.

В этой строфе передано нечто новое и всеобщее в совре­менной жизни. (Последняя процитированная строфа, своим ироническим лаконизмом предвосхищающая Корбьера13*, вполне сравнима со стихотворением «Благословение»14*, откры­вающим сборник.) Бодлер разработал способ свободного по­этического выражения, доступный другим, но не просто путем использования образов, передающих обычную жизнь, и не только образов убогой жизни большого города, а именно тем, что сообщил этим образам поразительную силу, представляя их такими, каковы они есть, и вместе с тем выявляя их более глу­бокий, спрятанный за поверхностью смысл.

Создания такого поэтического языка в период, когда фран­цузская поэзия особенно в нем нуждалась, уже достаточно, чтобы считать Бодлера великим поэтом, значительной вехой в истории поэзии. B самом деле он — величайший образец для подражания в современной поэзии, ибо его стихи и язык наи­более близки к воплощению идеи полного обновления поэзии, наблюдаемого нами. Ho не менее радикально и значительно об­новление им отношения к жизни. Ero поэзия ныне — не столько образец для подражания или источник вдохновен™, сколько напоминание о долге, священной обязанности, искренности. От глубинной искренности Бодлер никогда не отступался. Ha поверхности искренность (что, мне кажется, нечасто отмечали) не всегда видна. Как я уже отмечал, многие его стихи недоста­точно отдалились от своих романтических истоков: байронов- ского отцовства и сатанинского братства. «Сатанизм» Черной мессы был тогда весьма распространенным явлением15*; изоб­ражая его, Бодлер выступает как выразитель своего времени; но, по моему наблюдению, у него, как ни у кого другого, сатанизм искупается тем, что означает нечто совсем другое. Бодлер исполь­зует обычные атрибуты сатанизма, но не может огран™ить их символизм только тем, что сам сознает. Сравните его с Гюис- мансом, автором романов «Наоборот», «В пути», «Там, вни­зу»16*. Первоклассному реалисту своего времени, Гюисмансу удается сделать дьявольщину замтной лишь при изображении ее извне, когда он просто описывает свое время фаз уж оно было таковым). Ero собственный интерес к делам такого рода, как и кхристианству, тут не важен. Гюисманс просто представляетдо- кумент. Бодлер не стал бы делать даже это, будь он по-настояще­му увлечен сим смехотворным надувательством. Ha самом деле его волнуют не демоны, черные мессы и романтическое бого­хульство, а реальная проблема добра и зла. To, что он пользует­ся существовавшим в то время набором образов и словарем бо­гохульников, видимо, всего лишь случайность, обусловленная своеобразием эпохи. B середине XIX столет™, в век, который (в его лучших проявлениях) предвидел Гёте, в век энергичной деятельности, программ, платформ, научного прогресса, гума­низма и революций, ничего не улучшавших, в век прогресси­рующей деградации, Бодлеру стало ясно, если есть что-то под­линно важное в жизни, так эта Грех и Искупление. 0 его честности свидетельствует то, что он дошел лишь до той чер­ты, до которой можно бьшо дойти честно, и не пошел дальше.

Для ума, наглядевшегося на поствольтеровскую Францию

$

(«Voltaire... - Iepredicateur des concierges»[29]), ума, знавшего луч­ше мир Napoleon Ie petif*, чем мир Виктора Гюго, ума, в то же время чуждого ханжескому благочестию своего времени, при­знание реальности Греха — это Новая жизнь; а возможность проклятия — такое огромное утешение в мире реформ избира­тельной системы, плебисцитов, изменения норм сексуально­го поведения и манеры одеваться, что само проклятие есть прямой путь к спасению — спасению от скуки современной жизни, ибо, наконец, придает смысл существованию. Именно это, мне кажется, Бодлер и стремится выразить; и именно это отличает его от Байрона и Шелли с их модернист-ским проте­стантизмом. Ум Бодлера явно занимает Грех в суинберновском понимании, хотя на самом деле это Грех в обычном христиан­ском смысле.

Однако, как уже говорилось, понятие Зла, предполагает понятие Добра. И поскольку Бодлер в данном случае, видимо, путает, а возможно, и раньше путал Зло с его театральными воп­лощениями, он не всегда имеет четкое представление о Добре. Он никогда полностью не отвергает романтическую идею любви, но и не приемлет ее целиком. B «Балконе» (г-н Валери считает его и, думаю, считает справедливо, одним из самых прекрасных стихотворений Бодлера) присутствует не только вся романти­ческая идея, но и нечто большее: стремление к тому, что не­возможно обрести в личных отношениях, HO можно частично достичь с их помощью. B самом деле, в романтической поэзии печаль в основном вызвана чрезмерным использованием исти­ны о несоответствии отношений людей их желаниям, а также неверием в любую более высокую цель человеческих желаний, кроме собственно человеческой, не способной, как таковая, удовлетворить их. Одна из печальных неизбежностей челове­ческого существования состоит в том, что мы должны «каждый раз все заново открывать для себя». Будь по-иному, созданного Данте было бы вполне достаточно раз и навсегда, по крайней мере, для поэтов. B Бодлере сконцентрировалась вся романти­ческая скорбь, однако он создает новый вид романтической ностальгии, ее порождение — poesie de departs, poesie des salles d’attente — поэзиюухода, странствий, поэзию залов ожидания. B прекрасном фрагменте раздела «Дневников» — Mon coeurmis а пи (Мое обнаженное сердце) он воображает, как вопрошают суда в гавани: Quand partons-nous vers Ie bonheur?[30], а его менее зна­чительный последователь Лафорг восклицает: Comme ils sont beaux Ies trains manques.[31] Поэзия бегства (в современной Фран­ции она многим обязана стихам A.O. Барнабуса — творения Валери Ларбо19*), истоки которой видны в этих строках Бодле­ра, смутно намечает направление поисков блаженства.

Ho в умении сочетать природное с духовным, животное с человеческим и человеческое со сверхъестественным Бодлер, в сравнении с Данте, — ремесленник, «сапожник»; лучшее, что в данном случае можно сказать (а это совсем немало), — все, что он познал, он открыл для себя сам. B Дневниках, особен­но в разделе Moe обнаженное сердце, он много пишет о любви мужчины и женщины. Приведем один афоризм, обычно при­влекающий особое внимание: ...la volupte unique et supreme de Vamour git dans Ia certitude de faire Ie mal.[32] Это значит, я ду­маю, что Бодлер сознавал: именно понимание Добра и Зла (нравственных Добра и Зла, иных по своей природе, чем при­родные Добро и Зло или пуританские представления о Пра­вильном и Неправильном) и отличает отношения мужчины и женщины от совокуплен™ животных. Имея несовершенное, туманное, ромаштгаеское представление о Добре, он смог, по крайней мере понять, что сексуальный акт, будучи злом, тем не менее достойнее и не так скучен, как естественный, «жиз­нетворный», бодрый автоматизм современного мира. Bo вся­ком случае для Бодлера сексуальный акт не аналогичен приему слабительной соли.

B зависимости от степени нашей человечности все, что мы делаем, оказывается либо добром, либо злом2; в той мере, в какой мы творим зло или добро, мы человечны; и, как ни па­радоксально, лучше творить зло, чем не делать н™его: по край­ней мере, это значит, что мы существуем. Истина в том, что ве­личие человека — в его способности к спасению души, праве на вечное блаженство; истина также и в том, что величие че­ловека — в его способности, праве бьггь осужденным на вечные муки. Худшее, что можно сказать о большинстве наших пре­ступников — OT политиков до воришек: они не вполне люди, чтобы быть осужденными на вечные муки. Бодлер был для этого человеком вполне; конечно, другой вопрос - осужден ли он на самом деле на вечные муки, однако ничто не мешает нам молиться за упокой его души. Bo всех своих унизительных отно­шениях с остальным миром он был надежно защищен этим предназначением — правом быть осужденным на вечные муки, недоступным парижским политикам и редакторам газет.

щ

Представление Бодлера о блаженстве, конечно, расплывчато; и даже в одном из своих самых замечательных стихотворений «Приглашение к путешествию» едва ли он выходит за рамки поэзии уходов и странствий. A поскольку его мировосприятие здесь так ограничено, он оказывается перед пропастью, возник­шей между любовью человеческой и любовью божественной. Природа любви человеческой для него ясна и несомненна, природа любви божественной — смутна и неопределенна: от­сюда его настойчивое мнение о порочности любви, отсюда — постоянные злобные нападки на женщину. Тут не нужно вы­искивать психопатологических причин, что было бы в луч­шем случае неуместно; его отношение к женщинам соответ­ствует его убеждениям, сложившимся в течение жизни. Будь он женщиной, несомненно, он точно так же отнесся бы к муж­чинам. B конце концов он понял, что женщина должна быть в некотором роде символом; но не сумел достичь гармонии между личным опытом и идеалом. «Новая жизнь» и «Божествен­ная Комедия» Данте дополняют и корректируют «Дневники» в плане взаимоотношений мужчины и женщины. Однако (не могу утверждать это вполне уверенно) мироощущение Бодле­ра, как таковое, объективно понятно; это значит, что его мож­но объяснить особенностями характера частично, но никак не полностью. Этому мироощущению присущи величие и героизм; Бодлер дал своеобразное евангелие своему времени и нашему. «Подлинная цивилизация, — писал он, — это не газ, не пар, не столоверчение. Главное в ней — уменьшение следов первород­ного греха»21*. He совсем ясно, какое именно уменьшение имеет­ся здесь в виду, но направленность его мысли ясна, и его мнение все еще разделяют лишь немногие. Более чем полвека спустя, Т.Э. Хьюм высказал суждение, которое Бодлер одобрил бы: «В свете абсолютных ценностей человек по природе своей обре­чен быть ограниченным и несовершенным. Над ним тяготеет

Первородный Грех. Порой человек способен совершать по­ступки, приближающие его к совершенству, но стать совер­шенным он не сможет никогда. Это определяет условия по­вседневной жизни и деятельности человека в обществе. Человек порочен по природе своей, он может создать что-то ценное только благодаря дисциплине — этической и полити­ческой. Таким образом, порядок, правила, дисциплина - яв­ления не только отрицательные, но и созидательные, дающие свободу. Устои необходимы»22*.

Примечания

1 «Journeux Intimes» («Дневники»), переведены на английский Кристофером Ишервудом и опубликованы издательством «Блэкмор пресс».

2 «Неужели вы не знаете, что, кому вы отдаете себя в рабы для послушания, того вы и рабы, кому повинуетесь, или рабы греха к смерти, или послуша­ния к праведности?» — Рим VI: 16.

Комментарии

«Шарль Бодлер» («Charles Baudelaire»). Впервые — в 1930 г. как предисловие к «Дневникам» Ш. Бодлера, переведенным на английский писателем Кристо­фером Ишервудом (1904—1986) и опубликованным издательствами — лондон­ским «Blackmore press» и нью-йоркским «Random House» в 1930 г. Перевод выполнен по изданию: T.S. Eliot. Selected Essays. L.: Faber and Faber, 1963. Пуб­ликуется впервые.

1* Пейтер, Уолтер (1839-1894) - см. коммент. 1* к эссе «Арнольд и Пейтер». 2* Квеннел, Питер (р. 1905) - поэт, историк, литературовед, известный иссле­дователь творчества Байрона, опубликовал книгу «Бодлер и символисты» в 1929 г.

3* Тертуллиан, Квинт Септимий Флорент (ок. 160 - после 220) - христиан­ский теолог и писатель, утверждал веру именно в силу ее несоизмеримости с разумом и исповедовал «мистический материализм» (душа, Бог - тела осо­бого рода).

4* Крепе, Эжен (1827-1892) - французский исследователь и издатель (в 1887 г.) наследия Бодлера; его биография Бодлера вышла в 1928 г. (посмертно).

Франсуа Порше (1877—1944) — французский литературовед, автор книги «Мучительная жизнь Шарля Бодлера» (La vie douloureuse de Charles Baudelaire». Р., 1926; английский перевод — 1928).

5* ...но исполинские емумешают крылья... — Ш. Бодлер «Альбатрос».

6* Готье, Теофиль — французский поэт (1811-1872), автор совершенных по •форме лирических миниатюр знаменитого сборника «Эмали и камеи» (1852); мэтр школы «парнасцев», исповедовавших доктрину «искусства для искус­ства».

7* ...как заметил г-н Валери в предисловии к недавнему изданию «Цветов зла»... — изданию 1926 г. (Париж).

8* ...Вдали от лота и лопат... — Ш. Бодлер «Неудача» (1855).

9* Грей — см. коммент. 43* к «Заметкам...».

10* ...Печально-плавный вальс... - Ш. Бодлер «Гармония вечера» (1857). п* Лафорг - см. коммент. 26* к эссе «Критикуя критика».

12* ...на грязных окраинах корни пуская... — Ш. Бодлер «Вино мусорщика».

13* Корбьер — см. коммент. 36* к эссе «Критикуя критика».

14* «Благословение» (фр. «Benediction») — стихотворение (В. Левик перевел его название, как «Напутствие»), открывающее цикл «Сплин и идеал» и одно­временно первое в «Цветах зла».

15* «Сатанизм» Черной мессы был тогда весьма распространенным явлением... — Чёрная месса — таинство причащения Сатане, богохульная пародия на като­лическое богослужение. Термин получил распространение в связи с сатаниз­мом в конце XIX в. (в Англии впервые использован в 1896 г.).

16* ...сравните его с Гюисмансом, автором романов «Наоборот», «В пути», «Там, внизу»... - французский писатель Гюисманс, Шарль Мари Жорж (1848-1907) в 1880-е годы отрицал общепринятую мораль, был вхож в кружки «сатанис- тов», бывал на «черных мессах». Герой его романа «Наоборот» (1884), арис­тократ-декадент предпочитает прозе жизни мир изощрённой и извращённой чувственности, «искусственный рай». B романе «Там, внизу» (1891) герой в поисках необычных ощущений посещает оргии секты сатанистов. B начале 1890-х писатель стал католиком. B романе «В пути» (1895) религия - един­ственный путь спасения от уродств и страстей жизни.

17* «...Волътер-пророк консьержек...» — цитата из «Дневников» Бодлера, раз­дел «Мое обнаженное сердце» (1859—1866).

18* ...Наполеона малого... - Наполеон III (Луи Наполеон Бонапарт, 1808— 1873), французский император в 1852-1870, племянник Наполеона I. «На­полеоном малым» назвал его В. Гюго в одноименном памфлете (1852).

19* Ларбо, Валери (1881—1957) — французский писатель, в 1908 опубликовал под вымышленным именем A.O. Барнабуса «Поэмы для богатого любителя» (в 1923 переизданные как «Стихи A.O. Барнабуса»), а в 1913 — «А.О. Барна- бус. Полное собрание сочинений, иными словами: повесть, стихи и днев­ник».

20* «Уникальное и высшее наслаждениелюбви...» — «Дневники» Бодлера, раздел «Fusees».

21* «Подлинная цивилизация... — это не газ, не пар, не столоверчение...» — «Днев­ники», раздел «Мое обнаженное сердце».

22* ...В свете абсолютных ценностей человек по природе своей обречен быть ог­раниченным и несовершенным...» Хьюм Г.Э. «Умозрения. Эссе о гуманизме и философии искусства» - см. коммент. 21* к эссе «Критикуя критика».