Плотин
• Древнегреческий философ
Родился: ок. сент. 204 г./авг. 205 г. Умер: ок.. июль — авг. 270 г.
Прожил ® 64/65 лет
«Прекрасны мы, когда познаём самих себя, безобразны же, когда этого знания не имеем».
¦ «Нового ничего нет, всё уже сказано ^^ Платоном». (Плотин)
Ц ¦ «Начало — цель для всего».
(Плотин)
я «Подобно тому как о красоте, воспринимаемой чувствами, ничего ие может сказать слепой, так же и в мире вещей духовных происходит с тем, кто лишён умения видеть, как прекрасен лик справедливости или умеренности и что так прекрасны не могут быть ни утренняя И ни вечерняя звезда». (Плотин)
Родом из Египта (Никополь), жил в Риме.
Учился в Александрии у Аммония Саккаса , основателя новоплатонической философии. Обучение длилось 11 лет.Своего облика Плотин стыдился.
Никому и никогда он не рассказывал ни о своем происхождении, ни о своих родителях, ни о своей родине.
Будучи 39 лет от роду, Плотин записался в действующую армию и примкнул к походу императора Гордиана в Персию, где собирался изучать персидскую философию, но после поражения Гордиана должен был спасаться бегством в Антиохию.
Его учениками были Евстохий, Амелий и Порфирий, который был как раз вдвое моложе своего наставника (в год встречи с Плотином Порфи- рию было 30 лет).
1. ЖИЗНЬ
Около 244 г., переселившись в Италию, сорокалетний Плотин становится известным учителем в Риме.
В разговоре он был искусным спорщиком и отлично умел находить и придумывать нужные ему доводы; но в некоторых словах он делал ошибки, например, говорил «памятать» вместо «памятовать» и повторял это во всех родственных словах, даже на письме.
Ум Плотина ярче всего обнаруживался в беседе: лицо его словно освещалось, на него было приятно смотреть, и сам он смотрел вокруг с любовью в очах, а лицо его, покрывавшееся легким пбтом, сияло добротой и выражало в споре внимание и бодрость.
Написав что-нибудь, Плотин никогда дважды не перечитывал напи-санное; даже один раз перечесть или проглядеть это было ему трудно, так как слабое зрение не позволяло ему читать.
Писал он, не заботясь о красоте букв, не разделяя должным образом слогов, не стараясь о правописании, целиком занятый только смыслом; в этом он оставался верен себе до самой смерти.
Продумав про себя свое рассуждение от начала и до конца, Плотин тотчас записывал продуманное и так излагал всё, что сложилось у него в уме, словно списывал готовое из книги.
Даже во время беседы, ведя разговор, он не отрывался от своих рассуждений: произнося всё, что нужно было для разговора, он в то же время неослабно вперял мысль в предмет своего рассмотрения.Плотин умел беседовать одновременно и сам с собою, и с другими, и беседы с самим собою он не прекращал никогда, разве что во сне; впрочем, и сон отгонял он от себя и пищею довольствовался самой малой, воздерживаясь порою даже от хлеба...
Современники вспоминают, что он страдал болезнью живота, но не соглашался на лечение; в баню никогда не ходил, а растирался дома сам,
и когда ввиду эпидемии был покинут растиравшими его, то начал болеть дополнительно и другими болезнями.
Свои дни рождения Плотин не отмечал, но с удовольствием праздновал дни появления на свет Сократа и Платона, устраивая в их честь обильные и пышные пирушки.
Плотин был весьма проницателен и прозорлив, вплоть до того, что по одному только выражению лица узнавал того, кто украл ожерелье, и по поведению детей предсказывал их будущее.
Плотин хорошо знал геометрию, механику, оптику и музыку, хотя В силу своего темперамента, практически этими предметами никогда не занимался.
В человеческом плане он был очень мягок и легко доступен всем, кто хоть сколько-нибудь был с ним близок. Поэтому, прожив в Риме 26 лет и бывая посредником во многих спорах, он ни в ком не нажил себе врага.
О земном пути и подробностях преподавательской деятельности Плотина мы знаем от Порфирия, поведавшего обо всём этом в своей книге «О жизни Плотина и его трудах».
По биохроническим расчетам получается, что до 50-ти лет Плотин ничего не писал, а начал делать это только под сильным влиянием и давлением своих ближайших учеников. Потому писание было для него не занятием, а неизбежной необходимостью.
Сочинения Плотина:
/ Никаких заголовков Плотин своим текстам не давал. Их рубрикация скорее условна. Заглавия даны Порфирием по первым ключевым словам или фразам каждого из — законченных по теме — фрагментов.
/:«О прекрасном»;
«О бессмертии души»;
«О сущности души»;
«О судьбе»;
«Об уме, идеях и бытии»;
«О нисхождении души в тело»;
«Как от первого происходит последующее и об единице»;
«Все ли души — одна душа»;
«О Благе и Едином»;
«О трех начальных субстанциях»;
«О становлении и порядке того, что после единицы»;
«О двух материях»;
«Разные наблюдения»;
«О круговом движении»;
«О присущем каждому демоне»*:
/ Вариант перевода: «О сопровождающих нас духах». Однако правильнее был бы заголовок «О наделении каждого из нас даймонием». Даймоний же — это и не демон, и не гений. Наиболее подходящий по верности оттенок смысла — «ангел-хранитель», талисман — в ключе навеяния пушкинскими строчками: «Храни меня, мой талисман...» /;
«О разумном исходе»;
«О качестве»;
«О том, что сущее повсюду одно и то же»;
«Что есть первое мыслящее и что второе»;
«О силе и действии»;
«О бесстрастии бестелесного»;
«О душе первая книга»;
«О душе вторая книга»;
«Об умопостигаемой красоте»;
«О том, что вне ума нет умопостигаемого, а также об уме и благе»;
«Против гностиков»;
«В продолжительности ли счастье»;
«Как существует множественность идей, а также о благе»;
«О родах сущего»;
«О познающих субстанциях и о том, что выше их»:
/ Вариант перевода: «О познающих ипостасях и запредельном начале». /;
«Что есть животное»;
«О первичном благе, или О счастье»;
«Существуют ли идеи частных вещей»;
«Почему душу можно назвать средним между неделимым и делимым»;
«О добродетелях»;
«О диалектике»;
«О добровольном»;
«О мироздании»;
«Об ощущениях и памяти»;
«О том, что не может мыслить то, что выше сущего»;
«О свободе и воле Единого»;
«О душе третья книга, или же О времени»;
«О созерцании»;
«Почему издали вещи кажутся маленькими»;
«О вечности и времени»;
«О числах»;
«О всеобщем смешении»;
«О счастье»;
«О провидении»;
«О любви»;
«В чем зло»;
«Что делают звезды»;
«Что есть человек»;
«Различные вопросы».
С Плотин был мастером поясняющих образов и достиг в них виртуозного совершенства.
Благодаря аналогиям, сравнениям, уподоблениям, его бессистемность легка и прекрасна. Разобраться в ней может любой и каждый. Мало того, он еще испытает и удовольствие. Тематика Плоти- новых квадранальных оснований более чем обширна:ЕИ солнце и его лучи GH отражение в воде ЕИ отражение в зеркале ЕИ отношение ствол — корни. Э /¦¦¦ К примеру, Плотин, выясняя мысль Платона, часто утверждает, что та душа, которую академики считали душою мира, блаженна оттуда же, откуда и наша душа. Что есть некоторый отличный от нее свет, которым она создана и которым, духовно озаряемая, она духовно сияет. Подобие этому бестелесному он указывает в самих видимых и великих небесных светилах: свет представляет собою как бы солнце, а душа — как бы луну. Ибо луна... светится светом, отраженным от солнца, я/
//¦¦¦ Плотин нередко прибегал к сравнениям, взятым из реальной действительности. Небезынтересна судьба одного из них, возможно, заимствованного у Филона Александрийского (ок. 20 г. до н. э. — ок. 40 г. н. э.). Утверждая, что в основе мировой организации лежит принцип Единого и в нем заключено бесконечное многообразие, а само Единое пребывает всегда незыблемым, Плотин поясняет: на дереве тоже появляются, растут и отмирают ветви, листья, плоды, но корень его и само оно, имея единый ствол, не умирает. ¦//
С Плотин был великолепным мастером проникающего вопроса. Всё, чем он озадачивался, было конкретно и действительно проблемно. Да к тому же еще таково, что не каждому было, как это принято говорить, по плечу и под стать. И таких вопросов десятки и сотни. В качестве примеров только несколько, взятых не системно и произвольно Э:
•5 Действительно ли отрицание равнозначно с не-бытием?
•5 Каким образом безграничное может существовать и в умопостигаемом мире, и в мире чувственного бытия?
•5 Всё ли равно быть безграничным, как таковым, или только обладать безграничностью?
•5 Тождественна ли материя с инобытием?
•5 Какова же природа души?
С Видимо, составляющие характера Плотина вряд ли давали ему надежду на безоблачность и гармонию в общении с другими людьми, поскольку в своем противостоянии предшественникам Плотин бывает и нетерпим, и сурово полемичен, и даже ехиден:
¦¦¦ Размышляя над одним метафорно важным и очень вообще значимым примером у Аристотеля, указывавшего, что душа всякой сущности — ее форма и что если, к примеру, отнять у секиры душу, то она (секира) секирой не будет и, следовательно, не будет сечь, Плотин без обиняков и без предисловий берет, что называется, штангу на грудь э:
¦ Но ведь и сама но себе душа (форма) секиры тоже сечь не будет!
С Тайна всех изысканий и рассуждений Плотина — офилософствование психологии.
Мышление (и как метод, и как процесс, и как результат) — основа интеллектуального проявления и существования человека. Не знать И не узнать его — значит потерять волевую опору в жизни, обездушиться до физической предметности, опустошйться и раздавиться своим бесси-лием. И Плотин идет штурмом на эту крепость, которую брали филосо-фы и до него, но они «взяли» ее тем, что пока что только ее нарисовали. Это, понятно, удобно сформировало направление и цель, но не осчаст-ливило результатом. Это как свет сигнальной ракеты ночью. Она подсвечивает и указывает, но в атаку-то идти не ей... ЭС «Плотинизм» — это: (Платон) + (Платон, извлеченный из Платона) + (Платон, осмысленный в ракурсах привлеченных для этого Аристотеля и Парменида) + (Платон, желаемый Плотином, вместо Платона действи-тельного). Э
С Выстраивая постоянную для него, как личная визитная карточка, цепочку Единое -»• Ум -> Душа -> Природа, — Плотин вовсе не создает специальную систему особого вйдения этих категорий. Он отнюдь не «системщик», в кондильяковском, так сказать, понимании этого занятия. Плотин оразуменивает по-новому весь мир привычных обозначений, чтобы ответить на главный вопрос: почему маленькая человеческая голова постигает большой внешний мир, почему познаваемое, будучи фактоцённым, не является никогда до конца истинным, почему люди, увлеченно предающиеся забавам с результатами, а вернее, со следствиями, так несправедливы к «началам»? Почему не то что не помним о родстве, но вообще не хотим знать И признавать его?! Э
Перешагнув 60-летний рубеж, Плотин, страдавший слоновой болезнью, уединился в своем имении возле Минтурн, где умер почти совершенно, к тому же, ослепшим.
В последние минуты своей жизни Плотин всё еще ждал одного своего любимого ученика Евстохия, который явился к Плотину очень поздно. Умирающий учитель сказал ему: «А я тебя всё еще жду», потом промол-вил, что сейчас попытается слить то, что было божественного в нем, с тем, что есть божественного во Вселенной, и тут змея проскользнула под постелью, где он лежал, и исчезла в отверстии стены.
А он испустил дыхание.ІГ2 СУДЬБА JJ ® В своих писаниях Плотин часто цитирует или ал- L ' ^ У люзирует Эмпедокла, Парменида, Аристотеля, Платона. Особенно последнего. Так что может даже сложиться — у тех, кто хорошо знает диалоги «Тимей», «Теэтет», «Федр», «Филеб», «Федон», «Пир», «Государство», — впечатление о несамостоятельности Плотина, его пла- тонозависимости и «платоноведомости». Но пусть такая «платонопохо- жесть» Плотина никого не смущает. Когда дело доходит до изложения личного принципа взглядов, Плотин тверд и постоянен. Он непреклонен, никаких и никому реверансов. Заимствования у других ему не нужны: он и без того переполнен своим. В частности, Платону, считавшему, что все объекты и состояния бытийного мира узаконивает и опекает небы-тийный мир идей, Плотин непримиримо возражает:
¦ Даже фантазия не может вообразить идею зла. Э
Что касается жизни своей, то в беседах своих с учениками Плотин рассказывал вот что. Молоком кормилицы он питался до самого школьного возраста и еще в восемь лет раскрывал ей груди, чтобы пососать; но услышав однажды: «Какой гадкий мальчик!», устыдился и перестал. К философии он обратился на 28-м году жизни и был направлен к самым видным александрийским ученым, но ушел с их уроков со стыдом и печалью, как сам потом рассказывал о своих чувствах одному из друзей. Друг понял, чего ему хотелось в душе, и послал приятеля к Аммонию, у которого Плотин еще никогда не бывал и не обучался. А побывав у Ам-мония и послушав его, Плотин сказал другу: «Вот кого я искал!»
Плотин не любил позировать живописцам и скульпторам. Это было для него столь неприятно и противно, что однажды он сказал Амелию, когда тот попросил его дать снять с себя портрет: «Разве мало тебе этого подобия, в которое одела меня природа, что ты еще хочешь сделать подобие подобия и оставить его на долгие годы, словно в нем есть на что глядеть?» Однако у Амелия был друг Картерий, известный в те времена живописец. «Нельзя напрямую, но можно в обход» — так решил для себя Амелий и попросил художника почаще бывать на занятиях Плотина. Здесь не было проблемы, поскольку такое посещение дозволялось всякому желающему. Мастеру кисти, сверстнику Амелия, оставалось только не пропускать занятий, всматриваться в учителя и запоминать всё самое выразительное, что он видел. Прошло время, и дело удалось. По образу, оставшемуся у него в памяти, Картерий написал изображение Плотина, а сам Амелий внес в него последние поправки для сходства.
Есть еще и такая история. Амелий был человеком богобоязненным. Всякое новолуние и всякий праздний день он ходил по всем храмам. Однажды он то же самое предложил сделать и Плотину. На что будто бы сразу же последовал прямо-таки «исторический» ответ: «Пусть боги ко мне приходят, а не я к ним!»
Мало того, что эти слова очень надменны, так и неясно, что Плотин хотел таким образом сказать. И Амелий не отважился спросить, видимо, сильно смущенный услышанным. ¦ Порфирий как-то взялся писать возражение Плотину, стараясь пока-зать, будто и вне ума существует умопостигаемое. Плотин попросил Амелия прочесть ему это возражение и, выслушав, улыбнулся и сказал: «Ну что же, Амелий, придется тебе разъяснять Порфирию его недоумения, возникшие от незнания наших мнений!» Амелий написал тогда увесистую книгу «О недоумениях Порфирия». Порфирий сочинил на нее возражение. Амелий и на него ответил. И вот тогда-то, с третьего лишь раза, Порфирий понемногу понял сказанное, оформил усвоенное в виде ре- ферата и прочитал его при всех на занятии. С тех пор Плотин стал доверять Порфирию свои книги и, со слов того же Порфирия, якобы и сам возымел желание излагать свои воззрения более адаптированно, систе- матичнее, яснее. В этой истории удивительно еще и то, что у Амелия с тех пор появилась охотка писать книги.
Порфирий:
«Плотин всегда был готов благожелательно выслушать возражения, поскольку в споре ему не было равных. Однажды я три дня донимал его вопросами о том, как душа связана с телом, и он мне терпеливо всё разъяснял; как раз посреди нашего разговора вошел еще один ученик Тавмасий, более интересовавшийся не рассуждениями на частные темы, но системой воззрения в целом, и хотел послушать теорию Плотина, дабы затем ее записать, однако не смог вынести бесконечных моих вопросов и ответов. Плотин же сказал: "Пока я не решу всех сомнений Порфирия, ничего для твоего трактата, Тавмасий, я сказать не смогу!"»
С большйм уважением к Плотину относились римский император Гал- лиен и его жена Салонина. Такая дружеская атмосфера показалась Плотину благоприятной для одного доброго, с его точки зрения, дела. В Кампании когда-то давно был город философов, впоследствии разрушенный. Плотин попросил Гаплиена восстановить этот город, присовокупить к нему окрестную землю и основать там государство, в котором бы жизнь велась по законам Платона. В городе с названием Платонополь Плотин и сам обещал поселиться, перенеся туда свою школу. Это его желание вполне могло исполниться, и дело, кажется, к тому и шло. Но, как всегда, и в этот союз двух вмешалась третья сила. Императорские советники отговорили властелина от исполнения затеи. То ли из зависти, то ли из мести, то ли из каких-то других недобрых побуждений. Кто знает?..
Сочинения Плотина были вновь открыты Европой в эпоху Возрождения; появившись сперва по-латыни в переводах Марсилио Фичино (Флоренция, 1492), они впервые изданы по-гречески и на латыни в Базеле в 1580 году.
Лев Шестов /(1866 - 1938), русский философ/:
«Плотина нельзя изучать, он хочет, чтобы его «угадывали». То есть чтобы мы не повторяли за ним то, что он сказал, так же, как он сам избегал, даже боялся повторять то, что он раз уже сказал. Или вернее, он повторял только то, что, по его мнению, не относилось к «самому главному», то, что, стало быть, и в самом деле годится для будничного употребления, на каждый день. То же, что нужно для праздников, — иногда, очень редко — вложить в форму нашей истины не то что невозможно, а нельзя, ибо это значило бы убить истину. Отсюда все трудности понимания Плотина».
Георг Гегель:
«В отдельности можно привести из сочинений Плотина много прекрасного. Однако, так как в его произведениях известные основные мысли повторяются бесконечно часто, то чтение их имеет в себе нечто утомительное».
А. Ф. Лосев:
«Следует отметить, что Плотин отвергает идею всякого сознательного творения по заранее имеющемуся плану. Творение мира — это внезапное появление Ума. Только несовершенный творец думает о том, что и как он должен делать. Отсюда по аналогии следует, что философ, который только «думает», будет весьма плохим философом. Мысль — это несовершенство разума».
о лгтг^тттїт* ІІ * Так как Отец выше Сына, и если Афродита прекрасна,
о. У лгіиилі j Г Г, О
у то как же прекрасен должен быть Дух?
Пока сияет светом жизни и красоты мир эйдосов, до тех пор не может погибнуть и происходящий из него чувственный мир; последний может и должен существовать столько же, сколько и первый; но первый как всегда был, так всегда и будет — если только этими словами может быть выражена истинная сущность дела.
Одно явление, возникая из другого, закономерно имеет отличную от первого природу.
Всё сложное менее совершенно, чем простое.
Противоположности познаются одним и тем же знанием. Поскольку же зло противоположно Благу, то, познавая Благо, мы будем также познавать и зло.
Что же такое философия? Она самое ценное.
Диалектика... Конечно, ум дает ей очевидные начала. Она есть самое чистое в уме и мышлении; она наиболее ценная из всех наших способностей. Диалектика — ценнейшая часть философии. Материя диалектики — сушее; каждой вещи она дает с лдгосное Э определение и говорит обо всём, что есть в мире, на основании знания, а не мнения; ее путь всегда лежит к Первоединому.
Благо... К нему стремится всякая душа. Оно желанно, к нему чувствуется тяготение. Достигает его тот, кто восходит вверх. Кто его увидел, тот восхищается им, как прекрасным, бывает преисполнен изумления, испытывает болезненное потрясение, любит истинной любовью, со страстным пылом, смеется над всякой другой любовью и презирает то, что прежде считал прекрасным.
Всё, идущее от Блага, прекрасно; само же оно — выше прекрасного, выше даже высочайшего — царственно содержит в себе весь умопостига-емый мир, являющийся уже областью умного Духа.
Что надлежит?.. Каждому следует заменить телесное зрение и пробудить зрение духовное. Оно есть у всех, но вот пользуются им немногие. Но будучи только чго пробуждённым, оно, это внутреннее зрение, не вполне может смотреть на блещущие истинной красотой предметы. А потому сама душа должна вначале приучиться взирать на прекрасные занятия, затем на прекрасные дела — не те, которые порождаются искусствами, но те, которые делаются так называемыми хорошими людьми, а затем уже взирать на души тех, кто совершает прекрасные дела. Но как можно узреть красоту хорошей души? Обратись к самому себе и посмотри.
Если же не увидишь красоты в самом себе, то поступай подобно
Скульптору, творящему прекрасную статую: одно он отсекает, другое Полирует; одно сглаживает, другое подчищает — пока не добьется своего. Так и ты — удали лишнее! Выпрями то, что криво, очистив темное, Сделай его сияющим; и не прекращай обрабатывать свою статую, пока не Пибл истает перед тобой богоподобная сияющая красота добродетели, пока НС узришь мудрость, восседающую в священном чистом величии.
В качестве первого начала надо полагать Красоту. Она тождественна с Нлагом. От Красоты (Блага) исходит Ум. Через Ум нисходит Душа. Душа Же оформляет всё Остальное.
Единое есть высочайшее первое начало.
Единое есть всё и ничто, ибо начало всего не есть всё.
Единое всегда еще не есть, но будет.
В Едином нет разнообразия.
Единое неподвижно, но изливается.
Что же такое Единое? Потенция всех вещей. Если бы ее не было, то и Неё не существовало бы, не существовал бы и Ум, первая и всеобъемлющая жизнь. А то, что находится выше жизни, есть причина жизни. В симом деле, не активность жизни, которая есть всё, есть первая жизнь, а Сима она как бы истекает, словно из источника:
/те О Едином:
Представь себе источник, у которого уже нет другого начала и кото-рый излился во все реки, но при этом не разошелся в них, а спокойно пребывает в полной целости; и точно так же представь, что реки, ис-текшие из него, еще не устремились в разные места и находятся все вместе, но каждая уже знает, куда она направит свои струи. Или вооб-ще жизнь огромного растения, которая распространилась по нему по-всеместно, тогда как источник её пребывает на месте и не рассеялся повсюду, прочно оставаясь в одном корне. Именно он дал растению нею его обильную жизнь, но сам остался как и был, не имея этой обиль-ной жизни в себе, но являясь ее первоначалом. ¦ С Конечно, Единое не выдумано Плотином. Это то, что действительно есть и имеет место быть в реальности. Причем оно столь очевидно, что на него указывает всё: от маленького продолговатого зернышка, из которого, если бросить его в землю, прорастают множеством ветви, листья, соцветия и плоды, до тучи на небе, одной и цельной, но проливающейся почему-то тысячами струй дождя и осыпающейся, если дело происходит зимой, мириадами снежинок.
Философская работа ума здесь совсем не сложна, хотя она вполне и принципиально оригинальна, — надо только аналогизировать схва- ченное поиском мысли {ищущей основания мира} найденное и распространить его (в качестве общей подложки) на всю вязь познания. Э/
Единое есть не сущее, а родитель его, и это как бы первое рождение, ибо, будучи принципиально совершенным (так как ничего не ищет, ничего не имеет и ни в чем не нуждается), оно как бы перелилось через край и, наполненное самим собою, создало другое.
Единое актом рождения создаёт другое из себя — сущее, наполненное собой. Образ тому — переливание через край.
Единое, обращенное к себе и на себя, — Ум. Умом Единое лицезрит себя.
Ум прекрасен, даже прекраснейшее из всего.
Ум возникает из того, что ему предшествует, и это предшествующее — неизменно.
Подобно тому как воззревший на небо и увидевший свет звезд размышляет об их творце и ищет его, так подобает, чтобы и тот, кто увидел умопостигаемый мир и изумился, узрев, искал его творца, того, кто есть основавший его, искал, где и как тот породил такого сына, как Ум, прекрасного отрока, от него происшедшего отрока.
Душа есть активность сущности.
Ставшее Умом Единое создаёт (читай: переливается) в Душу, которая, взирая на то, из чего она возникла, наполняется и вытекает в иное, порождая в нем, ином, образ самой себя — ощущение и растительную душу.
Когда отрезают отростки или верхушки веток растения, куда, спрашивается, уходит находящаяся в них его (растения) душа? Конечно, туда, откуда она пришла, так как она пространственно не отделена от него. Следовательно, она едина с началом.
/С Это одно из сложнейших мест у Плотина, и подобрать близкий образ к данному рассуждению, похоже, не просто. Надо, чтобы был подходящий квадранал. Но вот такое, пожалуй, подойдет: представим себе светящийся луч, упирающийся в некую из зеркальных то- чек-островков состоящую сферу. Начав гасить темной краской зеркала, мы не отсекаем световые струи луча, а, напротив, возвращаем им их растёкшуюся было по сфере энергию.
Не всякое сравнение способно проиллюстрировать потаённые истоки мысли Плотину. Скажем, совсем не уместен был бы пример с ртутью. Пролитая ртуть разбегается шариками или каплями, отделяющимися всё более и более от места пролития и друг от друга по мере отдаления.
Годится как подсказка уподобление с мешком. Высыпая из полного мешка его наполнение, мы увеличиваем сущность мешка, но делаем это не прибавлением, а через восстановление, через распрямление придавленного, через отпускание зажатого и т. д. Э/
Единое продвигается (эманирует) от первого к последнему, причем это движение таково, что все его участники остаются каждый на своем месте. И еще: цепочка порождений ухудшается от начала, однако все звенья такого нисхождения тем не менее тождественны Тому, за чем они следуют.
V С Здесь, видимо, мог бы быть уместен образ огня: он поджигает, выливаясь из себя, но не изливаясь и не теряя себя. Он стоит, но им вызванный пожар может двигаться. Все последующие огни огня теряют первоначальную, так сказать, «породистость», но сила огня не теряется: на краю цепочки она столь же жарка, как и в начале. Э
Существует как бы вытянутая в длину жизнь; каждая из следующих но порядку частей иная, но всё есть нечто непрерывное, и одно отлично от другого, но предшествующее не уничтожается в последующем. Как всегда остается свет, пока есть солнце, так и производные от Еди-ного несут в себе печать его вечности. Как бы ни удалялись истечения Единого от Единого, они не смогут отделиться от него, как свет солнца всегда соединим с самим солнцем на любом от того расстоянии.
Жизнь Здесь — и без Бога — есть лишь след, отображающий ту жизнь. В безмолвном соприкосновении с «Тем», душа, обращенная к Единому, порождает (поскольку То есть активность Ума) активностью, воспринятой Там, богов, красоту, справедливость, добродетель. Этим бременеет душа, наполненная Богом, и это для нее начало и конец. Начало — потому что она Оттуда, и конец — потому что Благо находится Там. И когда она Туда прибывает, она становится тем, чем она, собственно, и была. А то, что она есть здесь и среди этого мира, это есть для нее падение, изгнание и потеря крыльев.
Душа есть нечто отличное от Бога, и в то же время от него происходит. Неудивительно, что она по необходимости любит его. Зная хороначаль- ника истинной жизни, душа стремится к соединению и восприятию с истинным предметом любви.
Наш прекрасный мир есть лишь тень и отражение Ума.
Если кто-нибудь спросит природу, ради чего она творит, то ее ответ будет такой: «Я произошла оттого, что более высокие смыслы созерцали самих себя».
Творить какое-либо бытие — значит творить форму, а это значит наполнять всё созерцаниями. Хотя созерцание, осуществляемое природой, более смутно, чем созерцание, производимое на высшем, чем природа, уровне.
Всякое уничтожение, вообще, является существованием, ибо уничтожается всегда нечто сложное.
Можем ли мы говорить о возникновении эйдосов (єі8о<; — греч. «вид»; у Плотина — матрица, архетип, с как бы высшего ранга выкройка для тел Э)? Да, поскольку каждый из них имеет свое начало. Но так как это начало не лежит во времени, а эйдосы слогосноЭ возникают в недрах Духа, то эйдосы нужно признать вечными.
Наше мышление основывается на логических умозаключениях и действует с помощью последовательных рассуждений, так что и сущее оно познаёт посредством последовательных умозаключений, и хотя оно изначально содержит в себе сущее, но всё же остается пустым до тех пор, пока его не изучит.
Дух же — совсем иной природы: он содержит всё и он есть всё, однако, будучи слит со всем, он остается самим собой и содержит всё, не содержа. Он не есть нечто иное по отношению к тому, что он содержит; и всё, что в нем есть, не существует по отдельности, ибо каждая его часть есть В то же время и целое, и всё содержится во всём; однако эти части и не Смешаны, но все они различны, поскольку всякая вешь, причастная Духу, участвует в нем настолько, насколько она сама на это способна.
Дух — первая энергия Блага и первая его сущность; Благо пребывает недвижимо в самом себе, Дух же действует и как бы живет вокруг Блага.
Душа, в свою очередь, находится вокруг Духа, как бы обтекая его, и, всматриваясь в Дух, в глубинах его прозревает Благо. ¦ Такова бесстрастная и блаженная жизнь богов; зла там вовсе нет, і если бы оно там и оказалось, то уже не было бы злом, но Благом, ибо вокруг Царя всего всё есть Благо — первое, второе и третье Благо. Он — причина всех прекрасных вещей, и всё принадлежит Ему; и на втором месте от Него — второе Благо, а на третьем — третье.
Итак, если такова природа истинно-сущего и того, что следует за ис-тинно-сущим, то зло не может находиться ни в том, ни в другом, ибо они благи.
Таким образом, если зло и существует, то существует оно лишь в царстве небытия, как некий вид не-сущего существует в чем-то, смешанном с небытием, или в той или иной степени причастном небытию.
Под ие-сушим мы, конечно, понимаем не то, что вообще не существует, но только нечто иное, нежели существующее; притом оно не есть сущее не так, как движение и покой сущего не суть само сущее, но как подобие сущего, или, пожалуй, нечто даже в еще большей степени не-сущее, нежели подобие.
Таковыми являются все чувственные вещи и все их состояния, таковы,' далее, все случайные свойства чувственных вещей; таково начало чувственного мира или же то нечто, что привходит в него, проявляя его суть,
Но что же это — абсолютное зло?
Это субстанция, лежащая ниже всех образов, видов и форм, мер и пределов, не имеющая в себе ничего благого, но лишь получающая порядок и вид извне, относящаяся к сущим вещам, как жалкое подобие к прообразу, она-то и есть сущность зла — если только у зла может быть вообще какая-нибудь сущность. И вот эту-то субстанцию, известную под словом «материя», отыскивает наш разум и указывает на нее, как на первое зло, зло само но себе.
Если же кто-то считает, что зло может исчезнуть, то тому мне придется возразить, что это невозможно, ибо зло существует по необходимости — необходимо должно быть нечто, противоположное Благу.
/¦¦ Если Благо — это бытие, или даже более того, оно выше всякого бытия, то каким образом может быть нечто, что ему противоположно?
Очевидно, что среди отдельных сущностей нет ничего, что было бы противоположно любой другой отдельной сущности, но для сущности в целом, для универсума это не доказано.
Так вот, что же будет противоположно бытию в целом и первым сущностям как таковым?
Бытию в целом может быть противоположно только небытие, а природе Блага — природа и начало зла. ¦/
Но почему существование Блага необходимо предполагает и существование зла? Не потому ли, что во Вселенной должна быть материя? Да, ибо Вселенная необходимо содержит в себе противоположности и ее не могло бы быть, если бы не было материи. Природа этого космоса, таким образом, есть смешанная природа; она есть «смесь Духа и необходимости», и всё, что пришло в него от Бога, — Благо, зло же — «от древней природы», выражение, имеющее в виду подлежащую, еще не упорядоченную эйдосом материю.
Как нам понять выражение «смертная природа»? Ответ на это содержится в следующей фразе (ее произносит Отец богов, обращаясь к божествам низших сфер): «Поскольку вы созданы мною, вы не бессмертны, однако вы никогда не будете разрушены». А если так, то, пожалуй, правильно будет утверждать, что и зло никогда не погибнет.
Но как нам бежать от материи? «Полёт отсюда», о котором мы читаем у Платона, это не перемена места, но приобщение к добродетелям и Отмежевание от тела; ибо тот, кто привязан к телу, тот привязан также и К материи. Платон разъясняет, как можно стать свободным и что значит отмежеваться от тела: нужно «быть с богами», т. е. с умопостигаемыми сущностями, ибо они бессмертны.
Форма, заключенная в материю, производит зло не сама по себе, отдельно от материи: известно, что образ секиры не разрубит без помощи Железа. В самом деле, эйдосы, заключенные в материю, не тождественны тем, какими они были сами по себе: они уже суть материализовавшаяся Душа, они испорчены материей и смешаны с ее природой. Ведь сущность огня не жжет, да и любой другой эйдос не производит сам по себе того, что он делает, проявляясь в материи.
Материя становится хозяйкой всего, что попадает в нее; она портит его и разрушает, вкладывая в него свою собственную противоположную природу; противоположную не в том смысле, что к горячему она привносит холодное, но к виду горячего она привносит свою безвидность, и ко всякой форме — свою бесформенность, и избыток и недостаток свой — к соразмерному.
Материя есть совершенная непричастность, лишенность и полное от-сутствие Блага.
Материя уподобляет себе всё, что с ней соприкоснулось.
Существование материи носит неопределенный характер, и она недоступна для наших чувств. Материя бестелесна, ведь она — иное тел; материя безжизненна, ведь она не ум, не душа и не живое само по себе существо; материя лишена вида, постоянства, предела, творческой силы; поэтому она и не сущее, а вообще — не-сущее; и не потенциально сущее, как движение, а поистине не-сущее; она подобие и призрак тяжести, так как она то, что первично в тяжести, и то, что лишено творческой мощи, и что стремится к субстанции, и что покоится не в покое; но она — призрачная противоположность в себе самой: она мала и велика; и меньше, и больше; и в недостатке, и в избытке; вечно становящееся и никогда не пребывающее, но и неспособное к перемещению; она, таким обра- їом, недостаток всего существующего. За что себя ни выдаст — солжёт, оказавшись другим. Вообрази ее великой — она мала; ведь она, словно їіібава, обращенная на ничто. Она — бегство, но не в каком-то месте, а Поскольку она покидает сущее. Поэтому отражения в материи являются отражением в наихудшем отражении. Так в зеркале: предметы помещены с одной стороны, а их призрачные отражения — с другой. Представляясь Наполненной, не имея ничего, она кажется всем.
Материя — это то, в чем уже нет никакой формы; и если кто решает созерцать материю и потому исключает всяческую форму, то он тем самым как бы впускает бесформенность в себя. А потому и дух, который отваживается взглянуть на то, на что глядеть ему не подобает, есть уже не истинный дух.
Так бывает, когда глаз, дабы узреть тьму, отвращается от света: при свете тьма была для него невидима, но и без света он ничего не может видеть; единственно, что он может без света, — это не-видеть и вот это- то не-виденье и оказывается для него вйдением тьмы. Так же и дух, чтобы созерцать чуждую ему материю, должен выйти за пределы самого себя, отринув свой внутренний свет, подавить свою истинную сущность и, отвратившись от всего светлого, увидеть то, что ему противоположно.
Разрушение материи невозможно, ибо о нем нельзя составить себе понятия, во что и каким образом она разлагается.
Есть материя, и есть душа, и место у них как бы одно. Действительно, нет отдельного места для материи и отдельного — для души, например, для материи — на земле, а для души — в воздухе: для души быть в «отдельном месте» означает просто не быть в материи, не соединиться с ней, не составить с ней нечто одно, не раствориться в материи.
У души много измерений: она имеет начало, середину и конец. Материя же, находясь рядом, как бы попрошайничает (Платон. «Пир») и изводит душу надоедливыми жалобами: она хочет проникнуть внутрь души; но вся область души священна (цитата из трагедии Софокла «Эдип в Колоне»), в ней нет ничего, что не было бы причастно Душе. Материя же, простершись под нею, озаряется ее светом, но не может достигнуть самого источника света, поскольку Душа не допускает к себе столь чуждую вещь, тем более что зло делает ее невидимой. Но зато она сумела омрачить лучи, озаряющие ее, затемнить свет, струящийся из Души; смешавшись с этим светом, материя привнесла в него свою немощь; поселив в душах становление, она дала им повод обратиться к ней, что было бы невозможным, не будь она всегда рядом, как бы под рукой.
Вот здесь и начинается падение Души: она спускается в материю и ослабевает, поскольку многие из ее сил и способностей завязают в ней, как в тине, и теряют способность действовать; и вот материя уже занимает место, принадлежавшее Душе, и заставляет Душу как бы сжиматься, а то, что она украла у Души, она делает злым; и так до тех пор, пока Душа не найдет в себе силы восстановить свои права.
Таким образом, именно материя — причина немощи Души и ее зла.
Зло материи — источник немощи и порока, она — первое зло. И если Душа бывает восприимчива к материи, если она, соединяясь с материей, становится злой, то это лишь потому, что рядом с ней, в течение всей ее земной жизни, всегда находится материя.
Откуда взялась материя, что породило ее? Возможно, что материя нашего мира является прямой противоположностью материи, существующей в мире умопостигаемом. Ведь разве можно говорить о мире, не принимая в расчет его эйдоса? Однако материя в ноуменальном мире никогда не бывает бесформенной.
Что же касается материи в умопостигаемом мире, то она относится к категории бытия, ибо то, что стоит выше ее, само выходит за пределы бытия. Но в чувственном мире то, что предшествует материи, уже само
Принадлежит к категории бытия. И поэтому здесь материя, как нечто Не-сушее, является инобытием по отношению к красоте бытия.
Теперь еще вопрос: сохраняет ли материя характер злого начала даже После того, как она становится причастной добру?
Несомненно, и это потому, что материя нуждается в добре, так как она по своей природе чужда ему. Ибо всё, что, с одной стороны, обладает Некоторыми данными, с другой же — нуждается во многом, занимает в Некотором смысле среднее положение между добром и злом, так как оно Иричастно и к тому, и к другому. Но то, что не обладает решительно Ничем, что прозябает в нужде или, вернее, есть само воплощенная нужди, то неизбежно относится к категории зла. Ибо здесь мы имеем не Только недостаток богатства или отсутствие силы, — здесь не хватает всего: духа, разума, добродетели, красоты, образа, формы, качества. Как При таких условиях материя может не быть крайним злом, безобразием, Мерзостью?
Разделительный силлогизм Плотина:
Первичные элементы должны состоять или из чистой формы, или из чистой материи, или же, наконец, из соединения того и другого.
Они не могут быть чистой формой, ибо откуда получат они без материи меру и величину? Они не могут быть также и первичной материей, ибо, как мы знаем, они подвержены уничтожению.
Следовательно, они состоят из материи и формы.
Каждое тело делимо по всем направлениям. Так что атомы, как таковые, вообще не существуют.
Благо и начально и прекрасно. Оно — место всех идей (эйдосов).
/ Эйдосы, которые есть не что иное, как «смысловые изваяния сущности» (формулировка А. Ф. Лосева), с следует понимать как универ- сумно первичные определители всего того, что есть в мире: это своеобразные лекала — образцы (первообразы) для всего того, чему надлежит быть предметно явленным. Э/ V С Правда, и в этом непреходящая философская заслуга Плотина, поставившего проблему и отважившегося отвечать на нее, возникает вопрос: а есть ли идея (эйдос), т. е. формующая матрица, для низменных и порочных явлений? И каковы идеи тех объектов, которые перестают существовать и навсегда уходят в прошлое? Их идеи что, юже навсегда исчезают?!
Вопрос очевидно многосмысловой, подоплёково-каверзный и, несомненно, стреляет в широкоплечего ученика Сократа . Однако, будем откровенны, эта стрельба более шумовая, нежели в цель. И Платан не терпит от этого никакого убытка в изначальной содержательности своей теории: как учитель передает свои знания независимо от того, что станет с его тем или иным учеником — сядет ли он в тюрьму с запятнанной репутацией или уйдет из жизни (добровольно либо убитый), так и идея формирует собой другое, не убывая от этих трудов, не пачкаясь ими и не теряя ничего в своем престиже. Идея мусора не мусорна, как, к примеру, римское государство, давшее римское гражданство кому-то, не станет больным, если тот вдруг заболеет, и не аннигилирует, если он по какой-то причине умрет. Э
Ум — потенциальная совокупность всех идей, очаг всех сущностей.
Идеи начинают существовать, когда Ум начинает мыслить для себя свое содержание (содержимое), с обумливаетсяэ.
В Душе, в отличие от Ума, все идеи уже не совокупно вместе, а разделённо (раздробленно) вместе.
Ум видит поле своего смысла сразу (скак человек видит город сразу, всеохватно и цельно, глядя на него сверху с самолета, дирижабля, воздушного шара э). Душа же познаёт объекты попеременным, последовательным ознакомлением с ними (с как путешественник узнаёт местность, обходя ее пядь за пядью вдоль и поперек э).
Объекты постижения Души — предметы умопостигаемого мира, г. е. находятся в Уме. Следовательно, обращаясь к ним, Душа должна выходить из себя и тем не менее продолжать быть в себе, ибо она постигает постигаемое не тем, что из нее выходит, а тем, что постоянно остается. V С Мысль Плотина совсем не покажется замысловатой, если представить
себе переносной радиоприёмник с выдвижной телескопической антенной. Чтобы «поймать» станцию, надо выдвинуть антенну. Но хотя волну ловим мы ею, принимаем мы радиосигнал всё же приёмником Э.
Уму не нужно время, он пребывает в вечности. Душа же невозможна вне времени.
Мышление насквозь энергийно, ибо осуществляется движением. Сущее мышления есть для него сущность, ибо Ум, мысля себя, является умом Ума. Фрагменты умозрения не являются частями ума, как море, если бы воспринимало себя, делало бы это покапельно, но не каплевидно.
/ С Мы ведь в кинотеатре тоже видим фильм покадрово (24 кадра в секунду), но не кадрикационно. С экрана телевизора мы считываем изображение построчно, но схватываем его узрением (не смотрением, смотрение видит строчки!) — не строкационно: для нас «картинка» на экране целостна, а не рядкова и точечна- Э /
Если мир чувственных вещей, как он есть перед нами, прекрасен, хотя для признания его таковым иные требуют строгого доказательства, которое трудно, если не невозможно, то уже прежде всякого исследования, без всякого доказательства следует признать, что мир сверхчувственный, как он есть, во всей целости своей прекрасен.
Все вещи, существующие во времени, как произведения искусства, гак и произведения природы, творит некая мудрость. Все искусства предполагают, что кто-то обладает этой мудростью, а иначе их не было бы совсем. Сам художник вникает, всматривается в ту мудрость, которая присуща природе и, сообразуясь с ней, уже творит. А между тем эта, присущая природе, мудрость вовсе не слагается постепенно из теорем или доказа- тельств, но сразу есть как единое целое, она не из множества слагается в единство, но, напротив, свое единство раскрывает во множестве.
Если согласиться, что эта мудрость есть самая первая, тогда довольно и ее одной, как такой, которая не происходит ни от какого другого начала и не Содержится в нем. Но если признать, что природа обладает разумом и сама Служит началом разума, тогда, спрашивается, откуда она имеет разум? Если ответить, что — от высшего начала, тогда и об этом высшем можно спросить, откуда оно само, и так далее до такого начала, которое, наконец, будет признано не имеющим над собою никакого другого высшего. Только на таком начале может остановиться и успокоиться наша мысль.
Когда мы восходим мыслью даже до Духа, го и тут возникает вопрос, есть ли он производящее начало мудрости, и если да, то почему и как это Возможно? Ведь если он производит мудрость, производит сам собою и нз себя, то это возможно лишь в том предположении, что он и есть сама мудрость. Выходит, что истинная мудрость должна быть субстанцией, тис и наоборот, истинная субстанция должна быть мудростью, что с Истинной мудростью нераздельна ее субстанциальность, а с истинной субстанциальностью нераздельна ее мудрость. А потому те существа, которые не представляют собой такой субстанциальной мудрости, суть тоже субстанции, насколько выражают некую произведшую их мудрость, но не суть субстанции в строгом, истинном смысле слова, потому что мудрость эта не в них имеет свое начало.
Не следует представлять себе, что боги, вообще блаженные обитатели сперхчувственного мира, заняты там какими-нибудь аксиомами, теоремами, доказательствами: там вся совокупность мыслимых нами и сло- иссно обозначаемых вещей является как бы совокупностью прекрасных образов подобно тому, как мы представляем себе образы вещей, находящихся в душе мудреца, но не таких образов, которые представляли бы собой списанные с чего-нибудь другого картинки, а таких, которые суть истинно-сущие вещи. На основании этого уже древние признавали идеи la истинно-сущее, за сущности, субстанции.
Нам кажется, что мудрецы Египта руководствовались или совершенным знанием, или неким природным чутьем, когда, желая дать верное выражение своим представлениям о вещах, не прибегали к буквам, которые входят в состав слов и предложений и указывают на те голосовые туки, посредством которых те и другие выговариваются, но вместо этого делали как бы статуи, рисунки вещей — чертили иероглифы и имели в сиитилищах для каждого предмета особый иероглиф, особую символическую эмблему, которая выражала его смысл и значение.
Каждый такой иероглиф уже и сам по себе может быть принимаем за образчик знания и мудрости египетских жрецов, но знание и мудрость особого рода, так как тут предмет предстаёт созерцанию сразу в целостном синтезе всех своих очертаний, не требуя для своего представления Ни размышления, ни усилия воли. Каждый такой эмблематический об- риз потом раскрывался в целом ряде других эмблем и разных символических знаков, имевших целью обозначить все частные моменты его смысли и значения, и тут уже рефлексия, выискивая причины того, а не иного расположения элементов этого образа, приводит к невольному восхищению глубиной замысла и красотой его исполнения.
Так как мы сразу признаём, что вся Вселенная, какой мы ее наблюдаем, произошла от иного, высшего начала, то спрашивается, обдумывал ли Создатель ее план прежде создания, рассчитывал ли, что прежде всего нужно образовать земной шар и поместить его посреди мира, затем произвести воды и разлить их по земной поверхности и уже потом создать постепенно всё, что занимает пространство от земли до неба? Приступил ли Он к созданию живых существ лишь после предварительного обдумывания, какие формы дать каждому их роду и виду, какими внутренними и какими внешними органами их снабдить? Начертал ли Он предварительно план мироздания в целом и в частях и уже после этого приступил к созданию?
Нет, такое предваряющее размышление, с одной стороны, невозможно, поскольку как мог бы Он обдумывать то, чего еще не видел, чего еще нет, а, с другой, и неуместно, ибо если бы Он творил, взирая на нечто другое, пользуясь другим, то это было бы похоже на то, как творят художники, пользуясь руками и разными инструментами, а это немыслимо в применении к Нему, потому что и руки, и ноги, и всё такое прочее есть нечто по сравнению с Ним позднейшее.
Мы можем, конечно, задаваться вопросами о том, почему земля помещена в центре мира, почему она имеет форму шара, почему и для чего экватор наклонен к эклиптике и т. п., но из этого вовсе нельзя заключить, что и в Духе было и есть нечто похожее на эти наши соображения, что он сперва взвесил, что, как и почему должно всё быть, и уже потом решил всё так и устроить. Напротив, если всё в мире прекрасно устроено, то это единственно только потому, что Дух таков, каков есть, что природа его такая, а не иная.
Творчество высочайшего Духа можно сравнить с умозаключением, но с таким, в котором заключение, вывод, дается сразу безо всяких посылок, показывающих его основания или предшествующие условия; тут нет ничего выведенного, никакого предварительного обдумывания и последовательно развитого плана, но всё готово сразу, прежде всякого обдумывания, потому что обдумывание, рассуждение, доказательство — всё это суть вещи уже позднейшие и низшего порядка. Единственно только потому, что Дух есть начало всего, имеющего такую, а не иную природу, он определяет к существованию весь этот состав и порядок вещей, каким мы его видим.
Поэтому следует считать истинным правило, говорящее, что началу нечего искать причин.
Как из Единого образуется множество?
Ответ: Единое везде. Поскольку нет нигде ни одной точки, где бы его не было. Оно, значит, всё наполняет. Этим, стало быть, и дано уже множественное или, лучше сказать, дано уже всё. В самом деле, если только оно везде существует, то оно и было этим всем. Однако поскольку оно еще, кроме того, и нигде не существует, то, с одной стороны, получается то, что возникает всё через него, так как оно везде, а с другой — возникает всё через него как различное с ним, поскольку само оно — нигде. Но почему же оно не только везде, но опять, сверх того, еще и нигде?
Это потому, что Единое должно быть по смыслу раньше всего. Оно должно всё наполнять и всё создавать и не быть всем тем, что создает.
Движется ли к прекрасному каждая отдельная вещь? Причем в силу естественной необходимости и последовательности и именно так, как только она может? Отнюдь! Всё это созидает властвующий разум (logos). Именно гак он хочет. А так называемое злое создаёт он с умыслом, так как не желает, чтобы всё без исключения было хорошим, подобно тому как и художник не делает в изображаемом живом существе всё только глазами. Гак же и разум не сделал всё богами, но одно — богами, другое — демонами, иное — природой, затем — людьми и — последовательно — животными, не в силу зависти, но в силу умысла, обладающего умным разнообразием. Мы же уподобляемся людям, которые, будучи несведущими в искусстве живописи, обвиняют художников в том, что они не везде употребляют одинаково прекрасные цвета, в то время как живописец каждому месту дал то, что надо. И в городах не все равны, даже если этот город живет по хорошим законам. Точно так же кто-нибудь может порицать драму за то, что в ней не все — герои, но есть еще и рабы, и люди, говорящие грубо и дурно. Будет далеко не прекрасно, если из драмы изъять худшие характеры, так как она получает свою полноту именно от них.
О сущности Единого:
Но где же тот, кто создал такую красоту и такую жизнь и кто породил сущность? Ты видишь эту красоту на всех пестрых формах. Прекрасно здесь пребывать. Но, находясь в прекрасном, необходимо и смотреть, откуда оно и откуда прекрасное. Оно не может быть чем-нибудь одним из мого. Что будет из этого, то оказывается только моментом. Однако оно не есть и подобная форма (morphe), или какая-нибудь потенция, или лаже всепорождённые потенции и здесь находящиеся; необходимо, чтобы оно было выше всех потенций и выше всех форм. Оно — начало бесформенное (arche... to aneideon), не то, что нуждается в форме, но то, из чего происходит всякая интеллектуальная форма. Ведь ставшее, если оно действительно стало, должно было стать чем-нибудь, и оно получило свою специфическую форму. Его же никто не создал, да и кто мог бы создать? Поэтому оно и ничто из сущего и всё сущее: ничто, потому что сущее — позже, и всё — потому, что оно — из него. Если оно может всё создать, какой оно могло бы обладать величиной? Пожалуй, бесконечной. Но если бесконечной, то оно, значит, не обладает никакой величиной. Да кроме того, величина находится только в низших предметах. Следовательно, если он создал эти последние, сам он не должен ее иметь. Кроме того, величина сущности — не количественная, и иметь величину может только нечто другое после него. Величина творящего заключается и том, чтобы ничто не было могущественнее его и не могло с ним сравняться. Действительно, с чем же из относящегося к нему могло бы что- нибудь сравняться, если оно ничего не имеет с ним тождественного? Выражение «навсегда и во всём» не дает ему ни меры, ни безмерности. Да и как он мог бы в таком случае измерять другое? Однако не есть он и фигура. И в самом деле, если ты не можешь постичь ни фигуры, ни формы того, что является предметом вожделения, оно становится, надо полагать, вожделеннейшим и достойнейшим любви, и этот эрос — безграничен. Тут эрос уже не имеет предела, так как он не есть только еще любимое, но этот эрос здесь безграничен, так что и красота его — другого рода, красота выше красоты. И если Единое — ничто из существующего, то почему оно — красота? Но так как оно достойно любви, оно есть то, что порождает красоту. Поэтому, будучи потенцией всего прекрасного, оно есть цвет красоты, красоту красотворящий. Оно порождает ее и преизобилием красоты у самого себя делает ее еще прекраснее, так что оно и начало красоты и предел красоты. В качестве начала красоты оно делает прекрасным то, для чего оно является началом, и делает прекрасным не по форме, но и само возникшее здесь от него — бесформенно, и если оно в форме, то — в другом смысле. Ведь форма, которая утверждается только как это само, есть форма в другом. Потому обладает формой участвующее в красоте, но не сама красота.
Вселенская жизнь схожа с игрой на сцене, когда убитый актер, переменив одеяние, появляется вновь, приняв другой облик. Но в жизни — смерть действительная. Однако если и смерть есть перемена тела, как на сцене — одеяния, или даже у кого-нибудь и оставление тела, как и там, когда актер окончательно покидает сцену после спектакля, а позднее он вновь возвращается, чтобы играть в другом спектакле, — то чтб страшного в таком превращении животных друг в друга, которое всё же много лучше того, когда они вообще не возникают более? В этом случае жизнь вообще прекратилась бы и не могло бы возникнуть жизни в ином; теперь же — разнообразная жизнь во Вселенной всё создаёт и в процессе жизни разнообразит и не перестаёт создавать миловидные живые игрушки.
Поскольку всё не только проистекает из Блага, но и восходит к нему, Единое — так будет правильнее и лучше сказать — не есть, но только еще будет.
4 МЫСЛИ JJ И Настоящий художник восходит к логосам, так что познания его духом, всё-таки склонны думать, что познанием тут не обладаем. Думаем так иногда потому, что обращаемся за справками к ощущению, а ощущение отвечает, что оно ничего такого не видело и не видит; и это правда, потому что оно не видело и не увидит никогда ничего подобного. Это значит, что тот, видевший этот сверхчувствен-ный мир, есть кто-то совсем другой, чем ощущение, и для него-то, этого другого, отрицать виденное значило бы отрицать самого себя, свое собственное существование, потому что он никоим образом не может выйти вне самого себя, чтобы видеть себя телесным взором.
В То, что имеет конкретное место, вторично, смешанно и не есть Перво-начало, но от него проистекает.
В Если целое прекрасно, то и части должны быть прекрасны, ибо не может же прекрасное состоять из безобразных частей.
V С Но ведь состоит же всё великое из малого, всё длинное из короткого, всё правое из имеющегося в нем левого (разве не будет большой палец левой руки правее мизинца на ней?)! В свете такого подхода неестественна и естественность и как раз вполне может быть та, что безобразного нет в прекрасном. Хотя не менее очевидно, что в этом занятном сосуществовании «естественного» и «неестественного» вполне уживаємо могут стыковаться и неуживчивые пары.
Московская журналистка Татьяна Иванова дает нам интересный пример для проработки темы. Ее рубрика «Женская логика» в журнале «Новое время» позволяет кому угодно найти что-то нужное. Одна из историй мне особенно запомнилась; а сейчас я вижу, что она будет вполне кстати. Итак, извлечение из недавнего:
«В университете был красавец-преподаватель. Ну, образец мужской красоты. Причем талант и умница. Помню стихотворение знаменитого поэта, этому красавцу посвященное. Цитировать не буду, потому что имя тогда раскроется или вычислится. Но суть стихотворения была в том, что совершенства некоторых людей с годами лишь усугубляются, время как бы на них работает, и наш красавец, безусловно, принадлежит именно к этой счастливой человеческой породе. Словом, если и не влюбиться, то не мечтать об этом человеке было просто невозможно.
И вот жаркое летнее воскресенье. Вся Москва за городом, улицы пусты. На Самотеке под мост въезжает троллейбус и останавливается у светофора. Троллейбус один — вокруг никаких машин, никаких автобусов, никаких, естественно, грузовиков. Далеко до тротуаров, по которым могут (теоретически) ходить люди, и поэтому нечего бояться, что кто-нибудь заглянет в троллейбус. И потому пассажир троллейбуса — единственный! — чувствует себя на минуту абсолютно изолированным от мира. И он понимает, что он может делать что хочет. И он ковыряет в носу. О, господа, как глубоко, как усердно, как тщательно, если бы вы могли себе вообразить! А машина, в которой сижу я и всё это вижу, подъехала сзади, тихонько, низенькая машина, я-то у самого асфальта в ней, а он-то, красавец, высоко, весь мне виден, вся напряженная с отведенным в сторону локтем рука, прекрасный глаз, скошенный на трудящийся палец.
Так-то кончаются иные мечты».
Что и говорить, такое впечатлит хоть кого, если рассказать о том, как кумир сплевывает харкоту, нюхает пот с подмышек, разглядывает: зеленоватые выделения, только что высморканные в носовой платок, ковыряется в нечищенных зубах, подтирается, подмывается, издаёт ин-тимные звуки. Всё вроде бы правда... Но почему-то от нее непроиз-вольно хочется сжаться в точку.
Вообще, я бы предложил понимать смысл прекрасного и его предназначенные место и роль как некую возвышеную оболочку. То есть оно — как бы упаковка мира и его частей, в облагораживающий флёр которой Бог, Единое, Мировое начало, Тот самый-пресамый прячет для себя свое же ненравящееся ему свое. Ну, — ... примерно... — нечто вроде красок, дезодоранта, крышки мусорного ведра, всякого рода освежителей и накидок, благовоний, румян, помад и макияж- ных составов, накладных ресниц, ногтей и иных заменителей, а также исправителей дефектов тела.
Цитирую письмо, которое получил пишущий книги психиатр В. J1. Левн. Я читаю его, а перед глазами помимо воли мерцают и проносятся в череде случайного выбора силуэты и облики первых красавиц мира:
«Презираю природу и ненавижу тело. Презираю и ненавижу организм вообще и свой, в частности... Это какая-то зловещая ошибка, а может быть, просто издевательство — помещение духа в этот животный маразм, в эту слизь... Чего стоит один только мерзейший кишечник, производитель зловоннейшего в мире продукта, чего стоит один только вход в этот урчащий змеевик — рот, эта дыра, полная гнили и стрептококков. Можно еще как-то вытерпеть тело ребенка, если он; уже вышел из состояния, когда купается в собственных выделениях... Но дальше, но дальше!.. Осатанелое оволосение. Ноги, благоухающие заплесневелым сыром. Тошнотворная испарина дикорастущих подмы-шек... Душные джунгли, окружающие совмещенный санузел, где орга-ны, изрыгающие отбросы, функционируют в одной упряжке с органами совокупления и размножения. И это называется цветением юности!.. А дальше... А дальше распад. Прокисающие жиры, усыхающие белки, пухнущие сизые вены. Камни в почках и печени, грустный хруст одеревенелых суставов. Разлагающая работа нетерпеливой смерти, протухание заживо».
Чего здесь больше: омерзительной жути или жуткой омерзительности? Выворачивания естественности или естественности выворачивания?? Думай не думай об образе мыслей корреспондента и как бы гам ни было, но после принятия такой информации ощущаешь (и устойчиво!) не что-нибудь, а именно озабоченность по поводу прекрасного. Ну, конечно, и но поводу вышеприведённого высказывания Плотина, э
я Что же такое прекрасное в телах? Прежде всего это нечто, чувственно
воспринимаемое нами с первого взгляда, а Каким же образом телесное согласуется с тем, что бестелесно? Каким образом, к примеру, зодчий, сопоставив внешний вид здания с его
внутренним эйдосом, говорит, что оно прекрасно? Не потому ли, что внешний вид здания, если удалить камни, и есть его внутренний эй- дос, разделённый внешней косной материей, эйдос неделимый, хотя и проявляющийся во многих зданиях.
Прекрасное более высокого порядка душа видит и схватывает без помощи органов чувств, оставив чувственное восприятие пребывать внизу.
В И умеренность, и мужество, и всякая добродетель, и самая мудрость заключаются в очищении. Поэтому правильно говорится в мистериях, что, кто не очистится, тот будет пребывать в преисподней, в грязи, ибо нечистое любит грязь по самой своей порочности, как и свиньи, нечистые телом, радуются грязи. Да и в чем ином состоит истинная умеренность, как не в том, чтобы не приобщаться телесным наслаждениям, избегать их, как нечистых и свойственных нечистому? Мужество же — отсутствие страха перед смертью, ну а смерть — отделение души от тела. Не страшится этого тот, кто жаждет остаться один. Величие же души — презрение к вещам тленным. А мудрость — это мышление, отвращающееся от низменного, ведущее душу к высшему миру.
и Мы едва ли ошибёмся, сказав, что душа становится безобразной в силу смешения и соединения с материей и склонности к ней. Это безобразие заключается в том, что душа бывает не чистой, не несмешанной, подобно тому как и золото становится безобразным, если покрывается землистыми частицами, но если кто-либо удалит этот налёт, то вновь ставшее чистым, обособленное от чуждых ему тел золото будет блистать красотой. Так и душа, отстранившись от вожделений, которые имеет через плоть, если слишком ей приобщается, освободившись от прочих страстей, очистившись от того, что имеет от вхождения в тело, оставшись наедине с собой, слагает с себя всё безобразие, возникающее от чуждой ей природы.
и Каким же образом, с помощью какого средства, как кто-либо может созерцать неизреченную красоту, как бы остающуюся во святая святых и не выходящую наружу, дабы не узрел ее и непосвященный? Пусть тот, кто может, идет и проникает внутрь, оставив снаружи телесное зрение и не обращаясь назад к прежнему блеску и красоте тел. Ибо тому, кто взирает на прекрасное в телах, не следует гнаться за ним, но зная, что оно — образ, след и тень, стремиться к тому, образом чего оно является. Если бы кто-либо погнался, желая схватить, как истинное, за тем, что на самом деле подобно лишь отражению прекрасного образа в воде, тот испытал бы то же, что Нарцисс, который, как гласит некий миф, желая поймать свое изображение в воде, погрузившись в источник, исчез в нем. Подобным образом и тот, кто находится во власти прекрасных тел и не отстраняется от них, тот уже не телом, а душой погружается в темные и ужасные для ума бездны, и, пребывая слепым в преисподней, таким образом и здесь, и там будет обращаться среди теней.
И Всякий, кто хочет созерцать божественное и прекрасное, пусть прежде сам сделается богоподобным и прекрасным.
/¦¦ То, что зрит, нужно обращать к созерцанию, сделав его родственным и подобным зримому. Ведь око наше никогда не увидело бы солнца, не сделавшись само солнцеподобным. ¦/ в Недостаток блага означает только то, что нечто не благо; зло же ¦— но
недостаток, но полное отсутствие блага, в Как при помощи линейки мы можем легко отличить прямую линию от кривой, так и порок различим, как отклонение от прямого пут добродетели.
в Но если человек утратил смысл своего существования?
В это трудно поверить, но коль скоро это произошло, то следует предположить, что за этим стоит влияние чужой и чуждой воли. Освобождать душу с помощью подобных лекарств — странный способ обретения смысла.
И если судьбой каждому отпущен свой срок, не нужно предвосхищать час своего ухода, если, конечно, в том нет особой необходимости, Возможно, что в ином мире мы еще долго будем пребывать в том состоянии, в котором покинули этот, а потому не следует торопить свой исход, пока имеется хоть проблеск надежды, в Душа не покинет вас, не захватив что-нибудь с собой, в Всё, что «существует в возможности», является своего рода субстратом всех тех сил, форм и эйдосов, которые оно стремится воспринять и к восприятию которых оно пригодно.
Ведь ясно, что, к примеру, Сократ в возможности есть то же самое, что Сократ в действительности. Но разве можно сказать, что его знания заключались в его прежнем невежестве? Ведь он был знающим только в возможности. На это нужно ответить, что его знание носит акцидентапьный характер. Ибо он является знающим в возможности не потому, что он невежествен, а невежество есть для него акцидентапьный признак, тогда как его душа, обладающая богатыми задатками, была с самого начала, как разумная, знающей и в возможности, в Единый Бог имеет в себе совокупность вс?х божеств, и Бог от этого нисколько не умаляется, но все прочие от Него происходят именно потому, что все и всегда в Нём же и находятся, я Живое животное, как бы уродливо оно ни было, прекраснее животного нарисованного, ибо живой оригинал обладает душой, а душа обладает образом Блага, а Слезы и жалобы не являются свидетельством существования зла, так
как ведь и дети плачут и жалуются на то, что не есть зло. а Одно и то же действует на разных людей по-разному. И Елена на Идо- менея произвела совсем не то впечатление, что на Париса.