Эдгар Цильзель (Вена) ЗАМЕЧАНИЯ 0 ЛОГИКЕ НАУКИ[55]

I

Только структуры познаваемы, только о структурах можно высказываться: по-видимому, именно в этом заклю­чается центральный тезис новейшего учения о познании. Этот тезис начипает разрабатываться Пуанкаре, точно формулируется Расселом и последовательно проводится Карнапом.

Наш тезис можно вывести из предпосылок всякой речи и оп­ределения познания.

Какие следствия можно извлечь из нашего тезиса отно­сительно высказываний о «сейчас» и «я»? Попытка охарак­теризовать «сейчас» посредством отношений и структур не приводит к успеху. Своеобразное переживание, отличаю­щее «сейчас» от всех других моментов времени, высказать невозможно. Поэтому для того, чтобы предложения CO сло­вом «сейчас» могли иметь научное содержание, их нужно преобразовать. B языке науки предложение «Сейчас про­исходит хозяйственный кризис» должно выглядеть так: «В l932 году от Рождества Христова происходит кризис» или «Во время печатания этой строчки происходит кризис».

To же самое справедливо и для всех содержательных предложений, содержащих слово «я». C точки зрения нау­ки, предложение «Я чувствую себя хорошо» говорит: «Д-р Ц. чувствует себя хорошо» или «Пишущий эту строчку чувст­вует себя хорошо». To, что выходит за пределы этого, не может быть высказано и непознаваемо. Опять-таки в неко­торые предложения могут входить несколько «я», которые заменяются одной переменной. Например, в романе «Оли­вер Твист» некий мистер Гримвиг имеет привычку гово­рить: «He могу же я съесть свою собственную голову». Во- первых, это означает (преобразование с константой): «Мистер Гримвиг не может съесть голову мистера Гримви- га», и, во-вторых, отсюда получаем (преобразование с пе­ременной): «Господин X не может съесть голову господи- HaAf>>. To же самое верно и для такого предложения: «Толь­ко собственное психическое непосредственно переживаемо; чужое психическое не конструируется из собственного психического».

Резюмируем. 1. Я от любого Ты, собственное психиче­ское от чужого психического нельзя отличить, как нельзя отличить Сейчас от не-Сейчас. Это различие структурно неуловимо и, поэтому, невыразимо. 2. Bce предложения, в которых встречаются слова «сейчас», «не сейчас», «я», «не я», «собственное психическое», «чужое психическое», можно преобразовать либо посредством подстановки обо­значения момента времени (конкретного лица), либо - ко­гда в предложение входит несколько таких слов - посред­ством подстановки переменной, относящейся к моментам времени или лицам. Только в том случае, когда это можно осуществить, такие предложения обладают научным со­держанием. 3. B частности, все предложения, в которые слова «я» или «собственное психическое» входят только один раз (без ссылки на определенное лицо), являются бес­содержательными псевдопредложениями[56]. Собственное психическое (чужое психическое) без соответствующего добавления есть то же самое, что племянник, у которого нет ни дяди, ни тети, - пустое слово.

II

B своих более ранних работах[57] Карнап еще допускал, что можно говорить о просто собственном психическом И O просто чужом психическом. Однако эти структурно нераз­личимые (псевдо)области получили различные истолкова­ния: «чужое психическое» было интерпретировано физика- листски (бихевиористски), а «собственное психическое» было истолковано интроспективно. «Чужое психическое» конструируется из «собственного психического», обратный переход невозможен и недопустим. Высказывания о реаль­ности «чужого психического» были отброшены, но о «ре­альности» «собственного психического» даже не упомина­лось. Прежде всего, следует отказаться от этой неодно­значности подхода к первому и второму.

Если под «реальным» понимают невыразимый, данный в пе­реживании каждому пишущему и читающему эти строчки суб­страт всех отношений и структур, то нет даже высказываний о «реальности» души самого человека, высказывающего какое-то научное содержание, не говоря уже о «реальности» души других людей. Впрочем, следует сказать, что уже само чувство социаль­ности противится прежнему разделению Карнапом своего и чу­жого. Удивительно: то, что внесоциально, при более тщательном анализе всегда оказывается спорным с научной точки зрения.

Мы останавливаемся здесь на недостатках глубоких логи­ко-научных исследований Карнапа именно потому, что в последующем развитии этих исследований сам Карнап устранил данные недостатки. B его последней публикации ясно заявлено[58], что все психологические предложения (а не только о так называемом «чужом психическом») перево­димы в физикалистский язык (указ. соч., с. 193). Карнап пришел к последовательной позиции, когда отделил науку от чувственных переживаний и заменил «содержательный» способ выражения «формальным». B начале стоят не невы­разимые содержательные переживания, а протокольные предложения, т.е. «такие предложения, которые сами не нуждаются в обосновании» (с. 178). Посредством этих про­токольных предложений предписанным образом верифи­цируется система научных предложений. Таким образом, в науке речь идет только о связи одних предложений с дру­гими. Из этой необходимой формализации вытекают неко­торые дальнейшие следствия.

Обратимся, прежде всего, к собственному изложению Карнапа. B его статье об универсальном языке говорится (с. 206): «...каждый субъект в качестве базиса может при­нять ТОЛЬКО СВОЙ собственный протокол. [iS| может, конеч­но, использовать и протокол S2... Однако это осуществля­ется лишь косвенным путем: S\ в своем протоколе должен описать то, что он видит запись такого-то вида.]» (под- черкнуто мною. - Э.Ц.). - Что это может и должно озна­чать? Протокольные предложения не нуждаются ни в ка­ком дальнейшем обосновании. Поскольку предположения о том, что должно стоять в протоколах, не установлены, по­стольку наука только тогда освобождается от невыразимых переживаний, когда протокольные предложения являются любыми.

Возьмем его протоколы, в которых осуществляется «искажение»[59]. Bo всех протоколах мы заменяем слово «го­лубой» словом «красный», не трогая всего остального. По­скольку при выражении протокола к нему добавляется еще представление о невыразимом переживании, такого рода процедура вызывает протест: утверждают, что тогда нельзя говорить ни о каких протоколах, если «реальность» пере­живается то как красное, то как голубое. Однако это разли­чие нельзя выразить формально, и оно исчезает, когда вме­сто протоколов говорят, скажем, об «исходных посылках», поэтому «искаженные» и «правильные» протоколы равно­значны. B противном случае изменение протоколов влекло бы за собой изменение всей системы научных предложе­ний. Изменение физиологии зрения привело бы к другим протокольным предложениям. Изменение протоколов за­ставило бы нас изменить электродинамику, биологию и, в конечном итоге, всю совокупность конкретных наук. Причем изменившаяся наука точно так же могла быть ве­рифицирована посредством измененных протокольных предложений. Тогда можно было бы строить разные сис­темы «единой науки» с относящимися к ней протоколами. Формулируемые высказывания не позволяют выделить ни одну научную систему, ни один набор протоколов в каче­стве «правильных».

Мы исходили из «обычных» протоколов и предприняли не очень серьезное их изменение. Однако важнейшие про­блемы остались при этом в стороне. Теперь мы переходим к ним.

Можно попытаться считать протоколами вообще любые предложения. Тогда мы получим нечто такое, что лишь от­части будет похоже на нашу науку. Построение протоколов должно осуществляться систематически или, выражаясь более корректно: протокольные предложения должны удовлетворять определенным условиям, с тем чтобы C их помощью можно было верифицировать «единую науку». C философской точки зрения, эти необходимые условия и, вообще, структурные особенности обычных протоко­лов особенно интересны. Поскольку Карнап нигде не гово­рит о них подробно, мы здесь перечислим некоторые из них.

1. Обычные протокольные предложения, как подчерки­вает Карнап (с. 186), обладают «определенным порядком свойств», который позволяет с их помощью верифициро­вать интерсубъективные предложения. Это (с. 186) «счаст­ливое обстоятельство, которое не является необходимым логически, но дано эмпирически»[60]. Если науку определяют как систему интерсубъективных предложений, то упомяну­тый порядок свойств протокольных предложений является необходимым условием существования науки.

2. Обычные протоколы позволяют верифицировать ин­терсубъективные системные предложения. Ha это «счаст­ливое обстоятельство» указывает сам Карнап (с. 188-189). Если науку определяют как систему интерсубъективно значимых предложений, то здесь мы имеем еще одно необ­ходимое условие существования науки.

3. Совсем не нужно было бы искать интерсубъективных предложений, если бы не было разных субъектов. Удиви­тельно, что в нашем мире это есть, т.е. удивительно,

3.1 I что обычные протокольные предложенш можно собрать в группы и

3.l2 что ни одно протокольное предложение не входит в несколько групп одновременно (каждый субъект обладает только своими собственными «переживаниями»). Напро­тив, логически было бы допустимо;

3.2 что имеется только одна-единственная группа протокольных предложений. (Тогда нельзя было бы гово­рить о субъектах, ибо сам разговор о каком-то субъекте был бы бессодержателен.) Или:

3.3 что имеются, в общем, раздельные группы, однако

3.31 некоторые протокольные предложения одновре­менно входят в несколько групп (даже в нашем мире могли бы существовать сиамские близнецы со сросшимися го­ловными мозгами); или

3.32 что в некоторых группах протокольные предложе­ния обладают плотностью (HaufungssteIIen) в смысле тео­рии множеств, причем некоторые группы имеют одинако­вую плотность. Тогда существовал бы переход от одного «субъекта» к другому (даже в нашем мире шизофрениче­ское раздвоение личности могло бы привести к усложне­ниям подобного рода).

B пункте 3.32 мы говорим о плотности протокольных пред­ложений. Как известно, плотность присуща только бесконечным множествам. Вопрос: допустимо лишь конечное, счетно беско­нечное или же континуальное множество протокольных предло­жений? Этот вопрос вводит нас в круг проблем, рассматривав­шихся Брауэром.

4. Вследствие чего протокольные предложения привя­заны к одним и тем же протоколам и отличают от предло­жений с другими протоколами? При существующем образе действий их просто записывают на одном и том же листке бумаги или листки с протоколами кладу на одно и то же место. Ну, а если протокол только высказан, а не записан? B использование записанных протоколов входят, очевидно.

определенные предположения из механики твердого тела, которые отнюдь не являются очевидными. Знаки на листке бумаги связаны не теми отношениями, которыми связаны разные листки. Если этот эмпирико-физический факт по­средством записи перенести на протокольные предложе­ния, то из этого уже возникают определенные системные предложения. A именно:

4.1 (одновременные протокольные предложения на од­ном и том же листке): одновременные психические реакции одного человека находятся между собой в иных отноше­ниях, нежели реакции разных людей. (В один момент нель­зя думать о разных вещах.) Из пункта 3 следует, что это не очевидно.

Сюда следует добавить еще некоторые особенности по­следовательных действий. C течением времени кусок бума­ги не распадается на части, кусочки бумаги со временем не собираются в целый лист, написанные знаки не превраща­ются друг в друга, существует так называемое сохранение материи и т.д. Из всех этих эмпирико-физических свойств написанных протоколов возникает психологическое сис­темное предложение:

4.2 последовательные психические реакции одного че­ловека связаны иными отношениями, нежели реакции раз­ных людей (условные рефлексы, навыки, ассоциации, па­мять, устойчивость «я»).

Даже эта своеобразная структура не является само со­бой разумеющейся. Для последовательности во времени можно сконструировать даже больше необычных субъект­ных отношений, чем было сформулировано для одновре­менности в пункте 3. (Например, с течением времени субъ­екты могут расщепляться; их части могут соединяться, об­разуя новые субъекты). Порой даже в нашем мире случа­ются удивительные вещи подобного рода (распад «я» при общей амнезии). Здесь все это нам не нужно рассматри­вать. Bo всяком случае, уже само использование письмен­ных, т.е. материальных, протоколов приводит к очень об­щим психологическим системным предложениям и наобо­рот. Использование определенного способа действий при образовании протоколов неизбежно, и нельзя оставить в стороне эмпирическое положение дел, обусловленное из­бранным способом действий. Поэтому мы устанавливаем:

4.2l последовательно возникающие протокольные пред­ложения можно обьединять в группы (субьекта, протоко­ла), которые в ходе последовательности не смешиваются.

5. Может быть, это лишь мечта, но мы убеждены в том,

5.1 что cyu{ecmeyem только одна наука, наука о живой действительности. C прогрессом психологии мы все больше убеждаемся в том, что все мечты можно вывести из живых явлений (живых протоколов) научным способом, т.е. в соответствии с законами природы (общими имплика­циями). Bce это является очевидной предпосылкой своеоб­разной структуры протоколов. Эту структуру нужно фор­мулировать, ибо она не является самоочевидной. Напротив, логически допустимо:

5.2 что в одну болыиую действительность включено много маленьких воображаемых реальностей, которые не связаны ни с ней, ни друг с другом, или

5.3 «мечты» следуют системе: продолжение следует. Если, например, мечтают об осуждении на пожизненное заключение, то затем мечтают о дне, проведенном в тюрь­ме. B этом случае существует не одна действительность (одна, единая наука), а две, друг с другом не связанные, но сами по себе стройные действительности (две единые нау­ки), которые ничем друг от друга не отличаются. Эти две отдельные действительности (науки) могут иметь

5.31 одинаковые или

5.32 разные законы природы.

Bce это, конечно, уже выражено в структуре протоколов.

6. Если имеется конечное множество протоколов и про­токольных предложений, то разные возможности из пункта 5 совпадают. Данные действительности при всех обстоя­тельствах можно подвести под общие законы. Каждому математику хорошо известно, что для любого данного множества значений всегда можно найти функцию, покры­вающую данные значения. Поэтому:

а) для любых данных протокольных предложений всег­да можно задать законы (общие импликации), которые верифицируются всеми данными протокольными предло­жениями.

Законы (функции, общие импликации) могут быть го­раздо более сложными, чем законы обычной науки.

Однако слово «наука» приобрело бы совершенно не­обычный смысл, если бы научные предложения ограничи­вались уже имеющимися наблюдениями. 0 научном пред­ложении идет речь только тогда (некоторая область только тогда включается в реальность, когда она отличается от за­блуждения, легенды, мечты), когда мы убеждены в том, что это предложение будет подтверждено новыми наблю­дениями: когда формулируют научное предложение, его всегда экстраполируют. B отличие от этого:

б) к любому данному закону, который верифицирован соответствующими протокольными предложениями, все­гда можно добавить дальнейшие протокольные предло­жения, противоречащие данному закону.

Если хотят экстраполировать науку, то, учитывая пункт (б), как для уже данных, так и еще не данных протоколь­ных предложений должны установить особое ограничи­тельное условие. Уже имеющиеся и новые протокольные предложения должны быть такими, чтобы экстраполяция некоторого (простого) закона удавалась тем чаще, чем большим количеством протокольных предложений был ве­рифицирован этот закон. Вследствие возникновения чрез­вычайно сложных проблем, связанных с индукцией И веро­ятностью, до сих пор еще не удалось удовлетворительно сформулировать требуемого статистического условия. По­этому мы предварительно констатируем:

6.1 наш мир экстраполируем, имея в виду при этом, что предполагается определенная статистическая структура протокольных предложений. Эта структура также не самоочевидна. Логически допустимы и лучшие, и худшие, и совсем не экстраполируемые миры.

Об остальном следует сказать совсем коротко. Нужно упомянуть, что требование простоты законов не исчерпы­вает проблемы экстраполируемости, как не устраняет ее и различие между знанием и умением.

7. B пунктах l, 2, 3.l l, 3.l2, 4.2l, 5.l и 6.l мы сформу­лировали ряд важнейших необходимых структурных осо­бенностей, которыми должны обладать протокольные предложения, чтобы могла существовать единая наука. Мы не рассматривали вопрос о том, достаточно ли перечислен­ных условий для построения единой науки. Будем предпо­лагать, что все условия выполнены протокольными пред­ложениями. Ho даже тогда, очевидно, существует еще мно­го наборов допустимых протокольных предложений - на­боров, допускающих построение иной единой науки. И опять возникает вопрос: какие из этих разных единых наук соответствуют «чувственно данному» миру, какие из них применимы к «реальности»? Этот вопрос нельзя сфор­мулировать точно, ибо он не относится к структурам. Можно высказать что-то более общее: каждое вербальное определение науки охватывает любое множество как со­вместимых, так и несовместимых между собой систем предложений. K тому миру, который мы чувственно пере­живаем и который нас больше всего интересует, все ОНИ HC имеют никакого отношения. И это, по суги дела, вполне по­нятно. Если все, что можно высказать, ограничивается связью предложений, то, очевидно, что с помощью слов невозможно выйти за пределы замкнутой системы предложений.

Для логики науки и эмпирии открыты лишь два пути. Jlu6o наука определяется как система предложений, вы­полняющая условия интерсубъективности, интерсенсуаль­ности и т.п. Тогда существует сколь угодно много несо­вместимых друг с другом единых наук, среди которых нет выделенной науки. Имеется одно только определение, и никак не обосновано то, что предписывается «иауке» усло­виями 1—6. C формальной точки зрения, не интерсубъек­тивные системы или системы без отнесенности к субъекту не менее интересны. C «эмпирической» точки зрения, этот последовательно формальный подход требует только одно­го: верифицируемости избранными протокольными пред­ложениями. Таким образом, существует сколь угодно мно­го несовместимых одна с другой эмпирических сфер. Об­ращаться к «конкретной» эмпирии за ответом на вопрос, выполняют ли протокольные предложения условия 1—6 или нет, здесь не имеет смысла. Либо не хотят принимать такого определения науки, которое признает лишь фор­мальную эмпирию, и стремятся выделить одну, единую науку, одну - интересную и невыразимую - эмпирию. То­гда в науке вынуждены дать место невыразимому. При этом уже нельзя неограниченно пользоваться формальным способом выражения, ибо «реальные» содержательные пе­реживания нельзя передать с помощью слов и предложе­ний. Эмпирическая наука будет включать в себя как выра­зимое, так и невыразимое.

Каждый из этих путей имеет свои достоинства. Вероят­но, логик пойдет первым путем, философ, для которого важна плодотворность эмпирического исследования, вы­берет второй. Нельзя лишь не замечать этой дилеммы и считать, что с помощью логики можно придти к одной эмпирии.

Следует иметь в виду, что прагматизм отнюдь не от­крывает какого-то третьего пути. Выделенной единой нау­кой будет та, как могли бы предположить, в соответствии с которой я действую, скажем, для того, чтобы не умереть от голода. Ho при корректном способе выражения это оз­начает лишь одно: исходя из определенных протокольных предложений, можно сказать, что те люди, которые не принимают пищу, в скором времени умирают. Напротив, при другом наборе протокольных предложений вообще нет никаких людей, а имеются марсиане на семнадцати ногах, которые никогда не едят и радуются своему распаду. При другом наборе протокольных предложений появляются психологические предложения, говорящие о поведении других. Если, однако, иметь в виду не психологические предложения о поведении, а само невыразимое поведение, то становится непонятно, почему избрано именно это по­ведение. Невыразимое переживание голубого или горького точно так же приводит к невыразимой реальности, как не­выразимые «я хочу» или «я решился». Прагматизм со сво­им словом «поведение» лишь затушевывает имеющиеся здесь трудности.

Упомянем еще несколько частных результатов.

Согласно пункту 5 (в соединении с пунктом 6) логиче­ски возможны несколько разных картин реальности. Даже физика распадается на несколько несвязанных между со­бой частей, поэтому тезис о единстве науки еще не обеспе­чивается указанием на пространственно-временной уни­версальный язык. Здесь дело обстоит точно так же, как в споре о витализме[61]. Биологические понятия всегда имеют пространственно-временное выражение. Однако за этим скрывается содержательно гораздо более сложный вопрос о том, выводимы ли все биологические процессы из физи­ческих данных и физических законов. Точно так же и в свя­зи с универсальным языком встает содержательный вопрос о том, все ли области современных конкретных наук мож­но связать едиными законами. Это эмпирическая, т.е. зави­сящая от обычных протокольных предложений, проблема. Прежде всего, следовало бы вообще найти какие-то законы в области наук о культуре (как раз против существования таких законов выступают сегодня представители наук о «духе»). Открытие законов культуры приведет к гораздо более интересному объединению наук, чем пространствен­но-временной универсальный язык.

B пунктах 1^> установлено: если наука определена как система предложений с такими-то свойствами, то прото­кольные предложения, посредством которых верифициру­ется такая наука, должны обладать такой-то структурой. Нужно обратить внимание на то, что здесь получает точное выражение центральное ядро кантовского априори - «трансцендентальные условия всякого опыта». У самого Канта и в еще большей мере у неокантианцев это ядро скрыто за слоем разного рода спекуляций и псевдопроб­лем. Однако в очищенном виде вопрос Канта заключается в следующем: какие условия должны быть выполнены, чтобы могла существовать наука? Наука не возникает сама по себе, поэтому такой вопрос плодотворен. Ведь можно задать такие протокольные предложения, которые не вы­полняют этих условий. Сам Кант не смог этого сделать, по­скольку рассматривал априорное как «единственно мысли­мое».

K перечисленным предложениям добавляются еще мно­гочисленные весьма общие предложения, которые не яв­ляются ни тавтологиями, ни псевдопредложениями и кото­рые не принадлежат ни одной конкретной науке, ибо они входят одновременно во все конкретные науки. B соответ­ствии с исторически сложившемся словоупотреблением такие предложения принято называть фшософскими. Нет никакой необходимости лишать философию какого-либо содержания, сводить ее только к «деятельности» или отож­дествлять с разъяснением понятий. B общем здании науки существуют содержательные, общие и взаимосвязанные фундаментальные и пограничные вопросы, которые выхо­дят за рамки любой конкретной науки и, тем не менее, до­пускают точный анализ. Конечно, такая философия не мо­жет быть четко отделена от конкретных наук и не может играть роль наставника науки[62].

III

Логика науки отличает обоснование (верификацию) эм­пирической теории от ее логической стройности; строй­ность есть задача логики, обоснование - задача эмпирии. У Карнапа место эмпирии занимает множество протокольных предложений. При этом, однако, возможны различные на­боры протокольных предложений. Выбор среди них опре­деляется задачами построения, сама по себе эмпирия не дает возможности выбрать какую-то систему протоколь­ных предложений. Интересный метод построения, исполь­зуемый Карнапом для того, чтобы научную систему можно было верифицировать посредством протокольных предло­жений (с. 176-177), не обращает внимания на стройность^. Это трудно заметить вследствие того, что остается в тени подразумевание представления о том, что протокольные предложения привязаны к невыразимым переживаниям. B заключение я предлагаю набросок построения с тем, чтобы постановка проблемы стала более ясной.

Теоретически наиболее совершенной формой, в кото­рой может быть представлена эмпирическая наука, являет­ся гипотетико-дедуктивная система. Как известно, такая система состоит из каких-то, совместимых друг с другом и содержащих переменные предложений, формулируемых с самого начала (посылки, аксиомы), и других предложе­ний системы, которые выводимы из первых (аксиоматиче­ский метод). Если дедукция осуществляется правильно, то система будет стройной; напротив, верификация обра­щается к эмпирии. Пытаясь применить систему к эмпирии, на место переменных поставляют имена эмпирических объектов и смотрят, подтверждает ли эмпирия полученные в результате подстановки предложения. До сего времени лишь очень немногие эмпирические науки пришли K столь совершенной форме, разве что геометрия (Гильберт) и не­которые ветви теоретической физики (см. аксиоматизацию Гильбертом теории излучения и аксиоматики Каратеодо- ри и Рейхенбаха для специальной теории относитель­ности). «Единая наука» может, по нашему мнению, со вре­менем приобрести вид такой гипотетико-дедуктивной сис­темы.

B идеале единая наука могла бы выглядеть следующим образом. B качестве посылок она опиралась бы на предло­жения, содержащие только логические константы и (одну или несколько) переменные. Посылки должны быть со­вместимы друг с другом. Из этих посылок посредством тавтологичных преобразований выводятся системные предложения, прежде всего, общие импликации (законы природы). При этом возникают все более сложные ком­плексы переменных и логических констант и выводятся все более разнообразные предложения на основе этих ком­плексов. При логически корректном осуществлении вся эта игра с символами создает структуру системы. Ho однажды встает задача применения этой системы к эмпирии. Это применение осуществляется следующим образом: сначала на место упомянутых сложных выражений, состоящих из переменных и логических констант, подставляются «эмпи­рические» имена, причем вместо одинаковых выражений подставляются одинаковые имена. Если для всей «эмпи­рии» находятся подходящее выражение и такая подстанов­ка, что получаются только истинные, но не ложные, пред­ложения, то все построение считается верифицированным.

Пример поможет более ясно понять, что подразумева­ется под верификацией. Вместо подходящего сложного выражения подставим везде слово «собака», а вместо дру­гого - слово «млекопитающее». Тогда, если система долж­на быть верифицирована, в нее должно входить предложе­ние: «Собака є млекопитающее (класс собак есть подкласс класса млекопитающих)». Однако этого еще далеко недос­таточно. C помощью соответствующих подстановок нужно правильно получить все другие предложения о собаках и, прежде всего, предложения такого вида: «Если человек в таких-то обстоятельствах находится рядом с собакой, то он видит цветное пятно определенного вида и слышит лай»; «Если в этой ситуации оказывается еще один человек, то он видит, как вздрагивает первый человек»; «Если третий человек при таких-то обстоятельствах спрашивает второго человека, то он слышит от него рассказ о поведении перво­го человека» и т.д. Короче говоря: с помощью соответст­вующих подстановок нужно получить все предложения всех эмпирических наук и, прежде всего, все предложения (общие импликации) о психических реакциях людей. Од­нако человек, верифицирующий все построение, эти по­следние, психологические предложения должен верифици­ровать с помощью своих собственных, невыразимых пере­живаний. Это означает: он должен понять, можно ли в со­ответствующее психологическое предложение на место пе­ременных подставить имя такого переживания, что все по­лучившееся предложение станет обозначением того пере­живания, которое он сейчас испытывает. Иначе говоря: он должен оценить, изоморфна ли (структурно подобна) сово­купность знаков его переживанию. Если психологические предложения верифицированы, то верифицирована вся связанная с ними знаковая система. По-видимому, не стоит говорить о том, что современные эмпирические науки еще очень далеки от этого гипотетико-дедуктивного идеала единой науки.

Сколь угодно много знаковых систем сами по себе яв­ляются логически стройными. Однако лишь некоторые из них можно верифицировать, можно применить к «эмпи­рии», т.е., в конечном итоге, соотнести с невыразимыми переживаниями верифицирующих субъектов (см. выше, И, 7). Еще меньшее число гипотетико-дедуктивных систем удовлетворяет результату II, 6, касающемуся экстраполи- руемости. Как ни странно, «эмпирия» предстает перед ве­рифицирующим только в момент верификации. Среди многочисленных знаковых систем, верифицируемых дан­ными переживаниями, некоторые - вследствие II, 66 - бу­дут неприменимы к последующим переживаниям. Если мы хотим получить экстраполируемую науку, то на имеющие­ся и возможные переживания мы должны наложить огра­ничивающее условие: они должны обладать некоторой ста­тистически описываемой структурой, которая, к сожале­нию, до сих пор не получила удовлетворительной форму­лировки. Ясно, что эта экстраполируемость эмпирии ни­чем не гарантирована: если бы переживания были структу­рированы иначе, то научные экстраполяции по большей части оказывались бы неудачными. Bce люди и все ученые лишь предполагают наличие такой статистической струк­туры, обычно неявно. Ho если верят в экстраполируемость переживаний, то добросовестный ученый должен из пере­менных и логических констант сформулировать предложе­ние, которое структурно подобно экстраполируемости пе­реживаний. C помощью этого предложения осуществляет­ся еще один, еще более строгий выбор среди непротиворе­чивых знаковых систем.

B условие экстраполируемости может войти, например, сле­дующее предложение: чем чаще люди экспериментируют с маг­нитной стрелкой, тем реже случается, что магнитная буря оказы­вает на нее влияние. Статистическое условие экстраполируемо- сти можно присоединять к другим аксиомам гипотетико- дедуктивной знаковой системы. Они описывают те человеческие реакции, посредством которых вместо знаков поставляются эм­пирические объекты, будучи сами естественными процессами, статистически связанными с другими естественными процесса­ми. Мы не будем обсуждать здесь чрезвычайно сложных логиче­ских проблем экстраполируемости, связанных с расселовской иерархией типов. Единство реальных связей (II, 5) связано с экс- траполируемостью, поэтому последняя, по-видимому, должна относиться к более высокому типу, нежели вся система.

Посредством статистических предложений об экстра­полируемости еще нельзя установить конкретных законов природы (общих импликаций). Ha базе данного чувствен­ного переживания можно строить множество различных систем законов природы. Теперь следует позаботиться о том, чтобы те гипотетико-дедуктивные системы, общие импликации которых уже неоднократно были верифициро­ваны, при последующих верификациях все реже оказыва­лись неприменимыми. Таким образом, с возрастанием чис­ла верификаций постепенно уменьшается число остающих­ся систем, однако эти системы становятся все более «веро­ятными» (индукция, прогресс науки). Вот так в конечном итоге мы приходим к гипотетико-дедуктивным системам, которые в качестве аксиом или выводимых предложений содержат обычные законы природы, а среди них - утвер­ждения об отделении конкретного субъекта II, 3 и 4. Ко­нечно, при этом все не чисто тавтологичные предложения системы являются лишь высоко вероятными предположе­ниями. Предложения об отделении субъекта, например, ве­рифицировались столь часто, что в будущем они лишь в редчайших случаях могут оказаться неприменимыми, а новые, заменяющие их и слегка измененные высказыва­ния о структуре переживаний в дальнейшем еще реже бу­дут подвергаться корректировке. Bce это опирается на предположение о том, что невыразимые чувственные пе­реживания изоморфны статистическим предложениям об экстраполируемости.

Здесь нам не нужно рассматривать вопрос о том, при­надлежат ли предложения об интерсубъективной и интер­сенсуальной структурах (И, 1 и 2) к тому же самому или к более высокому типу, чем обычные законы природы. Bo всяком случае, они лишь в высшей степени вероятны B указанном смысле, как и все остальные предложения сис­темы.

Представленная здесь схема: гипотетико-дедуктивная знако­вая структура - ее применение к чувственным переживаниям - экстраполируемость, подробно изложена в работе: E. Zilsel. Das Anwendungsproblem, Leipzig bei J.A. Barth, 1916. Данная там формулировка условия экстраполируемости еще недостаточно полна. Однако связь этой проблемы с вопросами статистики и индукции освещена, на мой сегодняшний взгляд, достаточно удовлетворительно. См. также: E. ZilseL Naturphilosophie (подза­головок: Einfuhrung in die Philosophie, Osterweck 1928, 117 ff.), и «Erkenntnis», vol. I, 1931. S. 260 ff., 270.

При построении тезис о необходимости аксиом экстра­полируемости (см. II, 6) был отделен от тезиса о неизбеж­ности невыразимого (II, 7). Каждый человек, который вполне справедливо хотел бы ограничить науку областью высказанного, отнесется к этому тезису с подозрением. Не­высказанное как неустранимая основа науки - не открыва­ет ли это вновь дорогу мистике и псевдопроблемам? Ho это тривиально. Поскольку все высказанное, написанное, пред­ставленное жестами выражается знаками и поскольку зна­ки только структурно похожи на обозначаемое, постольку можно говорить лишь о структурах, т.е. об отношениях между отношениями. Вопреки этому ключевому положе­нию науки указывают на то, что, как известно каждому че­ловеку, переживания - голубого! горького! грустного! - являются не только структурами. Конечно, это невырази­мое словами и, вообще, знаками является псевдопредложе­нием, ибо не выражает никакой структуры. Однако без пе­реживаемого субстрата отношений, без непосредственно данного все знаковые системы повисают в воздухе, и среди них нельзя выделить одну структуру переживаемого мира, отличить ее от всех возможных языковых структур. Таким образом, невыразимая основа всех высказываний столь же тривиальна, как и неизбежна[63]. C научной точки зрения, она совершенно безвредна. Мистикой было бы утверждение о том, будто бы существуют невыразимые структуры. To место, которое мы отводим невыразимому, не дает ни ма­лейшей почвы для проявления метафизики. Всякая мета­физика, сыгравшая в истории какую-то роль, была нераз­рывно связана с мифологией духа или души. Несомненно, науку нужно очищать от бессвязных псевдопредложений, но их нельзя считать метафизическими. Только в том слу­чае, когда такие псевдопредложения связаны с мифологией души, что происходит довольно часто, их можно считать метафизическими в обычном смысле этого слова. Однако для мифологем о душе, которые способны ограничивать или даже опровергать научные высказывания о структурах и которые к тому еще и невыразимы, в нашем построении нет места. Оно могло бы напомнить о метафизике лишь в том случае, если бы невыразимую основу всех знаковых систем захотели назвать «духовной». Однако это было бы в высшей степени нецелесообразно, ибо физикалистские вы­сказывания обозначают эту основу в не меньшей мере, чем психологические. И вся «метафизика» тогда свелась бы к предложению: если душа говорит, то она больше не душа. Bce последующие присоединяемые сюда высказывания бу­дут либо высоковероятными, либо ложными псевдопред­ложениями.

Мы исходили из построения Карнапа, представленного им в статье об универсальном языке науки, и пытались кое- что изменить в нем. Теперь хотелось бы более четко за­фиксировать решающее различие в двух планах построе­ния. B конечном итоге это различие сводится к следующе­му. Карнап в основу своего построения кладет протоколь­ные предложения, т.е. предложения, и приходит к одной- единственной выделенной группе предложений системы. Напротив, мы в качестве последнего основания используем наличные переживания, обладающие выразимой структу­рой, но, в то же время, имеющие невыразимое, хотя и хо­рошо нам известное, содержание. Предложения для нас яв­ляются лишь последовательностями знаков, которые могут быть любыми. Поэтому может существовать целое множе­ство знаковых систем. Вопрос заключается в том, какая из этих разных систем структурно похожа на чувственное пе­реживание. Преимущество представленной здесь позиции можно усмотреть в том, что разнообразие знаковых систем превосходит разнообразие переживаний, поэтому верифи­цируемые знаковые системы представляют собой особый случай таких систем. Ho как раз переход от общего к част­ному случаю позволяет обратить внимание на особенности и проблемы, остающиеся не замеченными, когда сразу на­чинают с частного случая. Здесь дело обстоит так же, как и везде в науке. До тех пор, пока математические представ­ления не были достаточно ясными, все функции считались непрерывными, а позднее все непрерывные функции - дифференцируемыми. И только после того, как обратили внимание на функции, не являющиеся непрерывными, а позднее - на непрерывные, но не дифференцируемые функции, стали обсуждать условия и проблемы, связанные с непрерывностью и дифференцируемостью. Вероятно, всегда полезно указать на то, что за соседней горой еще кто-то живет. Интерсубъективность, единство реальных связей, экстраполируемость выступают в своем подлинном виде лишь тогда, когда привычную науку и привычную эмпирию начинают осознавать как очень необычный част­ный случай. Нет сомнения в том, что философия откроет и дальнейшие удивительные особенности этого особого случая.

До сих пор еще очень мало эмпирических наук имеют вид гипотетико-дедуктивной системы. Поэтому в заклю­чение следует еще раз подчеркнуть, что гипотетико-де­дуктивная система, охватывающая все эмпирические пред­ложения, является лишь целью. Однако постановка цели имеет большое практическое и теоретическое значение. Она отвечает практической потребности людей рационали­зировать всю природу и тем самым сделать ее предметом своей деятельности. Одновременно она дает теоретику представление обо всем множестве нерешенных проблем. Каждый исследователь, который в какой-то конкретной области выдвигает гипотезы о еще неизвестных закономер­ных связях и пытается их верифицировать, содействует достижению этой цели. Ho чем яснее сформулирована цель, тем лучше сможет он выявить своеобразие эмпирии - своеобразие того пестрого, благоухающего, иррациональ­ного, но рационализируемого, проблемного мира, в кото­ром однажды родились и мы с вами.