Отто Нейрат (Гаага) РАДИКАЛЬНЫЙ ФИЗИКАЛИЗМ И «РЕАЛЬНЫЙ МИР»[135]

Введение: Возражения Шлика

Логический анализ научного языка помогает нам пре­одолевать трудности; прежде всего, он вскрывает многие проблемы философии как метафизические псевдопробле­мы.

Мориц Шлик в своей статье «O фундаменте познания» резко атаковал основополагающие формулировки ради- кального физикализма. Обычно он довольно охотно под­черкивает, в духе известных основных идей Венского кружка, что существует лишь два класса философских про­блем: на вопросы первого класса принципиально дает ответ наука, вопросы второго класса представляют собой чистые псевдовопросы - бессмысленные словосочетания - и таким образом, не существует никаких особых философских вопро­сов, и, прежде всего, таких, в которых в качестве проблемы рассматривалось бы само научное познание. Ho в своей по­следней работе он обратился как раз к этой проблеме.

Систематическая критика выступления Шлика должна бы, собственно говоря, прежде всего, попытаться опреде­лить используемый им научный язык. Мы, однако, ограни­чимся здесь лишь тем, что покажем ориентировочно, какие тезисы Шлика мы поневоле должны отклонить и по каким причинам; с тем, чтобы в дальнейшем продвинуться вперед путем положительных исследований на общей почве.

Шлик, в частности, проиллюстрировал свои возражения против радикального физикализма на примере моих выска­зываний о протокольных предложениях и том месте, кото­рые они занимают в науке, и моего непризнания противо­поставления «познания» и «реального мира». Он, однако, не предоставляет читателю отчетливой картины моих фор­мулировок, поскольку он подчеркивает не их физикалист­ский и эмпиристский характер, но характеризует их как «хорошо известное» учение о «когерентности» (см.

Много лет тому назад (Das Wesen der Wahrheit nach der modernen Logik // Vierteljahrsschrift fiir Wiss. Phil, und So- ziol., 1910) Шлик сам показал, каким образом воззрение, что истина якобы состоит в «согласии мышления с самим собой», принадлежит идеалистической метафизике. Вы­двигается ли это мнение некоторыми кантианцами, или английскими представителями идеалистической метафизи­ки, оно всегда соединяется с размышлениями о душе, об абсолюте или о других подобного рода «метафизических предметах»; в лучшем случае метафизика будет излагать нечто в этом роде отдельно.

Именно для того, чтобы избежать этой идеалистической метафизики, физикализм старается заменить псевдопред­ложения о реальности («содержательный способ выраже­ния» по Карнапу) языковыми определениями [Festsetzun- gen] («формальный способ выражения» по Карнапу), во всех остальных случаях, однако, преумножая научные предложения о реальности. Он старается формулировать в физикалистском едином языке как геологию, так и со­циологию, как механику, так и биологию, и точно также «предложения о предложениях».

Последовательный эмпиризм постоянно пытается све­сти все к «опыту», что, впрочем, легко ведет к учению 0 «переживаниях», которое затем скатывается к идеалисти­ческой метафизике. Чтобы этого избежать, я предложил отказаться от термина «переживание» и вместо него ис­пользовать термин «высказывание о переживании». Я по­казал, что высказывания о переживаниях («предложения наблюдения», если сформулировать тщательно: так назы­ваемые «протокольные предложения»), если отказаться от особого «феноменального языка», примерно так можно сформулировать в физикалистском языке: «Протокол Кар­ла в период времени 9 часов 14 минут в определенном мес­те: Формулировка Карла («мысль», «мысль, выраженная в предложении» [Satzdenken] - лучше чем: «мысль, выра­женная в речи» [Sprechdenken], ибо этот термин слишком уж напоминает о специфических учениях американских бихевиористов) в период времени 9 часов 13 минут была: в комнате, в 9 часов 12 минут 59 секунд находился воспри­нимаемый Карлом стол».

1. Bce научные предложения о реальности, также и те протокольные предложения, которые мы используем для контроля, отбираются осознанно [auf Grund von Entschlus- sen] и могут, в принципе, быть изменены.

2. Мы называем «ложным» предложение о реальности, которое мы не можем согласовать со всей системой науки; мы можем также отклонить и протокольное предложение, если мы не хотим изменять систему науки, чтобы таким образом превратить его в «истинное» предложение.

3. Контроль со стороны определенных предложений 0 реальности заключается в том, что мы устанавливаем, со­вместимы ли они с определенными протокольными пред­ложениями, поэтому мы отклоняем формулировку, что вы­сказывание якобы сравнивается с «реальностью», тем бо­лее, что у нас вместо «одной-единственной» действитель­ности должны рассматриваться несколько несовместимых друг с другом совокупностей предложений, каждая из ко­торых сама по себе является непротиворечивой.

4. B рамках радикального физикализма предложения, в которых речь идет о «невыразимых», «не поддающихся описанию» вещах и процессах, оказываются типичными псевдопредложениями.

Примерно так выглядят 4 основных положения, кото­рым противопоставляются следующие тезисы Шлика:

1. У радикального физикализма отсутствует «твердая почваабсолютнойдостоверностт (см. наст, изд., с. 356,382).

2. У радикального физикализма отсутствует «однознач­ный критерий истины» (С. 367).

3. Радикальный физикализм не говорит о «соответст­вии познания действительности» (С.

4. Радикальный физикализм не признает того поло­жения, что «подлинная констатация не может быть за­писана» (С. 383).

Ниже мы по порядку рассмотрим эти четыре пункта.

I. «Абсолютная достоверность»

Шлик превозносит усилия всех тех, кто ищет «естест­венную опору, которая имелась бы до любого рода по­строения и сама не шаталась бы» (С. 356). Тем самым он, пожалуй, опирается на преодоленное в современной науке воззрение, в соответствии с которым, конструкция мира строится из горизонтальных слоев, которые оцениваются по-разному. «Вверху» должно находиться Небо, «внизу» - Земля, которую зачастую также что-то должно «поддержи­вать». Когда теологи приводили аргумент, согласно кото­рому мир должен иметь носителя, а именно, - Бога, то на это тут же находился контраргумент, а что же должно вы­ступать в качестве носителя Бога. Шлик9 очевидно, тоже со­гласится с тем, что все это является псевдоформулировками.

Современному физическому способу мышления, значе­ние которого для нашей общей точки зрения очень рано осознал именно Шлик9 не отвечает никакая метафора, ко­торая оперирует такими терминами как «вверху» или «вни­зу». Bce является взаимосвязанным, сравнительно простые взаимосвязи мы пытаемся заменить еще более простыми. И, тем не менее, Шлик ищет предложения, которые явля­ются «абсолютно надежными» (С. 361) и «не подвержен­ными никаким сомнениям» (С. 371), короче говоря, он ищет «абсолютно надежный фундамент познания» (С. 378). Шлик считает, что если «рассматривать протокольные предложения как эмпирические факты», то получится «своеобразный релятивизм» (С. 361), при этом, очевидно, будучи обозначена как «релятивистская», аргументация должна быть объявлена непригодной, аналогично тому, как, например, при обозначении «противоречивая».

Шлик видит в «констатациях», т.е. в «чистых предло­жениях наблюдения», «абсолютно устойчивые точки со­прикосновения познания и действительности» (С. 384). Ес­ли это должно быть предложением логики, то не следовало бы произносить его так, чтобы придавать ему видимость предложения о действительности.

Для объяснения этих терминов достоверности Шлик привлекает «аналитические предложения». Мы без каких- либо возражений признаем, что аналитические предложе­ния (ср. предложение, которое внес Карнап касательно оп­ределений терминов «аналитический», «противоречивый», «синтетический») трактуются по-другому, чем предложе­ния о реальности. A именно, в то время как мы, для того, чтобы вообще продвинуться вперед, должны выбирать ме­жду несколькими равновозможными группами предложе­ний о реальности и принимать осознанное решение, необ­ходимость такого выбора отпадает в случае любой логиче­ской констатации (например, что система предложений в рамках данного языка является непротиворечивой). Это различение является существенным.

Ho хотя этот выбор в области комбинаторики и отпада­ет, то поэтому констатация «эта система предложений яв­ляется непротиворечивой» не является при всех обстоя­тельствах «надежнее», чем, например, какая-либо конста­тация оптики, если под «надежностью» понимать большую или меньшую вероятность того, что мы будем переделы­вать данное предложение. B логике и математике мы каж­дый раз в принципе имеем дело с одной возможностью, в науках о реальности, в принципе, - с несколькими возмож­ностями, которые вступают в конкуренцию друг с другом.

Предложения логики и математики также не являются «надежными», и если Шлик считает, что я лишь тогда по­нимаю предложение, когда я знаю, является ли оно анали­тическим или синтетическим (С.

Карл Менгер, в духе представленной здесь точки зрения, выступил против Пуанкаре, который объявил определенные логико-математические процедуры [MaBnalimen] неудовле­творительными, поскольку они походили на поведение пас­туха, который намеревался защитить свое стадо от волков тем, что он окружил его оградой, не будучи при этом вполне уверенным, не запер ли он вместе со стадом внугри ограды и волка. Менгер правомерно подчеркивает (Die neue Logik // Krise und Neuaufbau in den exakten Wissenschaften, Leipzig und Wien: Franz Deutike, l933, С. 107, 119): «Математик, в об­щем, не застрахован от появления противоречий. Запер он или нет внутри ограды вместе со стадом и волка из сравнения Пуанкаре, он не знает. Однако то, что Пуанкаре на основании своего сравнения бросает математике упрек, основывается лишь на том, что он требует от математики не только относи­тельно, но и существенно большей надежности, по сравне­нию с другими видами деятельности человека». Сходные взгляды отстаивает, например, Брауэр (Mathematik, Wissen- schaft und Sprache // Wiener Gastvortrage, 1928, С. 157), кото­рый в других вопросах далеко не всегда согласен с Менгером.

«Надежный» следует определить как термин в рамках учения о человеческом «поведении». Когда дискуссии по этой проблеме обостряются, следует, например, осторожно говорить: «Карл говорит следующее математическое пред­ложение: ...», Франц на это возражает: «Это предложение не очень надежно, ибо Карл вычислял несколько поверх­ностно». Тем самым математика ни в коем случае не «пси­хологизируется», но мы следим за тем, чтобы с внелогиче­скими терминами случайно не обращались как с логиче­скими.

Общим свойством логических предложений и предло­жений о реальности является то, что их можно непротиво­речивым образом включить в ту или иную совокупность предложений, или же они могут противоречить таким со­вокупностям. Шлик сначала утверждает, что все аналити­ческие предложения со ipso выполняются также «несом­ненно» (С. 379), и что о предложениях наблюдения можно сказать то же самое: «оба вида предложений выполняются абсолютно» (С. 382). B результате, Шлик приходит к более строгой формулировке в совершенно невыносимой редак­ции: «Предложения наблюдения являются единственными синтетическими предложениями, для которых установле­ние смысла и установление истинности совпадают, точно также как и в случае аналитических суждений. Просто тав­тологическое предложение является бессодержательным, в то время как предложение наблюдения доставляет нам удовлетворение от подлинного познания действительно­сти» (С. 382. - Нейрат цитирует не буквально. - Прим. ред.). Здесь, очевидно, в рамках наук о реальности гово­рится о человеческом поведении («behavior») - о ситуаци­ях, сопряженных с ощущением удовольствия и неудоволь­ствия («удовлетворение»).

2. «Однозначный критерий истины»

Шлик усматривает основной недостаток нашей точки зрения в том, что мы, в принципе, признаем многознач­ность науки - а именно, на каждой стадии. Когда мы от­брасываем противоречивые совокупности предложений, у нас все еще остается несколько равноприменимых сово­купностей предложений с отличающимися протокольными предложениями, которые сами по себе непротиворечивы, но взаимоисключают друг друга. Пуанкаре, Дюгем и дру­гие достаточно хорошо показали, что, даже если мы при­дем к согласию относительно протокольных предложений, возможно существование неограниченного числа равно­применимых систем гипотез. Этот тезис о неопределенно­сти систем гипотез мы распространили на все без исклю­чения предложения, включая протокольные предложения, которые в принципе можно изменять. Здесь мы не можем бо­лее подробно объяснять, как затем наш выбор определяется «простотой» возможных взаимосвязей и другими факторами.

Среди конкурирующих между собой систем предложе­ний мы избираем одну. Это отобранная нами система предложений не является, однако, логически выделенной. Можно было бы теперь примиряюще предположить, что, по крайней мере, сами равноупотребимые совокупности предложений, из которых мы отбираем, остаются постоян­ными, и мы лишь меняем свой выбор. Одиако даже это не выполняется, изменению с нашей стороны подвергаются сами совокупности.

Практика жизни очень быстро сокращает все это мно­гообразие. Однозначность планов, которые предстоит пре­творить в жизнь, требует однозначности прогнозов. При этом мы стеснены воззрениями тех людей, которые нас ок­ружают. Кроме того, у отдельного человека едва ли хватит сил, чтобы как следует проработать одну систему, не гово­ря уже о нескольких системах, в которых, помимо прочего, встречается множество неточных терминов («баллунгов»[136]), терминов, которые я лучше всего обозначаю через способ их применения. B общем, применимость различных науч­ных систем гипотез можно проверить лишь в очень малой степени; аналогично тому, как едва ли можно проверить воздействие различных железнодорожных систем на всю нашу жизнь.

Если принять во внимание, что в протокольные пред­ложения входят имя наблюдателя и термины восприятия, которые являются более чем неточными, и что в дальней­шем содержание протокольных предложений зависит от того, как эти термины определяются в соответствующих науках, то многозначность с самого начала не будет нас удивлять. Ничто не является более ошибочным, чем наме­чаемое также и Шликом предположение, что протокольные предложения якобы могут быть истолкованы как «простое выражение фактов» (С. 357).

Против этого учения, согласно которому хотя логика и является однозначной, но наука о реальности является многозначной (ни то, ни другое не является «абсолютно надежным») выступает Шлик, а также сходным образом и Тило Фогель\ который в этом отношении примыкает к Цильзелю. To, что радикальный физикализм «приходит к сколь-угодно многим самим по себе непротиворечивым системам предложений, которые, однако, будут несовмес­тимыми между собой», а потому не знает «никакого одно­значного критерия истины», Шлик называет «логической невозможностью» (С. 367). Нечто является логически не­возможным, т.е., выражаясь осторожнее, определенное предложение является противоречивым. Почему следую­щее утверждение является противоречивым: мы можем сформулировать несколько самих по себе непротиворечи­вых совокупностей предложений о реальности; среди этих, контролируемых признаваемыми нами протокольными предложениями, совокупностей мы выбираем определен­ные совокупности на основании внелогических моментов. Где тут прячется утверждаемая Шликом «бессмыслица»?

Упрек Шлика, очевидно, основывается на том, что он ведет речь о «единственной» действительности, которая может быть описана только при помощи одной из несколь­ких несовместимых систем предложений, в то время как мы все же подчеркиваем, что эта формулировка вообще не имеет места в рамках научного языка, но речь идет о том, чтобы выбрать одну из нескольких возможностей.

Ha возражения Twio Фогеля следует заметить, что мы, исходя из нашей точки зрения, допускаем не сколько- угодно систем, но все же больше, чем одну. Я не считаю, что неоплатонизм можно представить как саму по себе не­противоречивую систему, прогнозы которой МОЖНО KOH- тролировать посредством признаваемых нами протоколь­ных предложений. Однако «наша точка зрения» определя­ется все же лишь историческим образом: «физикализм является формой, в которой в наше время осуществляет­ся единая наука» (Neurath. Physikalismus // Scienta, 1931,

S. 303).

Несмотря на серьезные вопросы, поставленные Tmo Фогелем, я все же не вижу каких-либо сомнений, чтобы определять «истинность» протокольного предложения че­рез всю совокупность предложений. Фогель, как кажется, хотел бы, в конечном счете, допустить нечто вроде «ато­марных предложений» или «элементарных предложений» метафизики Витгенштейна, с которой также могла бы быть взаимосвязана метафизика Шлика и «абсолютно дос­товерные», но «не фиксируемые» констатации. «Атомар­ные предложения» должны быть отклонены даже в качест­ве «предельного понятия» [Grenzbegriff]. Хотя мы и можем соотнести с нашими неточными высказываниями наблюде­ния точные математические формулировки, однако допу­щение, что мы должны прийти к точным элементарным предложениям, если будем достаточно проницательными, ведет нас к фикции типа демона Лапласа - абсолютно ме­тафизическое представление. (Ср.: Neurath. Empirische So- ziologie. Wien, 1931, S. 128.) Здесь, опять-таки, имеем мы метафизическое старание противопоставить однозначность «атомарных предложений» или «констатаций» в качестве вечной однозначной реальности колебаниям по-челове­чески убогой науки.

3. «Соответствие действительности»

Шлик считает, что его взгляды о соответствии познания действительности предоставляют нам «абсолютную досто­верность» и «однозначный критерий истины». Оборот «со­ответствие действительности» (С. 366) нельзя употреблять даже как метафору, поскольку мы обсуждаем сами по себе непротиворечивые совокупности предложений, которые все вместе должны до некоторой степени заполнить дыру B нашем мышлении, которая возникла в результате того, что мы отказались от «действительности», от «истинного ми­ра» и других терминов подобного рода.

Конечно, у нас также есть некоторая инстанция, како­вой являются признаваемые нами протокольные предло­жения; однако она не зафиксирована окончательно. Мы не отказываемся от судьи, однако он может быть смещен. «Все предложения о реальности могут быть сведены к оп­ределенному фрагменту из всей массы предложений о ре­альности, а именно, к протокольным предложениям. Про­токольные предложения являются, в рамках системы пред­ложений, последним, к чему мы обращаемся» (.Neurath H Einheitswissenschaft und Psychologie. Wien, l933, S. 6).

Если мы выпишем входящее в вышеупомянутый прото­кол предложение «в комнате находился воспринимаемый Карлом стол» и сопоставим его с протоколом в целом, ко­торый входит в состав науки, то тогда мы можем говорить о чем-то вроде «формулировки о действительности»; в от­личие от «формулировки о сне или галлюцинации», когда мы хотя и принимаем протокол в целом, но не входящее B его состав предложение «в комнате находился восприни­маемый Карлом стол». Для Шлика же, напротив, протокол был бы формулировкой действительности, если он «верно отражает наблюдаемый факт» (С. 361). He ясно, каким об­разом Шлик определяет отдельные понятия и как он может построить синтаксис, который делает возможным это предложение.

Там, где мы говорим, что одна группа предложений вступает в противоречие с другой, Шлик хочет сказать, что она вступает в противоречие с действительностью; что опять-таки является либо предложением о реальности, либо же замаскированным синтаксическим предложением.

B первом случае не определено, что должно означать, что некоторое предложение логически соответствует или не соответствует некоторой вещи. Последовательное осуще­ствление принципа, в соответствии с которым предложе­ние всегда должно логически сравниваться с другим пред­ложением, встречаем мы также и там, где в качестве «кон­трольных предложений», вместо протокольных предложе­ний, используются другие признаваемые предложения (Carl G. Hempel. Beitrage zur Iogischen Analyse des Wahr- scheinlichkeitsbegrifTs. Jena, 1934, S. 52; это также точка зре­ния Поппера). Ведь отказ от того, чтобы, в конечном счете, сравнивать все прогнозы с протокольными предложениями, нельзя соблюсти, не поставив при этом под угрозу эпириче- скую установку. (Такого же мнения придерживается Карнап в: Camap. Logische Syntax der Sprache. Wien, 1934, S. 244, 247, где в духе нашего предложения термин «протокольные предложения» употребляется как равнозначный термину «точно сформулированные предложения наблюдения», а во­все не термину «контрольные предложения».)

B рамках нашего рассмотрения «высказывания сравни­ваются с высказываниями, а вовсе не с “реальностью”, не с “вещами”» (Neurath. Physikalismus // Scienta, 1931. S. 299). Это не означает, что нельзя образовать другие предложения для сравнения, в которых наряду с прежними обозначения­ми предметов входят также и обозначения высказываний. Разумеется, можно, например, сказать: «высказывание рус­ского[137] языка “этот стул имеет четыре ножки” содержит больше слов, чем этот стул имеет ножек», причем это срав­нительное высказывание можно, например, вывести из двух высказываний: «это высказывание содержит 5 слов» и «этот стул имеет четыре ножки». Я думаю, что тем самым устра­няются сомнения, высказанные Тило Фогелем (см. наст, изд.: с. 436). Если формулировать осторожно, то можно вместе c Tmo Фогелем образовать псевдопредложение о реальности («содержательный способ выражения»): «высказывание яв­ляется точно таким же предметом, как и стул», хотя с такой позицией Шлик в общем виде не согласился бы: «Согласно этому пониманию, протокольные предложения должны бы реально иметь место в мире и предшествовать по времени другим реальным процессам, к которым сводится “построе­ние науки”, а также получение знания отдельным индиви­дом». (С. 360) Считает ли Шіик9 что протокольные предло­жения или его «констатации» могли бы когда-либо быть чем- то другим, чем реальные происшествия, или ударение здесь ставится только на «предшествии во времени»?

Термины «предложение», «язык» и т.п. должны быть определены историко-социологически. Это, однако, нико­им образом не препятствует построению логического син­таксиса языка. Требование Фогеля (С. 435^36), что следо­вало бы соблюдать большую точность, когда мы говорим о предложении и языке, полностью совпадает с нашими на­мерениями. Термин «протокольное предложение» принад­лежит к тому же самому виду, что и термины «стул» или «звезда». B логическом отношении протокольное предло­жение можно сравнивать только с другим предложением; однако можно, как мы показали, образовать предложение для сравнения, которое сходным образом сравнивает про­токольное предложение (познание) с действительностью. Шлик9 однако, должен как раз быть привязан к «действи­тельности», поскольку он, так сказать, работает с метафо­рами «обвинитель, обвиняемый, вечный судья», и не заме­чает, что эти метафоры были бы допустимы только тогда, когда бы не он сам выступал в роли всех этих трех персо­нажей, но некое трансцендентное сверхсущество гаранти­ровало бы «истинные предложения о реальном мире». (Ср.: Frank. Das Kausalgesetz und seine Grenzen. Wien, 1932,

S. 258). Для Шлика стремление к познанию «истинного мира» является не только «похвальным» и «здоровым», но, по его мнению, также «проявляется у “релятивистов” и “скептиков”, которые вообще-то привыкли стыдиться тако­го рода проявлений» (С. 356). Кто, однако, придерживается мнения, что «“истинный мир” является бессмысленным сочетанием письменных знаков или звуков, для тех в отка­зе говорить об “истинном” мире не заключается ничего скептического» (Frank. Das Kausalgesetz und seine Grenzen. Wien, 1932, S. 270, 273).

Таким образом, стремление к познанию действительно­сти редуцируется для нас к стремлению привести в соот­ветствие предложения науки с возможно большим числом протокольных высказываний. Это, однако, очень много: тем самым получает свое обоснование эмпиризм. Ибо, если мы «осознанно» [durch EntschluB] придаем протокольным предложениям такой большой вес, что они, в конечном счете, выносят решение относительно прочности теории, то наш «новый сциентизм», несмотря на подчеркивание им логических методов, не отличается от старой программы эмпиризма, которая всего лишь расширяется за счет указа­ния на то, что протокольные предложения также могут быть физикалистскими предложениями. Конечно же, мы пытаемся, там где это возможно, аксиоматизировать науку.

Ho когда Фогель (С. 436) утверждает, что для того, что­бы выявить противоречие, систему необходимо аксиомати­зировать, то он не учитывает, что на практике мы действу­ем гораздо более грубо и в большинстве случаев мы быва­ем рады, когда удается выявить какое-нибудь противоре­чие или достаточно большой ряд соответствий. Именно ис­тория физики показывает нам, что мы часто вполне созна­тельно действуем несовершенным образом. Случается, что временно в двух разных местах до определенной степени успешно применяются две противоречащие друг другу ги­потезы об одном и том же предмете. И все же мы знаем, что в совершенной системе может использоваться только одна гипотеза, которая принимается. Чтобы исключить или при­нять то или иное предложение, нам бывает достаточно не­большого разъяснения. Наше свободное от метафизики рас­смотрение не имеет ничего общего с витгенштейновским понятием смысла, на которое ссылается Фогель. Я не вижу, каким образом из этого несовершенства можно вывести правомочность «поясняющих предложений» Витгенштейна, которые лучше всего обозначить как «доязыковые рассмот­рения доязыковой области» [vorsprachliche Erorterungen uber Vorsprachliches], дабы скрыть их метафизический характер.

У Шлика «действительность» коренится в «собствен­ных» протокольных предложениях. «To обстоятельство, что люди, в общем, гораздо упорнее держатся за свои про­токольные предложения, нежели за чужие, представляет собой простой исторический факт, не имеющий принципи­ального значения для нашего обсуждения» (См. сн. 1 на с. 438: Нейрат. Протокольные предложения. С. 317). Вполне может случиться так, что мы, в силу более продол­жительного опыта, в меньшей степени используем некото­рые собственные протокольные предложения и предпочи­таем те или иные чужие предложения. Ho кто-то может принять решение, никогда не отказываться от собственных протокольных предложений. Само собой разумеется, что мы должны использовать протокольные предложения «о чужих протокольных предложениях», HO они также могут быть подвержены изменению. У Шлика лишь предложения наблюдения являются неприкосновенными. Он считает не­достатком то, что у нас вообще нет никаких неприкосно­венных предложений.

Шлик полагает, что если чужая картина мира не подхо­дит к моим предложениям наблюдения, то я, конечно же, отвергну эту картину мира и скорее буду рассматривать других людей в качестве «грезящих глупцов» (С. 373), чем изменю собственные предложения. Шлик говорит здесь 0 предложениях [высказываниях] «о мире» (С. 372) и не за- мечаеттого, что если ввести достаточное количество вспо­могательных гипотез, эти предложения могут быть приве­дены в соответствие с произвольными предложениями на­блюдения, даже без допущения, что мы якобы имеем дело с грезящими глупцами. Собственно говоря, сложность воз­никнет только тогда, когда мы имеем протокол Карла, «Карл формулирует: Карл чувствует боль», и тут этот Карл должен столкнуться с утверждением, что «не существует никакого Карла и никакого протокола Карла». B этом слу­чае необходимо принять гипотезу, которая объясняет, как другие люди могли прийти к этой формулировке. Конечно же, нельзя допустить, что сам Карл пришел к формулиров­ке, что никакого Карла не существует. Мы отвергаем воз­можность превращения в сон другого человека, ибо никто не хочет быть всего лишь сном, приснившимся другому. Ho эти метафоры показывают нам также, как мало тем са­мым затрагивается наша попытка построить науку как воз­можно более замкнутую систему предложений, и мы все­гда готовы, если необходимо, ее изменить. Никогда также не является завершенной одна область науки, как это счи­тает Шлик (С. 370), все области являются взаимосвязанны­ми и некоторым образом вносят свой вклад во всеобщую незавершенность и неопределенность.

При подчеркивании «собственного» протокола чаще всего не замечают, что свои собственные протоколы, сде­ланные в два разных момента времени, сравнивают друг с другом точно также как и собственный протокол с чужим протоколом, и что поэтому также и Робинзон, до того как появился Пятница, мог осуществлять все те рассмотрения, которые мы осуществили выше. Шлик надеется, по край­ней мере, что он сможет предпочтительным образом трак­товать «констатации» как замену действительности тем, что он приписывает им лишь «моментальную» длитель­ность. Тенденция преодоления трудности путем ее локали­зации в одной-единственной точке встречается нам в про­странственном отношении у Декарта, когда он допуска­ет соприкосновение души и тела в одном-единственном месте - шишковидной железе, или во временном аспекте у Бюхнера, который объявляет дух продуктом мозга, кото­рый сам себя поглощает в момент его производства. Созна­тельно противопоставляя свою позицию такому подходу, я предложил при формулировке протокольных предложений с самого начала вводить понятие длительности, что вполне соответствует физикалистскому рассмотрению. Это, одна­ко, принадлежит к проблемам бихевиористики (психоло­гии), а не логики науки. (Ср.: Neurath. Einheitswissenschaft und Psychologie. Wien, l933, S. 17).

4. «Подлинную констатацию нельзя записать»

Старание Шлика спасти абсолютно надежное познание действительности вновь и вновь вынуждает его оставить область логики и соскользнуть в другую область. Если мы не хотим считать это метафизикой, то мы должны попы­таться истолковать это как фрагмент из шликовой «бихе­виористики познания». Будем исходить из следующей формулировки Шлика: «Психические акты суждения толь­ко тогда кажутся подходящими для того, чтобы служить для обоснования интерсубъективно значимого познания, когда они переведены в некоторое устное или письменное выражение, т.е. в некоторую физическую систему знаков». He совсем ясно, истолковывает ли Шлик акты суждения как последовательности знаков, которые могут быть пере­ведены в некоторую другую последовательность знаков. Столь сильно подчеркиваемая Шлико.м антитеза «психиче- ское»^вненаучными; но мы ведь собрались как раз для того, чтобы содействовать науке, а такая «защита» несколько уводит нас с этого пути.

Даже если окажется, что этим разработкам Шлика нель­зя придать строгого научного значения, то это не затронет научных разработок Шлика. Конечно же, далеко не слу­чайно, что Шлик именно в сомнительных местах обсуж­даемой нами статьи использует телеологические обороты и ведет речь о «миссии», которую должны исполнить столь недолговечные констатации (С. 376). По-видимому, здесь мы встречаем последние остатки взаимосвязанной метафи­зики, после удаления которых нам бы осталось иметь дело лишь с расплывчатыми метафизическими элементами в нашей научной работе, если не принимать во внимание те многочис­ленные заблуждения, которые мы стремимся устранить.

Когда Шлик9 почти в духе западно-восточного дивана в следующих выражениях превозносит «сгорание» и «по­знание» как какое-нибудь «умри и будь»: «Эти мгновения наполнения и сгорания являются самыми существенными. Из них исходит весь свет познания. И именно об источнике этого света спрашивает философ, когда он ищет фундамент всякого знания», то я бы хотел попросту заявить: Мы мо­жем ценить такую лирику, но тот, кто - в согласии со мно­гими другими разработками Шлика - защищает, во имя науки, радикальный физикализм, никоим образом не будет претендовать на то, чтобы быть философом в этом смысле.