Пьер Бейль

Французский философ

Родился: Умер:

18.11.1647 г. 28.12.1706 г.

Прожил — 59 лет

«Человек — орешек, который всего труднее раскусить всем создателям философских систем.

(Бейль)

пых взглядов». ¦ «Страх перед Богом не исправил никакую из человеческих испор- ченностей». (Бейдь)

я «Нет бессмыслицы, в которой нельзя было бы не заподозрить ум

человеческий». _ ,

(Бейль) 1. ЖИЗНЬ

й] • Родился в деревушке Карла у Пиренейских гор в семье У щ

протестантского пастора. ¦ ли Седанский университет. Вместе с массой гугенотов Бейль покидает Францию. А вскоре он получает место профессора философии и истории в Роттердамском университете. Отныне и до конца дней он станет жить в Голландии:

/ Название «гугеноты» происходит от немецкого слова Eidgenossen — объединенные клятвенным союзом. Гугеноты были приверженцами кальвинизма, одного из трех направлений протестантизма (наряду с лютеранством и англиканством), принявшего идеи деятеля Реформации Жана Кальвина (1509 - 1564).

Центральное место в кальвинистской теологии, основанной на принципе «оправдания верой», занимает учение о предопределении, согласно которому судьбы людей предопределены Богом и никакие «добрые дела» не могут этого изменить. С точки зрения кальвинизма, политические цели должны быть подчинены задаче осуществления «царства Божьего» на земле. Основой веры признаётся «слово Божье», выраженное через Священное Писание. Культ в кальвинизме упрощен. Почитание креста, икон отвергается. Из семи христиан-ских таинств (крещения, причащения, священства, покаяния [испо-веди], миропомазания, елееосвящения [соборования освященным елеем], брака) сохраняются лишь крещение и причащение, которые рассматривались как символические обряды. Пасторы и проповедники в общинах избирались верующими.

С Натура Бейля была богата внутренней жизнью. Все известные факты, события, явления обкатывались этим человеком, как камушки морем. Сито Бейлевого мозга сортировало эти сделанные пригодными к анализу события, в результате чего у Бейля можно найти много весьма полезных для жизни обобщений и с системизмов э, если под последними понимать своеобразные «настои» из подборок и выписок. Пряный аромат этого кон-центрата и пьянит, и услаживает. А отчего бы и нет! Ведь зная, каковы бывают или могут быть другие, сам о себе судишь уже куда спокойнее Э:

Люди слабо руководствуются своими принципами. Вот турки, которые терпят всевозможные религии, хотя Коран предписывает им преследовать неверных, а вот христиане, занятые одними лишь преследованиями, хотя Евангелие им это запрещает.

Из того, что мы считаем нечто очевидным, отнюдь не следует с необходимостью, что наш ближний тоже считает это очевидным. Ведь другой человек не рассматривает вещи так, как мы.

Существует различие между тем, во что люди верят, и тем, что они делают. Овидий, вложивший в уста Медеи слова: «Я вижу добро и соглашаюсь с ним, но делаю зло», совершенно верно представил разницу между светом совести и действительным побуждением к действию.

А кто не знает о природном стремлении к удовольствию, каковое всем нам доставляет то, что удалось превзойти наших соперников и отомстить тем, кто осуждает наше поведение? • С Бейль — весьма проницательный и тонкий диалектик. Он обладал удивительным даром входить в резонанс, в совпадение настроев мыслей с любым философом — что древним, что современным ему. В истории философии это единственный случай. Второго такого нет:

/ Посмотрите, как всеохватно подмечен, аутентично преподнесен и адекватно адаптирован под понимательное восприятие сущностный стиль мудрствований Зенона Элейского. Разве есть еще аналоги такому великолепному сочетанию простоты, ясности и глубины? При-общающаяся душа аж вибрирует от удовольствия, вчитываясь и вникая в нижеследующие строчки:

¦ Метод рассуждения Зенона был таков: если есть сущность, то она неделима, ибо единство не может быть разделено; неделимое же — ничто, ибо нельзя считать существующим то, что по своей природе, будучи прибавлено к другому, не производит увеличения и, будучи отнято от другого, не производит уменьшения; следовательно, сущности нет.

Вполне правомерным было бы считать, что Бейль первым попытался выяснить вопрос о том, что большее зло: атеизм или ложная религия?

Сочинения Бейля:

«Философские тезисы» (1676); «Диссертация о сущности тем» (1680);

«Разные мысли, изложенные в письме к доктору Сорбонны по случаю кометы, появившейся в декабре 1680 года» (1680): / Эта работа Бейля стала первой его книгой, предназначенной для печати. Антирелигиозная дерзость автора была в ней безграничной. «Суевериям бой!» — так можно было бы определить общий настрой этого сочинения. Те, кто его читал, совсем не удивлялись тому, что издание анонимное и на обложке отсутствует какое бы то ни было указание на возможного автора. /; «Общая критика "Истории кальвинизма" Мембурга» (1682); «Что представляет всецело католическая Франция в царствование

Людовика Великого» (1686); «Философский комментарий на слова Иисуса Христа: "Заставь их

войти"» (1686); «Добавление к философскому комментарию» (1688); «Ответ только что обращенного на письмо изгнанника» (1689); «Исторический и критический словарь» (1697):

/ Это первое сочинение, на титуле которого Бейль поставил свое имя.

В словаре 2044 статьи, философам посвящены 104: 48 — об античных мыслителях, 25 — о философах Возрождения, 18 — о философах XVII в., 13 — 0 философах средневековья.

«Словарь...» был задуман и исполнен как беспристрастная энциклопедия многих ошибок многих людей. Бейль хотел бы вмешаться в не всегда притягательную судьбу своих персоналий, но у него всё же хватило выдержки быть объективным: ¦ Мой «Словарь» есть произведение историческое, и я не имею никакого права представлять в нем людей как угодно. /

В жизни Бейля был период, когда он издавал журнал «Новости литературной республики». Эта деятельность философа имела началом 1685 год.

Бейль был дружен с Готфридом Лейбницем, с которым переписывался с 1687 года.

С Большинство рассуждений Бейля носят извлекательиый характер. И чтобы объяснить это явление, я не могу не прибегнуть к обязательной образности, т.

Одним словом, любопытно вкусить оригинальный почерк уникального мастера. А примером тому пусть будет такой его вывод (кстати сказать, один из важнейших по серьезности предмета рассмотрения) О:

Те, кто утверждает, что Бог допустил грех, так как он не мог этого избежать, не нанося ущерба свободе воли, которую он дал человеку и которая явилась самым прекрасным даром, какой Бог вручил человеку, подвергаются большой опасности. Приводимый ими довод прекрасен, в нем есть нечто обольстительное, нечто величественное. Но в конце концов его можно опровергнуть доводами, более понятными всем людям и более основанными на здравом смысле и логике. Даже тот, кто не читал прекрасный трактат Сенеки о благодеяниях, знает посредством естественного света, что сама природа благодетеля состоит в том, чтобы не оказывать милостей, о которых благодетель знает, что если ими злоупотребят, то они приведут к гибели того, кому эти милости оказываются... Это идеи, столь же известные простому народу, как и философам... Не существует доброй матери, которая, разрешив дочерям пойти на бал, не отменит это разрешение, убедившись, что на этом балу ее дочери не устоят перед домогательствами и потеряют свою невинность. И всякая мать, которая, зная достоверно, что это обязательно произойдет, отпустит дочерей на бал, ограничившись перед этим увещеванием быть мудрыми и угрозой немилости, если они придут с бала женщинами, навлечет на себя по меньшей мере справедливое осуждение за то, что она не любит своих дочерей и не оберегает их целомудрие...

С Бейлю были свойственны безапелляционность и максимализм. Его напористая правота воинственна. Он не убеждает, а втягивает в убеждение <Э:

Я утверждаю, что если бы движение существовало, то оно было бы одинаково во всех телах: не было бы Ахиллесов и черепах, гончая никогда не догнала бы зайца. Зенон утверждал это, но мне кажется, что он исходил лишь из бесконечной делимости континуума. Мне могут возразить, что он, возможно, отказался бы от этого примера, если бы имел дело с противниками, допускающими математические точки или атомы. Я отвечаю, что этот пример относится в одинаковой мере ко всем трем системам. Представьте себе дорогу, состоящую из неделимых частиц, поместите черепаху на сто точек впереди Ахиллеса, он никогда не догонит ее, если она движется. Ахиллес в каждый момент будет проходить только одну точку, ибо если бы он проходил две, то был бы в двух местах одновременно. Черепаха будет проходить в каждое мгновение одну точку — это наименьшее, что она может сделать, ибо нет ничего меньше одной точки.

Формальная причина скорости движения необъяснима: наиболее удачной мыслью в этой связи надо считать утверждение, что нет непрерывного движения и что все тела, которые кажутся нам движущимися, останавливаются через известные интервалы. То тело, которое движется в десять раз быстрее другого, останавливается десять раз, когда другое останавливается сто раз. Но сколь бы удачной ни казалась эта уловка, она ничего не стоит и опровергается солидными доводами, которые можно найти в любом курсе философии...

Я удовлетворюсь приведением лишь одного примера, основанного на движении колеса. Можно колесо сделать таким большим, ЧТ9 части спиц, наиболее удаленные от центра, будут двигаться в десять раз быстрее, нежели те, которые находятся во втулке. Несмотря на это, спицы остаются прямолинейными — очевидное доказательство того, что нижняя часть не может находиться в покое, в то время как верхняя движется.

• С Несогласие с другими не было ни частью его натуры, ни целиком ею.

«Наибольшее число тождественно числу всех единиц. Число же всех единиц тождественно числу всех чисел (так как любая единица, добавленная к предыдущим, всегда создаёт новое число). Число же всех чисел подразумевает то, что для любого числа имеется соответствующее число, которое равно удвоенному данному. Следовательно, число всех чисел не больше числа четных чисел, т. е. целое не больше части».

Но Бейль, если видит свое, то враз перестаёт замечать чужое. Истиной для него в эти мгновения является только, исключительно и сплошь его яйность. Он превращается в покорность перед своим мозгом. Кстати, это очень любопытная сама по себе ситуация: разум, беря верх над разумением, лишает мышление силы: ум оребячивается, впадает в детство. Се- бяумие завершается бледноумием:

Есть аксиомы, против которых ничего не смогут сделать самые решительные и самые очевидные слова Писания. Таковы положения: целое больше части; если отнять от равных величин равные, то остатки будут равны; невозможно, чтобы сразу были истинными оба проти- воречащих друг другу суждения или чтобы сущность объекта существовала после разрушения этого объекта. Пусть сто раз покажут в Писании высказывания, противоречащие этим предложениям; пусть, чтобы установить учение, противоречащее этим всеобщим максимам здравого смысла, совершат тысячи и тысячи чудес — больше, чем совершили Моисей и апостолы, — человек, такой, каков он есть, не поверит этому. ¦ / с По определению, «целое» не может быть больше «части», ибо «часть» есть долька от «целого»; но «часть» не может быть меньше «целого», опять же по определению: чтобы что-то могло выделиться в «часть», оно должно осознать себя как эта и только эта «часть», следовательно, представляться себе «целым». Не случайно есть обиходное выражение «целая часть!»

Противоречивость «в себе самом» есть наказание любому понятию за претензию в понимательной манере выражать уверенность и пафос познания, которое хотело бы понимать, но... пока еще только пребывает в надежде на это. э/ <Э

Гордая независимость и антиклерикализм Бейля медленно, но верно завершились победой над ним мракобесов. Церковные власти Роттердама потребовали от городских властей, чтобы они расправились с «нечестивцем». В октябре 1693 г. бургомистры Роттердама, не вызвав Бейля, не дав ему ни слова сказать в свою защиту, даже не сообщив ему мотивы своего решения, постановили лишить его пенсии и права преподавания:

/ Бейль стойко встречает этот удар, не отступая от убеждений, за которые подвергается гонениям. Он, подобно Спинозе, гордо отвергает самые выгодные предложения (сделанные ему роттердамскими богачами графом Гискаром и герцогом Шревсберном): он оберегает свою независимость. Но будучи научен горьким опытом, Бейль решает в дальнейшем быть осторожнее и, не прекращая отстаивать свои идеи, облечь их в менее уязвимую форму. /

В последние шесть месяцев своей жизни Бейль тяжко страдал от заболевания легких. Бейлю шел только 59-й год, но он уже чувствовал, что закат неизбежен и близок. Потому от лекарств отказывался и не принимал их, несмотря на наставления и уговоры друзей.

Бейль скончался 28 декабря 1706 года. Накануне своей смерти, проработав всё утро, он сказал находившемуся здесь корректору книгоиздательства Jleepca, что чувствует себя очень плохо. На следующий день в 9 часов утра, когда хозяйка вошла в его комнату, Бейль только успел спросить ее, растоплен ли его камин, и тут же умер. ¦ 2 СУДЬБА JJ С ^ыла в дУше Бейля какая-то особая проблема. Он ' ^ У сочувствовал людям яркого ума, и в этом сочувствии была жалость к их бедственному положению. Но что-то неизъяснимо побуждало его возражать этой странной мистике мира, когда умный человек влачит нищету. Это уже не какой-то там развлекающий или щекочущий мысль философский парадокс, это — убийственная реальность жизненного ада. И всё же тайная страсть Бейля возражать, возражать всем, воз- ражать всегда, возражать всему, берет верх над принудительной силой бытия, заставляющей любого склониться перед неотвратимостью нали-чия данного факта. Бейль, может быть, и чувствует, что он одинок в такой и так выражаемой своей точке зрения, но ему хочется показать всем, что компания ему всё же возможна и есть кому ее составить.

И дабы подтвердить это, он берет в свои единомышленники Мишеля Монтеня. Я считаю, что акцент именно на нижеследующий фрагмент из «Опытов» указывает на серьезный разлад в душевном миронастрое у Бей- ля и вообще действительной признавательности им мироудобства и ми- рогуманности. Вот они, слова Монтеня, извлеченные Бейлем и приведенные перстоуказующе:

«Мне известно, что, к величайшему стыду нашего века, у нас на глазах умерли два человека выдающихся знаний: ученнейший итальянец Лилио Грегорио Джиральди (1479 — 1552), мифолог, поэт и имевший высокий ранний взлет и внезапное недоброе падение немец Себастиан Касталион (1515 — 1563). Полагаю, что есть много людей, которые предложили бы им работу на весьма хороших условиях или, во всяком случае, оказали бы им помощь, где бы они ни жили, если бы знали об их бедственном положении. Люди не столь еще испорчены, чтобы не нашлось человека — и я знаю такого, — который пожелал бы от всего сердца расходовать находящиеся в его распоряжении средства, пока судьбе будет угодно, на избавление от нищеты людей редкостных и выдающихся в какой-либо имеющей значение области, которых судьба нередко преследует и доводит до крайности. Этот человек обеспечил бы им по меньшей мере такие условия, что если бы среди них и нашелся кто-нибудь, кто не был бы ими доволен, то это могло бы произойти лишь по причине его собственного неразумия». Бейль непрекращающе со всеми сиорил. Не было такого философского взгляда, которого бы ему не захотелось положить перед собой и «кулачно» обработать каждую строчку. В этом его стремлении следует усмотреть скорее всего какую-то присущую его уму акцентуацию. И разве сам Бейль смог бы оспорить такой довод: если я со всеми спорю, значит, я или прав, или не прав. Если прав, то спор бессмыслен, ибо кому не ясно, что лучшее — враг хорошего и потому негоже высокому укорять низкое, ибо в этом высокомерии есть что-то постыдное. Если не прав, то тем более должна быть заблокирована дорога к полемике, ибо это будет уже неправомерная претенциозность приписывать своему мнению большую правоту, чем это ситуационно допустимо и оправданно.

Образчик здесь обозначенной Бейлевой контрпозиции, по-моему, особенно и искать не нужно. Подойдет любой. Даже такой. Нет, не «даже», а «и даже» такой:

¦ Эпикур и Лукреций предполагают, что смерть — вещь, которая к нам не относится, и нас совершенно не интересует смертность души и то, что, следовательно, человек ничего не чувствует после отделения тела от души... Но они впадают в софизм в двух местах. Они не могут отрицать, что смерть приходит, когда человек еще ощущает. Это значит: из того, что человек состоит из элементов и что разде- лённые части не ощущают, нельзя делать вывод, что сам процесс разделения не ощущается. Вот их первая непоследовательность: они заключают на основе разделённых частей о самом разделении, а так как оно может быть болезненным и сопровождаться множеством неприятных ощущений, то оно является злом реальным и прямо относящимся к человеку, и это соответствует их же принципу, согласно которому если мертвые не интересуются своим состоянием, то это потому, что они ничего не ощущают. Вторая ошибка в рассуждении указанных философов состоит в том, что они предполагают, что человек боится смерти только потому, что за ней неоспоримо следует некое большое несчастье. Они ошибаются и не дают никакого утешения тем, кто рассматривает как большое зло лишь утрату жизни. Любовь к жизни настолько укоренилась в сердце человека, что жизнь рассматривается сама по себе как очень большое благо, откуда следует, что, поскольку смерть отнимает это благо, она внушает страх как очень большое зло. К чему же пытаться устранить этот страх словами: вы ничего не будете чувствовать после смерти. Э

С Иногда скрупулёзность Бейля заносчива и занудна. Но это, видимо, не вина, а преимущество. Рыба ведь тоже имеет, с точки зрения «ловителя», неудобство — она скользкая. Ее трудно схватить. Но в воде это ее свойство способствует облегчению плавания. Философия — спе-цифическая область знания. Здесь уверенность является и инструментарием, и результатом, а въедливость — это необходимый, почти обязательный механизм. Ибо философия только к тому и стремится, чтобы пройти в дверь мира, но не замечает того, что она сама этой дверью и бывает, э

Пьер Бейль оказал большое влияние на Вольтера. К примеру, «Исторический и критический словарь» послужил образцом для «Философского словаря» Вольтера.

Джон Толанд:

«Пьер Бейль — величайший ум нашего времени».

Вольтер:

«Книги Бейля навсегда останутся библиотекой народов, и благородные умы будут чтить его вечно». Дени Дидро:

«Если вы хотите написать хорошую книгу и избежать преследования, то самый верный способ достигнуть цели, никого не раздражая, — это сочинить длинный исторический, догматический и критический трактат, которого никто не станет читать и который суеверы могут оставить без ответа. Тогда вы удостоились бы чести красоваться на одной полке вместе с Яном Гусом, Социном12, Цвингли, Лютером и Кальвином, и через год едва ли кто-нибудь вспомнил бы, что вы написали книгу. Наоборот, если вы усвоите себе манеру Бейля, Монтеня, Вольтера, Барклая13, Вул- стона14,. Свифта, Монтескьё, у вас, конечно, будут шансы оказаться более долговечным, но как дорого вы заплатите за это преимущество!» 3 УЧЕНИЕ I * Религия произошла от впечатления, которое сам Бог I ' - У вложил в ум человека.

Истинная мера абсолютной величины вешей как в отношении их про-тяжённости, так и в отношении времени их сушествования находится в понятиях Бога. Человек об этом ничего не знает, он знает лишь относи-тельную величину. Одно и то же время кажется ему коротким или дли-тельным в зависимости от того, развлекается ли он или скучает. В то время как один час кажется Пьеру коротким, Жану он кажется долгим.

Воззрение, будто взгляд, переходящий из века в век, от поколения к поколению, не может быть всецело ложным, — чистейшая иллюзия.

Мне кажется, что нет такой системы взглядов, которая могла бы гарантировать длительное существование этого мира.

Наш разум пригоден лишь для того, чтобы всё запутать и вызвать со-мнение во всём. Едва он возведёт свое строение, как уже показывает вам средства его разрушения. Это подлинная Пенелопа, распускающая за ночь холст, который она наткала за день. Таким образом, самое лучшее, что можно извлечь из философии, изучая ее, — это признание того, что она ведет к заблуждению и что мы должны искать иного путеводителя, каким является свет откровения.

Считать, что поскольку душа человека мыслит, то она нематериальна, по-моему, значит правильно рассуждать и, кроме того, значит установить весьма основательный фундамент для бессмертия нашей души, догмата, который нужно считать одной из важнейших основ хорошей философии. *¦ Все известные нам состояния прекращают свое существование лишь таким образом, что их место занимают другие состояния того же рода, откуда следует, что тело, обладавшее в каких-то случаях мышлением, никогда его не лишится.

Нужно непременно выбрать между философией и Евангелием: если вы хотите верить в то, что очевидно и соответствует обычным представлениям, обратитесь к философии и откажитесь от христианства; если вы хотите верить в непостижимые таинства религии, обратитесь к христианству и откажитесь от философии, ибо невозможно обладать одновременно очевидностью и непостижимостью; сочетание этих двух вещей еще более невозможно, чем сочетание свойств четырехугольной и круглой фигуры.

В конце концов всё сводится к следующему: по своей ли воле грешил Адам? Если вы ответите «да», то вам скажут, что его падение не было предопределено; если вы ответите «нет», то вам скажут, что он невиновен в своем грехе. Вы напишете сотни томов против и того и другого утверждения и, однако, признаете: либо безошибочное предвидение возможного события является непостижимой тайной, либо совершенно непостижим образ действия создания, которое, будучи лишено свободы, тем не менее грешит. Я не хочу больше говорить об этом: какой смысл столько писать по этому вопросу, раз необходимо признать либо одну непостижимость, либо другую?

Ответьте, пожалуйста, довольны ли боги своим управлением или недовольны? Учтите, что возникает следующая дилемма: если они довольны тем, что осуществляется благодаря их провидению, то им доставляет удовольствие зло; если же они этим недовольны, то они несчастны. Но считать, что боги любят зло или что они несчастны, — значит вступать в противоречие с общепринятыми понятиями о богах.

Никакое превращение в ничто невозможно.

Всякая догма, выдвигается ли она как содержащаяся в Писании или как-нибудь иначе, ложна, если ее опровергают ясные и отчетливые по-нятия естественного света.

Все без исключения законы морали необходимо подчинить естественной идее справедливости, которая точно так же, как и метафизический свет, озаряет каждого человека, рождающегося на свет.

Склонность творить зло коренится в природе человека. Она укрепляется страстями, которые проистекают из темперамента, а затем преобразуются различным образом в зависимости от тех или иных обстоятельств жизни.

Я не отрицаю, что в «Логике» и «Физике» Аристотеля есть много такого, что указывает на возвышенность и глубину его гения. Можно с этим соглашаться и в то же время считать преувеличенными его восхваления. В «Физике» есть ряд весьма возвышенных вопросов, которые он развивает и освещает как большой мастер. Но в конечном счете в основном, в целом это произведение ничего не стоит: суммарно оно должно быть определено как неудачное. Главная причина этого заключается в том, что Аристотель сошел с пути, которого держались самые превосходные физики, занимавшиеся философией до него. Они полага-ли, что изменения, совершающиеся в природе, представляют собой лишь новое расположение частиц материи. Они не признавали возникновения в строгом смысле слова. Это учение Аристотель отверг, и из-за этого он сбился с пути.

Пусть делают, что хотят, пусть создают систему лучше, чем Платон в «Государстве», Мор в «Утопии» и Кампанелла в «Городе Солнца» и т. д.; все эти прекрасные идеи окажутся ограниченными и полными недостатков, как только их захотят применить на практике. Человеческие страсти, порождающие друг друга с поразительным разнообразием, сразу бы разрушили надежды, возлагаемые на эти прекрасные системы. Я предполагаю, что среди возможных сущностей, которые Бог знал до того, как он дал повеление о сотворении, следует поместить после-довательную длительность, которая не имеет ни начала, ни конца, но части которой так же отличны друг от друга, как части возможной протяжённости, которую Бог тоже знал до этих повелений как беско-нечные в трех измерениях. Он оставил в состоянии возможных вещей часть этой бесконечной длительности и дал повеление о существова-нии другой ее части. В этой идеальной длительности он избрал какой ему было угодно момент в качестве первого момента существования и с ним связал акт, посредством которого распорядился создать мир. Вот почему вечность этого акта еще не доказывает вечности мира. Вот почему неделимость реальной длительности Бога еще не доказывает, что мир не имеет начала. В этой идеальной или возможной длительно- сти мы имеем истинную меру времени. Иные тщетно ищут эту меру в движениях небес. Иные утверждают еще нечто более неправдоподобное, а именно: время — нечто присущее разуму, способ постижения вещей и без движения или без мысли человека не было бы времени. Это грубая бессмыслица: когда погибнут все сотворённые умы, когда все тела перестанут двигаться, в мире будет тем не менее последовательное время, незыблемое и упорядоченное, время, которое будет соответствовать моментам возможной длительности, известной Богу, с которой он сообразуется, сохраняя дольше или меньше, столько-то или столько-то лет каждую вещь. Протяжённость, пребывающая в покое, нуждается в том, чтобы в каждый момент ее длительности ее создавали не в меньшей мере, чем протяжённость, которая движется. Сохранение сотворённых вещей есть всегда сохранение непрерывное, находятся ли эти творения в движении или же пребывают в одном и том же положении.

Я утверждаю, что то, что присуще понедельнику и вторнику в смысле последовательности, присуще каждому отрезку времени, каков бы он ни был. Подобно тому как невозможно, чтобы понедельник и вторник существовали одновременно, не может быть никакого отрезка времени, каков бы он ни был, который мог бы сосуществовать с другим; каждый должен существовать отдельно, каждый должен начать существовать, когда предшествующий кончает свое существование. Из этого следует, что время не бесконечно делимо и что длительность вешей во времени состоит из моментов в собственном смысле слова, из которых каждый прост и неделим, строго отличен от прошлого и будущего и содержит лишь настоящее. Те, кто отрицает этот вывод, должны быть предоставлены собственной глупости или недобросовестности или непреодолимой силе предубеждения. Если же вы признаете, что настоящее время неделимо, то будете вынуждены согласиться с аргументом «Летящая стрела» Зенона Элейского. Вы не сможете найти момента, в который стрела покидает свое место, ибо если вы таковой найдёте, то стрела одновременно.будет и не будет находиться в этом месте.

Необходимо помнить о трех основных свойствах движения: 1) движущееся тело не может два раза подряд касаться одной и той же части пространства; 2) оно никогда не может касаться одновременно двух частей пространства; 3) оно никогда не может попасть в третью часть раньше, чем во вторую, в четвертую раньше, чем в третью, и т. д.

Пусть нам говорят, что Бог всё может, но если даже самые набожные богословы решаются утверждать, что Бог не может сделать так, чтобы в прямой линии длиной в двенадцать дюймов первый дюйм непосредственно соприкасался с третьим, то я имею право сказать, что он не может заставить соприкасаться непосредственно две части протяжённости, когда их разделяет бесконечное число других частей.

.¦ Я иногда показываю, что в самых сокровенных вопросах Евангелия разум даёт осечку, и в таких случаях следует вполне удовлетворяться верой.

Тот, кто признаёт исходное положение, должен признать вытекающие из него следствия. : , ,

/С Следствия никогда ни из чего не вытекают. Они могут только втекать. То, что «Сократ смертен», — вовсе не структурный элемент утверждения, что «Все люди смертны». Ведь взгляды людей имеют по отношению к ним (людям) лишь послесмертную силу. Для живущих — они только повод для споров и несогласий. Поэтому еще живой Сократ вправе опровергнуть любой тезис относительно себя, а уже не живой — хоть ничего и не оспаривает, но и не может... ни под что подпасть.

Признание принципов — расхожее предписание в философии. За эту опору держатся все мыслители и мудрецы. Однако полемика их всех между собой и по поводу одного и того же должна была бы давно привести их к пониманию, что корень всех философских несогласий заключается именно в преклонении перед обязательностью согласия с первыми строками чьих бы то ни было исповеданий, т. е. принципами.

Всякая мысль — безумна. И это не парадокс, не игра в чудачество или в эпатаж. Это факт. Обрывок газеты — не газета; оторванная от медузы слизь — не медуза; солнечный зайчик — не солнце. Увы, любая мысль есть всегда как бы обрывок, ибо «целым» будет голова, которая имеет систему взглядов, где — как какая-то ее часть — и присутствует наша отдельная мысль. Знакомясь с взятым от кого-то вырывком (идеей, цитатой, тезисом), мы должны вливать в него всю совокупность всех наших знаний, представлений, обнаружений, по-ниманий, чтобы, условно говоря, как бы бросить рыбу опять в воду, ибо на песке, вытащенная на берег, она не рыба (если, конечно, всё же считать ее сущностью возможность плавания), хотя другого (не «вытаскивательного», безызвлекательного!) способа показать ее нам и нам посмотреть иа нее (посмотреть руками!) не было и не будет. Вот почему мысль без ума, в отрыве от ума — безумна.

Но разве не таковы все мысли без исключения?! Разве, вчитываясь в чьи-то теоретические краеположения («принципы», по Бейлю), мы можем одновременно, так сказать, кооптировать и того человека, чьим достижением и умением эти «положения» являются? Нет. А если «нет», то и «вытекать» в таком случае «следствие» будет не из «принципов»- мыслей, а из нашего понимания их. Что, понятно, не одно и то же. Далеко не одно и то же!

Оттого-то философы и не понимают друг друга, ибо, читая сотоварища по занятию, они вычитывают из него лишь и только, сплошь и всегда — любой и каждый исключительно себя, еще раз себя, никого, кроме себя! э /

Случай не может произвести такую совокупность вещей, как наш мир, в котором существует столько вещей, так долго устойчиво сохраняющих свою правильность, и столько одушевленных механизмов, в тысячу раз более искусно построенных, чем те, какие создаёт человеческое мастерство, — всё это необходимо требует существования разумного руководства...

Чтобы правильно рассуждать о том, как был создан мир, нужно рассматривать Бога как творца материи и как первое и единственное начало

V С Философская пластичность Бейля не может не восхищать. Он просто виртуоз. Его подстройка под лейтмотив чужой мысли всегда очень органична, уверенно цепка, необыкновенно грациозна. Если об осо-бенно вкусных вешах говорят, что они ну прямо «тают во рту», то здесь тот же случай, только уже относительно продуктов ума и их усвоения сознанием. Бейль — подлинный чемпион мира по философии. Ему не надо входить в мудрость: он из нее никогда не выходил. Э

/¦¦ О движении

а С точки зрения Зенона Элейского, если бы движение существовало, то движущееся тело должно было бы переходить из одного места в другое, ибо всякое движение заключает в себе два конца, terminum a quo, terminum ad quern — место, из которого исходят, и место, куда приходят. Эти же два конечных пункта разделимы пространствами, содержащими бесконечное множество частей, так как материя бесконечно делима. Поэтому представляется невозможным, чтобы движущееся тело могло перейти из одного конечного пункта в другой. Промежуток со-стоит из бесконечного числа частей, которые-надо пройти одну за другой так, чтобы никогда не касаться передней, в то время как прикасаешься к той, которая находится позади. Таким образом, чтобы пройти один фут материи, я хочу сказать, чтобы пройти от начала первого дюйма до конца двенадцатого, необходимо бесконечное время, ибо пространства, которые должны быть последовательно пройдены между этими двумя конечными пунктами, бесконечны по своему числу; следовательно, очевидно, что их можно пройти лишь за бесконечное число моментов времени, если только мы не будем готовы признать, что движущееся тело находится одновременно в нескольких местах, что неверно и невозможно. Ответ Аристотеля жалок: он говорит, что фут материи бесконечен лишь потенциально и поэтому может быть пройден в конечный промежуток времени... Аристотель утверждает две вещи: 1) что каждая часть времени делима до бесконечности, а это было нами самым очевидным образом опровергнуто выше; 2) что континуум бесконечен лишь потенциально. Это означает, что бесконечность одного фута материи заключается в том, что он может быть без конца делим на более мелкие части, но не в том, что он действительно делится на эти части. Пользоваться этим учением — значит издеваться над людьми; ибо если материя делима до бесконечности, то она действительно заключает бесконечное число частей, т. е. это не потенциальная бесконечность, а бесконечность, существующая реально и актуально. Непрерывность частей не противоречит их действительному различию, следовательно, их актуальная бесконечность не зависит от деления: она одинаково присуща непрерывному количеству и количеству, которое называется дискретным. Но, даже допуская существование потенциальной бесконечности, которая может быть превращена в актуальную действительным делением, мы не уменьшили бы силы возражения, ибо движение есть явление, обладающее тем же свойством, что и деление. Оно касается одной части пространства, не касаясь другой, и касается последовательно их всех; не есть ли это их действительное различие? Не есть ли это то, что сделал бы геометр на столе, проводя линии, указывающие каждые полдюйма? Он не ломает стола на куски величиной в полдюйма, но, несмотря на это, делает метки, указывающие на действительное разделение частей. Я не думаю, что-бы Аристотель мог отрицать, что, проводя бесконечное число линий на дюйме материи, мы вводим разделение, которое превращает в актуальную бесконечность то, что было, по его мнению, лишь потенциальной бесконечностью. То, что мы делаем для глаз, проводя эти ли- нии на дюйме материи, движение, безусловно, делает для рассудка. Мы можем себе представить, что движущееся тело, последовательно касаясь частей пространства, отмечает их и определяет как бы с мелом в руках. Но более того, когда можно утверждать, что деление бесконечного закончено, не имеем ли мы актуальной бесконечности? Разве не говорят Аристотель и его ученики, что час содержит бесконечное число частей? Следовательно, когда час прошел, следует сказать, что бесконечное число частей актуально существовали одни вслед за другими. Разве это потенциальная, а не актуальная бесконечность? Итак, скажем, что различение Аристотеля недействительно и что возражение Зенона сохраняет всю свою силу. Час, год, столетие — это конечное время, фут материи есть бесконечное пространство, следователь- . но, нет движущегося тела, которое могло бы пройти один фут от начала до конца.

а Мне думается, что мы вполне можем говорить о невозможности существования протяжения, т. е. утверждать, что оно существует только в уме. К примеру, сторонники «геометрической позиции» настаивают, что материя составлена из математических точек. Мои контрдоводы такие. Во-первых, тогда пришлось бы признать, что стороны квадрата равны диагонали и среди концентрических кругов даже самый маленький равен любому большому. Доказательство: возьмем квадрат (рис. 1)

85186

Рис. 1

и через все точки противоположных сторон проведем параллельные линии, пересекающие диагональ. Естественно, что количество точек на «диагонали» и на «стороне» совпадет. Из чего следует, что равното- чечные линии равны по длине. То же и в кругах (рис. 2): здесь все радиусы, которые можно провести к окружности большого круга, пересекают окружность самого малого круга. Разве не ясно, что позиция, считающая, будто протяжённость дис-кретна, т. е. составлена из точек, не более убедительна, чем ничем не подтверждаемое убеждение, что существует бесконечно делимая протяжённость. Ибо если части некоторой протяжённости не находятся в большем числе в диагонали, нежели в сторонах, или в окружности малого концентрического круга, нежели в окружности большого, то ясно, что стороны квадрата равны диагонали и меньший концентрический круг равен большему. Между тем все поперечные прямые линии, которые можно провести от одной стороны квадрата к другой, или (во втором случае) радиусы большого круга равны между собой, значит, их необходимо рассматривать как равно делящиеся части, я хочу сказать, как части известной величины и одного наименования. Несомненно, что две протяжённости, в которых части равноделящиеся и одного наименования, как, например, дюйм, фут, шаг, находятся в равных количествах, не превосходят одна другую; следовательно, не-сомненно, что если диагональ нельзя пересечь ббльшим числом ли-ний, чем стороны, то стороны квадрата равны по величине диагонали. То же относится и к двум концентрическим кругам. Во-вторых, я утверждаю: так как вполне правильно, что если бы круги существовали и от окружности к центру можно было провести столько линий, сколько частей на окружности, то из этого вытекает, что существование круга невозможно. Я уверен, что не встречу возражений, если скажу, что существование вещи невозможно, если это существование зависит от условий, удовлетворение которых невозможно. Круглая протяжённость не может существовать, не имея центра, в котором сходится столько прямых линий, сколько есть частей на окружности. Несомненно, что существование такого центра невозможно, следовательно, надо признать, что существование такой круглой протяжённости немыслимо. Я докажу с очевидностью невозможность существования такого центра. Представим себе круглую протяжённость, имеющую четыре фута в окружности; она будет содержать сорок восемь дюймов, из которых каждый содержит двенадцать линий, следовательно, она содержит 576 линий; это есть число прямых линий, могущих быть проведенными от этой окружности к центру. Начертим круг очень близко от центра. Он может быть столь малым, что будет содержать всего пятьдесят линий, следовательно, 576 прямых линий, проведенных от окружности этой круглой протя-

жённости, не смогут быть доведены до центра. И однако, если бы эта круглая протяжённость существовала, то было бы необходимо, чтобы 576 линий достигали центра. Что же остаётся, как не утверждать, что такая протяжённость не может существовать и что все свойства кру-гов, квадратов и пр. основаны на линиях, не имеющих ширины, кото-рые могут существовать лишь идеально? Заметьте, что в этом вопросе одинаково обманутыми оказываются и наш разум, и наше зрение. Наш разум ясно представляет себе: 1) что концентрический круг, расположенный ближе к центру, меньше круга, окружающего его; 2) что диагональ квадрата больше его стороны. Наши глаза видят это без помощи циркуля и еще яснее с циркулем. Несмотря на это, математики учат, что от окружности к центру может быть проведено столько прямых линий, сколько есть точек на этой окружности, и от одной стороны к другой — столько прямых линий, сколько есть точек в этой стороне. Кроме того, наши глаза показывают нам, что на окружности малого концентрического круга нет точки, которая не являлась бы частью прямой линии, проведенной от окружности большого круга, и что диагональ квадрата не имеет ни одной точки, которая не была бы частью прямой линии, проведенной от одной стороны квадрата к другой. Каким же образом эта диагональ больше стороны? 0 Если протяжённость бесконечно делима, как это несомненно должно было бы быть в том случае, если бы она существовала, то движение никогда не может начаться. Если движение никогда не может начаться, то оно не существует, а оно никогда не может начаться, следовательно... Я доказываю малую посылку следующим образом. Тело никогда не может быть одновременно в двух местах; однако оно никогда не смогло бы двигаться, не находясь одновременно в бесконечном количестве мест, ибо, сколь мало оно ни подвинулось бы, оно войдет в соприкосновение с делимой до бесконечности частью, которая, следовательно, соответствует бесконечным частям пространства, следовательно... Кроме того, несомненно, что бесконечное число частей не заключает ни одной, которую можно было бы назвать первой, и тем не менее движущееся тело никогда не сможет коснуться второй раньше, чем первой, ибо движение это по существу нечто последовательное во времени, две части которого не могут существовать одновременно. Поэтому если протяжённость бес-конечно делима, как это, несомненно, должно было бы быть в том случае, если бы она существовала, то движение никогда не может начаться. При помощи того же довода можно доказать, что движущееся тело, катящееся по столу, никогда не может упасть со стола, ибо, перед тем как упасть, оно необходимо должно будет коснуться последней части этого стола. А как это возможно, если всякая часть, которую вы захотите считать последней, содержит бесконечное число частей и бесконечное число не содержит последней части? ¦/ ¦ Я согласен с тем, что протяжённость существует независимо от нашего ума. Примите это за постулат. Но я всё же продолжаю утверждать, что она неподвижна. Движение ей не присуще, оно не заключено в ее идее, ибо множество тел иногда находится в покое. Следовательно, движение —

это акциденция. Но отлично ли оно от материи? Если оно от нее отлично, то откуда оно появилось? Наверное, из ничего, и когда оно перестанет существовать, то превратится в ничто. Но разве вы не знаете, что ничто не происходит из ничего и ничто в ничто не превращается.

Кроме того, должно ли движение быть разлито по поверхности и внутри движущегося тела? Следовательно, оно будет так же протяжённо и будет иметь ту же форму. Следовательно, в одном пространстве будут находиться две одинаковые протяжённости и будет иметь место взаимное проникновение объемов. Но в том случае, когда тело движимо тремя или четырьмя причинами, не должна ли каждая из них порождать свое движение? И не должны ли эти три или четыре движения проникать и в тело, и друг в друга? Каким же образом каждая из них произведёт своё действие? Корабль, движимый ветром, течением и гребцами, описывает линию, в большей или меньшей степени определяемую этими тремя причинами, в зависимости от того, какая из них оказывается сильнее. Осме-ливаетесь ли вы утверждать, что сущности, бесчувственные и взаимопроникающие, перекрещивающиеся между собой, а также с кораблем, до такой степени не будут мешать друг другу, что не столкнутся? Если вы скажете, что движение есть модус, неотличимый от материи, вы должны будете сказать, что тот, кто вызывает движение, создаёт материю, ибо, не создавая материю, невозможно создать сущность, которая есть то же самое, что материя. И не будет ли абсурдом утверждать, что ветер, двигающий корабль, производит корабль? Невозможно ответить на эти возражения, не предполагая вместе с картезианцами, что Бог является единственной и непосредственной причиной движения.

Достоверно то, что до сих пор определение движения не было найдено.

4. МЫСЛИр!

и Человек — существо разумное, не спорю, но не менее верно, что он почти никогда не поступает сообразно своим

принципам.

и Если всё взвесить, то окажется, что утверждать, будто не существует истины, то же самое, что утверждать, будто она существует, но мы вовсе не обладаем средством отличить ее от заблуждения, и Я знаю, и атомисты не отрицают этого, что два атома отделимы друг от друга, так' как представляют собой две разные сущности. Отсюда я заключаю с полной определённостью, что, поскольку правая сторона атома не является той же сущностью, что и левая, она может быть отделена от левой. Следовательно, неделимость атома есть химера, и Существование протяжённой субстанции необходимо требует допущения непосредственного контакта между ее частями. Гипотеза пустоты допускает как тела, отделенные друг от друга, так и тела, непосредственно соприкасающиеся. Аристотель, отвергавший подобного рода гипотезу, вынужден был признать, что не существует такой части про-

И вообще, что касается движения, то задача заключается в объяснении самой природы находящихся вне нас вешей, и поскольку с этой точки зрения движение необъяснимо, то можно сказать, что оно не существует вне нашего ума.

тяжённости, которая не соприкасалась бы всей своей внешней поверхностью с какими-нибудь другими частями. Это несовместимо с бесконечной делимостью, ибо если нет тел, не содержащих бесконечного числа частей, то очевидно, что каждая отдельная часть протяжённости отделена от всякой другой бесконечным числом частей и что непо-средственный контакт двух частей невозможен. Если какая-нибудь вещь не может получить всего необходимого для ее существования, то можно сказать с уверенностью, что ее существование невозможно. Следовательно, поскольку для существования протяжённости необходим непосредственный контакт ее частей, а такой контакт невозможен при бесконечно делимой протяжённости, то очевидно, что существование такой протяжённости невозможно и, таким образом, эта протяжённость существует лишь в нашем уме. и Проникновение объемов есть вещь невозможная, и, однако, она была бы неизбежна в случае существования протяжённости; следовательно, неверно, что протяжённость может существовать. Положите пушечное ядро на стол, ядро покрасьте какой-нибудь жидкой краской; пусть оно катится по столу, вы увидите, что в своем движении оно начертит линию; следовательно, вы будете иметь два трудно опровержимых доказательства непосредственного контакта между этим ядром и этим столом. Тяжесть ядра покажет вам, что оно непосредственно касается стола, ибо если бы этого не было, то ядро повисло бы в воздухе, а значит, оставляемый им след является наглядным доказательством противоположного. Так вот, я утверждаю, что этот контакт представляет собой проникновение объемов в собственном смысле этого слова. Часть ядра, касающаяся стола, является определенным телом, реально отличным от остальных частей ядра, не касающихся стола. Это же относится и к части стола, соприкасающейся с ядром. Обе эти соприкасающиеся части бесконечно делимы в длину, ширину и глубину; следовательно, они касаются взаимно по их глубине и, значит, взаимно проникают друг в друга... Таким образом, мы имеем весьма удивительный факт: если бы протяжённость существовала, то соприкосновение ее частей было бы невозможно, а также было бы невозможно, чтобы они не проникали друг в друга. Не показывает ли это, что существование протяжённости заключает в себе два весьма очевидных противоречия? Присовокупим к этому, что все доказательства, выдвинутые в наше время против реальности телесных свойств, опровергают реальность протяжённости. Из того факта, что одни и те же тела сладки с точки зрения одних людей и горьки с точки зрения других, правильно заключают, что по своей природе, абсолютно, они не сладки и не горьки. Новые философы, хотя они и не являются скептиками, настолько хорошо поняли современные представления о природе звуков, запахов, холода и тепла, твердости и мягкости, тяжести и легкости, вкуса и цвета и т. д., что учат, что все эти свойства суть лишь восприятия нашей души и не существуют как объекты наших чувств. Почему же не сказать того же относительно протяжённости? Если сущность, не имеющая никакого цвета, кажется нам, однако, обладающей цветом, определенным по виду, форме и положению, то почему же сущность, не имеющая никакого протяжения, не может представиться нам под видом определенной про-тяжённости, обладающей известной формой и занимающей известное положение? И заметьте, что одно и то же тело кажется нам маленьким или большим, круглым или квадратным в зависимости от того, откуда мы на него смотрим, и будьте уверены, что тело, кажущееся нам очень малым, кажется мухе очень большим. Следовательно, наш разум вос-принимает не реальную или абсолютную протяжённость предметов; но из этого можно заключить, что сами по себе они не протяжённы, и Если мне снится, что я не должен верить снам, то я попадаю в ловушку. Ведь если после этого я не буду верить снам, то окажется, что я поверю сну. А если я буду верить снам, то окажется, что я не верю сну. Кому же не ясно, что в этом случае нужно исключить из числа всех снов тот, который меня предостерегает, чтобы я в сны не верил? а Ведь верно, что те, кто пренебрежительнейшим образом критикует мысли

ближнего, весьма снисходительно относятся к собственным мыслям, в Человеческая жизнь не что иное, как бесконечная борьба страстей с совестью, борьба, в которой последняя всегда оказывается побеждённой.

в Такова болезнь великих умов: они неохотно признают, что обязаны своими знаниями ближним; они хотят, чтобы думали, что они всё почерпнули в глубинах своего духа и что у них не было другого учителя, кроме собственного гения, в Философы не лучше могут судить о механизме мира, чем крестьянин о башенных часах. Они знают лишь маленькую часть этого мира, но они не знают замысла его создателя, его намерения, его цели, они не знают, в чем состоят взаимные отношения между частями мира. Скажите кому-нибудь, что Земля должна быть круглой для того, чтобы легче обращаться вокруг своей оси. Он вам ответит, что было бы лучше, если бы она была квадратной и вращалась медленнее. Это дало бы нам более продолжительные дни. в Лучший путь, по которому можно идти в философских спорах, это путь логики.

V € Если дорога ведет к цели, то нет сомнений в значимости дороги. Если же цель оправдывает дорогу, тогда дорога — часть цели. Но может ли часть ожидания быть до ожидания? И если возражение этому справедливо, то упование на логику или несерьезно, или вообще тщетно. Э в Зло и величайшая из неурядиц жизни заключаются в том, что в любом веке, какой бы мы ни избрали, среди ста тысяч читателей найдется едва ли трое, способных к здравому суждению, какое необходимо иметь, когда речь идет о книге, где точное и метафизическое рассуждение противопоставляется общепринятым мнениям, в Существуют благородные дела, совершать которые прекрасно и похвально не по причине пользы, каковая от этих дел последует, а потому, что Дела эти согласны с разумом, в Те, кто знает, что такое философия, будут вечно изумляться, видя, как

в течение веков авторитет Аристотеля до того почитался, что если один из участников диспута цитировал отрывок из этого философа, то человек, отстаивавший противоположный тезис, не осмеливался сказать transeat (опровергаю)! Необходимо было, чтобы он либо отрицал подлинность цитаты, либо по-своему ее истолковывал, и Мне представляется вполне возможным, чтобы, оказавшись в большой опасности, обращались к Богу с обещаниями и просьбами даже люди, ничего положительного не решившие ни относительно существования Бога, ни относительно его несуществования. Однако это состояние почти всех неверующих. Они сомневаются, существует ли Бог; они не знают ясно, существует ли он на самом деле; но они не знают ясно и того, что он не существует, и Большинство метафор надлежит применять лишь до известного предела, а Хотелось бы поразмышлять об одном из самых странных предубеждений. Основатели языческой религии пичкали умы людей бесконечным количеством историй в течение многих веков и не терпели, когда кто-либо стремился проверить эти истории. Но когда им предложили христианские чудеса, они стали философами, они стали утверждать, что эти чудеса невозможны, стали прикрываться всякими рассужде-ниями, рассчитанными на глупое легковерие, и смеяться над теми, кто верил в эти чудеса. Какое несоответствие! Какая непоследовательность! Сколь неодинаковое отношение и какое странное поведение! Все знают, с какой легкостью римские католики позволили убедить себя в подлинности бесконечного числа чудес. Они свято верят в тысячи и тысячи сказок, которые ежедневно им рассказываются, и рассматривают как кляузы упрямых еретиков наиболее обоснованные доводы тех, кто заявляет о подлоге. Но если они узнают, что протестантская партия распространяет новое чудо, они действуют в совсем ином духе. Они прибегают ко всем средствам, которыми пользуются неверующие. Они отрицают факты, они бранят свидетелей, они обвиняют их или во лжи, или в безумии. Если они не в силах отрицать факт, они объясняют его природными причинами и приводят тысячи сходных примеров, заимствуя их из высказываний натуралистов и путешественников. Такова человеческая жизнь, в ней почти неизбежно сказываются результаты предубеждения, когда к одному и тому же факту подходят с различной мерой. Если нет возможности избежать этого зла, избавившись от предрассудков, то лекарство от него будет, возможно, хуже, чем оно само, а Невежественные люди считают самым правдоподобным предположение, согласно которому те, кто желал господствовать, изобрели религию, чтобы легче было держать народы в порабощении. Но как неразумно так думать! Ибо нельзя ведь предвидеть все те неудобства, какие в будущем может породить хоть какое изобретение! Ну так как же быть? И разве не сами тираны насмехаются над религией и не они ли не оказывают ей никакого почтения? в Я не знаю, можно ли утверждать, что вовсе не существует дерзости, как бы бессмысленна она ни была, которая не учила бы нас истине.

и Наиболее очевидна в человеческой истории смена подъёмов и падений. Даже средней продолжительности жизни достаточно, чтобы мы могли видеть людей, поднявшихся до высокого положения в результате стремительно следующих одна за другой больших удач и падающих в безвестность вследствие такого же ряда неудач, и Человеку свойственно слишком мало учитывать одни обстоятельства и чрезмерно учитывать другие. Если рано умирает дурной человек, плохой муж, на это вначале обращают внимание, но затем забывают. Если смерть скашивает, как траву, очень порядочного человека, доброго мужа, к этому относятся с большим вниманием, этого не забывают, память в этом случае является хорошим реестром. Быть может, умирает столько же детей в соответствии с желаниями их отцов и матерей, сколько единственных, обожаемых сыновей. Смерть первых не вызывает никакого шума, об этом думают мало, а смерть вторых вызывает тысячи воплей, тысячи размышлений. Кроме того, надо знать, что люди более склонны жаловаться на свою судьбу, чем восхвалять ее, и что они ошибочно воображают в тысяче случаев, что ближние более благоденствуют, чем они... и Бесчувствие мертвых скорее выигрыш, чем потеря, ибо таким образом достигается освобождение от несчастий этой жизни. Независимо от того, превосходят ли несчастья этой жизни ее блага, как думали многие, или они только равны друг другу, быть бесчувственным — пре- _ имущество, так как нет ни одного человека, достаточно понимающего свои интересы, который не предпочел бы четыре часа хорошего сна двум часам, заполненным удовольствиями, и двум часам, заполненным неприятностями, и Чем в меньшей степени вечное блаженство будет являться вознаграждением, тем более будет оно отмечено печатью бесконечной доброты, и Если предположить, что перводвигатель отсутствует, то создание Вселенной невозможно, и Мне кажется, не ошибаются те, кто считает, что Спиноза запутался в бездне противоречий, так как он не смог понять ни того, что материя вечна и отлична от Бога, ни того, что она создана из ничего, ни того, что бесконечный и совершенно свободный дух, создатель всех вещей, смог создать такое произведение, как мир.

Мало тех, кто изучил бы учение Спинозы, а среди изучивших мало тех, кто понял бы его и не отверг. Спиноза всё время противоречит самому себе, плохо доказывает то, что он должен доказать, не даёт доказательств там, где они требуются. Он непоследователен в своих заключениях, он, может быть, единственный, кто свел божество к убожеству. V € Отношение Бейля к философии Спинозы поистине наиболее интересно в его воззрениях: Бейль откровенно считает всю теорию этого философа абсурдной, причем от начала и до конца.

Спрашивается, что же здесь «интересного», если хулителей Спинозы хватало и до Бейля? А всё дело в том, что в этой критике философ Бейль совсем не философичен! Бейль не ведал, что с философской точки зрения правота взглядов другого мыслителя заключается не в его соответствии моим или современным представлениям, а в том, сколько новых постановок вопросов и как длительно он (т. е. тот другой философ) своими построениями импульсирует в тех, кто с ними знакомится. Живое всегда право, даже если его не приемлет сам Пьер Бейль! Э

а Нечто истинно лишь Постольку, поскольку оно согласно с первоначальным и всеобщим светом, которым Бог наделил души всех людей, светом, который безошибочно и непреодолимо вызывает в людях убеждённость в тот же момент, как они внимательно прислушаются к его голосу. Именно посредством этого первоначального и метафизического света проникают в истинный смысл бесчисленного множества цитат из Писания, которые, будучи поняты в буквальном и обычном смысле слова, привели бы нас к самым низменным идеям о божестве, какие только можно вообразить, в Существуют правила рассуждения, не зависящие от воли человека. Правила силлогизма справедливы и истинны не по той причине, что людям понравилось установить их. Правила силлогизма справедливы и истинны сами по себе, и всякая попытка ума человеческого выступить против сущности этих правил и их атрибутов была бы тщетной и смешной. Софист может сколько угодно путать эти правила и нарушать их, его всё равно принудят подчиниться законам рассуждения, он не сумеет отклонить решение их суда. И если его доказательства не согла-суются с правилами силлогизма, он будет без всякого снисхождения осуждён и покрыт позором, в Каждый располагает словарем по своей прихоти, начиная с того, что

выдвигает положение: я прав, а вы заблуждаетесь. в Даже для величайших философов вопрос о природе Бога был тёмным, в Пункт, в котором совпадают мнения всех людей, можно найти без труда при условии, что мы удовлетворимся общим утверждением: Бог существует, Бог создал мир, Бог управляет миром и определяет исход событий... Но начните расширять перечень утверждений о Боге и вы увидите, как начнет разрастаться несогласие, в Истинное средство победить разум есть познание того, что если он способен изобрести возражения, то он не способен найти их разрешение, и, коротко говоря, не разумом утвердилось Евангелие... в В мире больше зла, чем добра.

в Лучшие доказательства, приводимые в пользу свободы, — это те, которые утверждают, что без нее человек не мог бы грешить, в Мораль даёт общие принципы поведения, оставляя без внимания конкретные обстоятельства, в Во многих случаях человек выглядит еретиком лишь из-за его манеры выражаться. Уберите некоторые слова, выглядящие чересчур одиозно, употребите вместо них другие слова, имеющие то же самое значение, но не такие резкие, и ваша репутация еретика превратится в репутацию истинно верующего. Печатание вашего труда больше не будет

запрещаться, будет разрешено его распространять.

. .< И A. q. .» І a " t! . • •«. •